Sunbreak

Когда Укун — вместе со следующим по пятам Ночжа — добирается до обозначенного его клоном места, он не находит ничего, кроме разрухи. Клон приводит его к станции железной дороги. Укун следует вдоль по рельсам, пока не находит остановившийся прямо посреди леса поезд. Один из вагонов, близких к носу поезда, буквально разбит: металл скручен и расплавлен так, что сразу понимаешь — на такое способно только небесное пламя. Без сомнений, работа Эрлана. Однако ублюдка нигде не найти — Укун крутит головой, но нигде не видит рожу вояки. Смертные, до смерти напуганные, снуют и взад и вперед, пока машины скорой помощи пробираются до места трагедии по дороге неподалеку от поезда. Но нигде нет Эрлана. ...и пусть Укуну не описать словами какой костью в горле у него сидит эта сволочь, как бы плохо он не знал вояку, за исключением тех немногих моментов ссор, перебранок, или официальных приемов, где Укуну приходилось с ним неохотно любезничать, лишь бы сохранить мир с божествами из Небесных чертогов, — он понимал, что Эрлан не из тех, кто любит молчать. Так что у златошерстного мудреца только один вопрос. ...где божество? Ночжа застывает в воздухе рядом с Укуном и принимается смотреть на восток — туда, куда уходит путь поезда. — Следы ведут туда, — бормочет под нос младшее божество. — ...но я не чувствую его. Укун, я не могу... — он примолкает. Сомнения и беспокойство поселяются внутри, сверкая в глазах, когда он замечает потерянного в догадках Укуна. Укун глухо рычит: — Я разберусь, — говорит он, поиграв желваками в быстром раздумье. Эрлан? Пропал. Поезд? Разрушен. А это значит... — Дай мне минутку, я скоро... не уходи никуда, — он бросает на принца короткий взгляд и устремляет облако ниже, чтобы взглянуть на смертных, которые помогают людям выбраться из разбитого поезда. Он громко свистит, и тут же люди задирают головы вверх. Некоторые смертные уже заметили его и до этого, но сейчас на него смотрит больше народа. Укун глазами проходится по смертным и примечает того, что неподвижно стоит на поврежденном вагоне. Выглядит самым запуганным: низенький, тучный человечек наскоро вытирает со лба пот и силится достать из-под обломков свои драгоценные вещи. Ему не настолько сильно досталось как всем остальным — на нем не видно никаких ран, за исключением небольшой части сгоревшей одежды. Подходит. — Ты! — рявкает на него Укун. Смертный подскакивает и смотрит наверх. Чемодан, который он до этого с усердием собирал, выпрыгивает из рук и падает на ногу, вызывая у толстяка еще один, на этот раз более болезненный, вскрик. — Расскажи, что случилось? — требует от него Укун повелительным тоном, стараясь звучать настолько не угрожающе, насколько возможно. Мужчина, в недоумении, широко раскрывает рот. — Вы... — квакает он. Укун щелкает пальцами. — Нет, — порыкивает он, хлестко ударяя воздух хвостом. — Неа, не начинай. Ты мне, приятель, нужен для этого, — указывает он на разрушенные части вагона, а точнее на раскаленные до белого каления клочья, которые когда-то были металлическим потолком. — Ну! Что случилось? Мужчина, дрожа с головы до пят, трясет головой. — Н-не знаю! — заикается он, слегка вздрагивая, когда Укун недовольно сужает глаза. — Всё было так быстро... пришел парень с оружием, вломился внутрь и поломал поезд. Потом он начал... — он сглатывает, на лицо его постепенно наползает выражение боли. — ...начал сжигать людей. М-мне кажется, он кого-то преследовал... — он дрожит. — Боги... Губы Укуна сжимаются в нитку. Да уж. Что-то ему подсказывает, что больше ему ничего не расскажут... и его совсем не удивляют слова человека. Вернувшись обратно на облаке, он встречает Ночжа и сухо докладывает возбужденному принцу: — Это Эрлан сломал поезд. Ночжа выглядит потрясенным: — Что же он атаковал так безрассудно? Должно быть, что-то рассердило его. Укун лишь пожимает плечами. Он не собирается говорить с ним об этом в ближайшее время. Ночжа порой слишком добр к такому закаленному в битвах вояке, который до кучи соперничает с самим Царем Обезьян. У принца куда больше сострадания, чем в сердце Укуна. — Очень на это надеюсь, — отвечает Укун, смотря вниз на поезд. — Из-за него сгорела, как минимум, горстка людей. Ночжа смотрит на него полными болью глазами. — Мы... нам лучше продолжить. Мы совсем скоро всё выясним, — говорит божество, затем поворачивается и улетает. Укун молча движется следом. Они следуют на восток, вдоль по рельсам, по пятам оставленной божеством магии. Ее легко отыскать: яркая, жаркая, словно утюгом прошедшая по земле — ни с чем не спутаешь лощенную небесную энергию, которая сопровождает Эрлана везде, куда бы он ни пошел. Укуна тошнит от нее... Для него это — зловоние, которое не лучше, а даже хуже самой магии смерти, но сейчас за этим зловонием приходится следовать, так что он плотно сжимает зубы и терпит. Примечательно, что чем дальше они движутся по металлическим рельсам, тем больше магия Эрлана смешивается с какой-то другой... такой, что становится всё гуще и гуще, когда они продвигаются дальше. Магия тени. Магия тени и смерти? Укун наклоняет голову, соображая. Снова он... снова запах этой магии смерти, который напряг его раньше — вот он, здесь, только теперь более слабая, от смешанной с ним теневой магии. Он думает об этом и так добирается до конца следа. Вскоре Ночжа и Укун замечают, что стоят на краю внушительных размеров воронки, которая чуть не разорвала железные рельсы. Ледяные пики выпячены и указывают прямо в небо, сияя под полуденным солнцем. Невзрачный беловатый туман клубится над землей клочками, — это напоминает Укуну об осенних заморозках. Теневая магия оставила здесь следы везде, где только могла, смешавшись с чем-то более сильным... стойкое, недвижимое присутствие магии льда заставляет тело Укуна покрыться мурашками, наводя воспоминания о прошлом, которые он предпочел бы забыть. Великий Мудрец смотрит на ледяные копья и сужает глаза, замечая, как жестко они торчат из земли, словно лезвия. ...если бы он не был уверен в том, что она запечатана сейчас под землей, то Укун бы сказал, что это, без сомнений, ее рук дело. Но ведь она связана, заперта и забыта. Этот осколок прошлого давно канул в лету. Ее место — упоминание на страницах книг об его бесчисленных похождениях. ...как и большинство людей, вставших у него на пути во время Путешествия. Укун смотрит на названного брата. Тот, в свою очередь, молча предупреждает его быть на чеку, когда они ступают в воронку. Туман достает им до бедер и лижет одежду, заставляя хвост Укуна дергаться и подниматься трубой. До чего неприятно-то. Убраться бы отсюда да побыстрее. Его терпение уже давно лопнуло от всей этой погони за призраком. Укун оглядывает местность Золотым Виденьем. Его привлекает чей-то металлический блеск, и он идет к центру воронки. Слышно, как Ночжа парит недалеко от него, голос божества эхом отдается в неестественно безветренном воздухе: — Что это? Укун молчит. Он наклоняется над своей уликой и, разогнав дым рукой, показывает брату значительных размеров лужицу крови рядом со своими ногами. Ночжа ахает от ее вида. Обычный человек не выдержал бы такой огромной потери крови. Укун наклоняется ближе, рассматривая форму брызг — выглядит так, будто кого-то проткнули. Он окунает коготь в лужицу и медленно подносит к лицу, чтобы принюхаться. Холодная... и это с учетом того, что небесная энергия прыгает на его пальце подобно горящему жалу. Это не кровь демона. Он поднимается и мрачно смотрит на принца, показывая свой окровавленный коготь. — Эрлана, — заключает Укун. Глядя на поникшее выражение лица Ночжа, ему становится чуть-чуть, совсем немного жаль за то, какая судьба постигла Эрлана. Укун смотрит обратно на брызги. Часть его озадачена, а более сильная, злорадная часть — старый Сунь Укун, еще не отбывший на Запад — ощущает бессердечный восторг от того, что он видит. Вот она, карма: Эрлан-шэнь решил в одиночку броситься в бой и ожидания оправдались, правда, получилось не то, что хотел небожитель. Подобная рана надолго бы выбила божество из рядов — не убило бы, сам Укун переживал и похуже, но определенно ослабило бы ратного бога. Однако... Убит Эрлан, или жив — неизвестно. — Они сражались с Эрлан-шенем и... выиграли? — не может поверить Ночжа. — Досадно, — говорит Укун так, будто речь идет о погоде. Впрочем, об этом он тоже не очень-то сожалеет. Ночжа даже не утруждает себя поругаться. — Они сильнее, чем мы полагали, — говорит принц вместо этого, осматривая воронку; потом глядит на восток, затем на запад. Сдвинув брови, он бросает взгляд на Укуна: — Здесь два следа. Мудрец оглядывается и действительно: две маленькие полосы ослабленной магии извиваются и ведут прочь из воронки. Одна ощущается холодной и какой-то колючей, словно столбы изо льда, которые их окружают... другая же — смердящая, темная магия смерти. Однако сейчас она кажется более приглушенной, смешенной с другим, более преобладающим над ней следом магии теневой сущности, от которой Укун крепко стискивает челюсти вместе. Она ощущается чем-то знакомым, но нет. Чем-то близким к тому, что он потерял так давно... и всё же, магия тени не такая уж повсеместная. Возможно, Укун просто не в состоянии вспомнить других заклинателей тени. Но... но сердце помнит его энергию, знает ее, как свою собственную. Это не она. Эта другая, она пахнет смертью, ржавчиной, тенями и навевает старые воспоминания, которые давно уже нужно оставить. Укуну не терпится найти этого подражателя, забить его до смерти, принести то, что останется, к воротам Небесных Чертогов, а затем вернуться домой и напиться до чертиков. Желательно какого-нибудь вина-бессмертия, если его удастся урвать по дороге с Небес. За мерзавца, который сжег сад Небесного Императора, Укун просто обязан получить не меньше пары бутылок. — Один от магии смерти, другой — от магии льда, — замечает Ночжа, его голос вытягивает Укуна из удручающих мыслей. — Любопытно. — Помнится, Эрлан говорил, не так давно прошла буря? — хмыкает Укун, призывая облако и улетая вверх из воронки. Чем быстрее он уберется из этого тумана, тем лучше. Он кажется излишне любопытным: буквально залезает под кожу и оседает на кости. Гадость какая. — Это точно связано. — Демон льда? — полагает Ночжа. Мудрец кивает в ответ. — Вероятно, — бормочет Укун, пытаясь лучше прочувствовать магию. Что-то напоминает, но нет. Как будто ответ совсем близко, вертится на его языке, но стоит к нему подойти — и он каждый раз ускользает. Принц смотрит на запад со сжатыми вместе губами. — Я пойду по холодному, — предлагает Ночжа, показывая копьем на восток. — Другой след кажется тебе немного больше знакомым, я прав? — спрашивает юное божество. Укун чувствует, что кивает. В том-то и дело, что кажется знакомым. Раньше Укуну доводилось сталкиваться со многими теневыми демонами — их немного, но они не то, чтобы редкие. По крайней мере, так было до его Путешествия. Был лишь один теневой демон, который запал ему в душу, который запомнился, и чем меньше он думает об этом — о нем — тем вменяемей себя ощущает Укун. — Да, — утробно выдыхает Укун. — Можно и так сказать. Принц, похоже, замечает его поникший настрой и не затягивает: — Тогда решено, — заключает Ночжа и легонько вращает из руки в руку копье. Он глядит на Укуна: — Разделимся и пойдем по следам. Если что-то случится... Укун фыркает, поднимает бровь и бросает на названого брата кривую, слегка чересчур уж с дичинкой, ухмылку. — Что, думаешь, они меня к себе приберут? — заявляет рыжая обезьяна. Ночжа пожимает плечами, мол, кто знает. Укун же в ответ трагично вздыхает и берется за сердце — этого бог упорно не видит. Ночжа вообще прекрасно может чего-то не видеть, если захочет. — Мы ничего не знаем о наших преступниках, — напоминает принц, и да, это вполне справедливо: они ничего не знают о мнимом Укуне — но это не значит, что Мудрец не может одолеть его в честном бою! В конце концов, не многие способны угнаться за полным сил Царем Обезьян. — Они бросили вызов Эрлан-шеню, разобрались с ним и выжили. Мне бы не хотелось потерять тебя, братец, — говорит Ночжа мягким голосом, который слегка отдает беспокойством. Укун просто не может не посюсюкать: — Утю-тю, какой милый... ай! — воркования Укуна заканчиваются, когда тупая сторона бронзового копья легонько приземляется на темя Мудреца. Он, разумеется, давным-давно заметил копье, но решил не двигаться — не когда он уже почти сто лет не видел, как Ночжа усмехается в своей самой что ни на есть недостойной-принца манере. — Мои извинения, — голос Ночжа совсем не звучит так, будто он сожалеет. — Копье соскользнуло. Укун тихонько хихикает. Какая ложь! Наглая и откровенная ложь! Он знает наверняка, что волшебное копье не что иное, как продолжение руки и магии принца, способное парить, летать и возвращаться обратно в ладонь, словно оно само и есть часть Ночжа. Такое оружие не может просто так соскользнуть. Он знает. И Ночжа знает, что он знает. Принц просто дурачится. Вместо того, чтобы уличить его во лжи, Укун лишь фыркает и отворачивается: — Ладно, если что-то найдешь — свяжись со мной через мостик. Я пойду! — заявляет он богу. Ночжа хмыкает и летит вслед за ним, невесомо кружась и взмывая, подобно листве на ветру. — Тебя это тоже касается, Укун, — тепло отвечает принц. — Как я уже говорил, я всегда осторожен. Теперь давай поймаем придурков. Ночжа кивает. — Верно. Божество прощается и уходит, оставляя за собой на голубом небе розоватые искры. Укун провожает его слегка прикрытыми глазами. Он нисколько не сомневается в возможностях принца: бог идет с ним в ногу по мощи и намного быстрее Укуна. Он и сам по себе опытный воин, а за последние века, сколько великий Мудрец его знал, сила Ночжа лишь возросла. Правда, его всё равно не покидает тревога. (Раз они схватили Эрлана, тогда...) Укун благоразумно прислушивается к своему чутью, выдергивает из головы волосок и мягко на него дует. Клон появляется на своем собственном облаке, глядит на него, молча показывает, что понял задачу, и улетает вслед за Третьим Принцем Лотоса. ...то, что Ночжа не знает, ему не повредит. . . . Макак скачет до самого заката солнца. Лампа Теней — настоящий подарок судьбы. Без нее магия была бы слишком истощена, и из теней получилось бы создать что-то много меньше, чем жеребец, который продолжает бухать о землю копытами вплоть до момента, когда Макак решает устроить привал: его ноги начинают сильнее дрожать от натуги, а испещренная ожогами спина — снова пылать. Пришлось уйти дальше железных путей, чтобы не давать Ножча и Царю Обезьян лишних подсказок о том, где его нужно искать. Он снова вернулся назад в безопасность дикой природы, в благодать бесконечного, необъятного леса. Здесь легко затеряться... впрочем, на его счастье, звезды даже спустя много лет остались точно такими же, как во времена его смерти. Макаку не нужна карта, чтобы знать, в каком направлении двигаться — достаточно просто звезд над его головой. Пусть это не самая точная наука, но это всё, что у него сейчас есть. Он знает, куда нужно идти. Ему просто нужно продолжать ехать, пока не встретит пустыню. Семья Быков с ярым усердием защищает свою территорию — Макак поклясться готов, что братец-Бык почует его еще до того, как он проскачет хотя бы километр пустыни. В конце концов, теневой воин был одним из тех, кто помог создать сигнальные барьеры вокруг их обители. Он знает, как что работает. По крайней мере надеется. Велика вероятность, что многие печати уже не работают, и он заблуждает в пустыне. К счастью, на этот случай, у него припасена Лампа Теней. Даже с таким бойким плененным внутри у нее еще достаточно магии, которой можно воспользоваться. Застоявшиеся в тенях несколько сотен лет — целое состояние, они помогают. И всё же, Макак как никто знает: ее запасы не бесконечные. Использовать их придется разумно, ведь, когда они кончатся, Лампа приобретет свой обычный вид. ...от этого справиться с пленником внутри артефакта немного сложнее. Как тот, кто превратил первобытные тени в то, чем они сейчас и являются, Макак знает вдоль и поперек свою Лампу. Он чувствует, когда она на пределе. А значит, он ничтоже сумняшеся может сказать, что Эрлан-шэнь, — даже находясь в полусне, в который его заключила Лампа, — чувствует, как его всего выпивают до дна. Макак не в силах сдержать злорадной улыбки. «Кто слабый теперь, сукин сын?» — ему хочется ядовито расхохотаться богу в лицо. Эрлан-шэнь теперь в его власти — и что это, если не сон. Макаку хочется смеяться от одной только мысли об этом, и рассмеялся бы, не будь здесь его звездочки. Чудесно! Превосходно! Теперь он может делать с богом всё, что захочет, и ему за это ничего не будет. Как же тянет поиздеваться над связанным божеством, до одури тянет. Но Макак себя сдерживает. Не-ет, лучше пусть посидит пока в коробке глухим и слепым. Чем меньше давать священному воину поводов задуматься о своем положении и сломать к чертям Лампу, тем лучше. Кстати о птичках... «Как этот раб вообще отыскал меня?» — думает он, скользя пальцами по гладким, глубоко черным поверхностям стекол. Тени вьются за ними — запертый внутри шторм темной магии, в котором воет и жужжит, словно беспокойная пчелка, какое-то слабенькое, гневное пятнышко молнии. Он не может понять. Каким это образом Лампа попала в руки раба? Существо, обладающее лишь толикой силы Царя Обезьян, украло артефакт прямо из-под носа небесной обезьяны? Быть не может. Макак помнит наверняка, что всегда и везде брал с собой свое творение — оно было с ним даже тогда... когда он сражался с Царем Обезьян. Всё указывает на то, что теперь бывший когда-то демоном бог — и есть нынешний владелец Лампы Теней. И всё же вот она, с ним, без единого признака магии бога на ней. Только Макака. ...значит ли это, что он просто оставил артефакт позади? Может, Лампа была вне его интересов? Недостаточно хороша, чтобы украшать его дом? «Недостаточно хороший трофей?» — шепчет ключ в его голове. Он изо всех сил стиснул челюсти, до боли. Макак четко, как день, помнит огромную библиотеку артефактов золотой обезьяны, которые та собирала во время своих похождений. Каждый раз Укун возвращался, неся с собой всё больше и больше вещей, и каждый раз Макаку приходилось дотошно разбирать эти самые вещи и слушать трепотню Мудреца об его приключениях. Тихо, про себя, Макак размышляет, в какую свалку теперь превратилось хранилище артефактов. Он немедленно поднимает руки и дает себе оплеухи по обеим щекам, силясь отогнать от себя этот поезд из мыслей. «Это меня не касается!» Сейчас он должен сосредоточиться на настоящем... а не зацикливаться на, мать его за ногу, насквозь выгнившем прошлом. «Сейчас надо бы о себе позаботиться, — думает Макак, и его глаза скользят ниже. — Подумать о звездочке». «И своем долге!» — вновь шипит ключ. Туманный, едва различимый шепот тянется по кромкам ушей. (Почему-то сейчас этот голос кажется громче. Уверенней. Тверже.) Макак размышляет о своем долге и над словами раба. Должно быть, Белая Кость заперта где-то там, в Мегаполисе. Даже сейчас Макак чувствует какую-то тягу, странный фоновый гул, который возрос только больше, с тех самых пор как он повстречался с этим рабом. От этого ему не по себе. «Нужно разузнать еще больше», — думает он угрюмо. А до тех пор... он выдыхает и откидывается спиной на каменистую стену пещеры. Его маленькое сокровище шумно похрюкивает у него на коленях, золотой хвостик машет из стороны в сторону, как у раздраженного котенка, когда Макак перехватывает его, устраивая кукольную головку напротив груди, ближе к шее. Коготки погружаются в грязно-бордовую ткань шарфа Макака, легонько цепляются и расслабляются, как только их владелец впадает обратно в сладкую дрему. Макак и сам чувствует, что расслабляется. Так он чувствует теплое дыхание мальчика на своей шее — успокаивающее чувство, такое, что смешивается с родным стуком сердцебиения ребенка, и убаюкивает Макака, заставляя чувствовать себя в безопасности. Он лениво оглядывается вокруг. Повезло, что он нашел эту пещеру — бывшее убежище демона, судя по оставленному хламу в берлоге. Здесь несколько лет уже никто не бывал, если довериться запаху. Оно полуразрушенное, по размерам больше смахивает на кротовую нору с высеченным камнем на почти полностью плоском полу и с углублением под костер в середине. Вход в пещеру изогнутый, заслоняет Макака от внешнего мира и не позволяет дыму костра оставаться внутри. В купе с сигнальными печатями, которые он, благодаря помощи клонов, расставил на вход и по всему периметру снаружи пещеры, последующие пять часов он вне опасности. Достаточно времени, чтобы отдохнуть, накопить сил, а затем — снова седлать теневого жеребца и мчаться в пустыню к владениям сестры. Хотелось бы Макаку создать вместо коня птицу, но у него на это не хватает ни духа, ни магии, чтобы сотворить настолько трудозатратное существо. Представить полет с настоящими перьями занимает куда больше внимания и усидчивости, чем можно представить. Макак определенно не думал, что менять форму будет так сложно, когда его учил этому, когда-то родной ему, царь. Отгоняя прочь от себя эти далекие воспоминания, Макак обращает свои взгляд и внимание обратно на звездочку, завернутую в покрывало, которое ему дала Сяоли. Темно-красная ткань, мягкая и пушистая, усеяна таким количеством защитных заклинаний, что Макак мог бы без всякой опаски бросить одеяло в какой-нибудь крепкий валун и знать — камень расколется первым. Он поднимает руку, которая не прижимает к груди его сына, и принимается гладить ей затылок миниатюрной головки, чувствуя, как тоненькие ребра поднимаются и опускаются под слоем покрывала. Не первый раз Макак охвачен этим чувством щекочущего желудок томления. Он все еще не может поверить в то, что не спит. Всего каких-то два дня назад он был всего лишь распавшаяся по частям тень, изрезанная в преисподней до простой, опустошенной души, которую вернули назад на грешную землю чистым, белым холстом. Макак существовал в Царстве Мертвых ураганом из боли: его разрывали и собирали, снова разрывали и опять собирали, снова и снова, превращая его в нечто жалкое, в нечто пустое... ...пока не пришел холод. А затем ее голос. А затем обещания. А затем ключ... Макак закрывает глаза и медленно выдыхает. ...он не уснет, еще очень не скоро. Он слишком на взводе после нападения Эрлан-шеня, его слишком беспокоят раны на спине, которые рабу не удалось до конца излечить — проклятый небесный огонь! — и особенно его беспокоит то, что за ним идет Сунь Укун. Макак знает его слишком хорошо — он не сулит Макаку ничего хорошего, ничего, если он не доберется до владений семейства Быков как можно скорее. Под защитой брата-Быка он сможет выдохнуть. Укун поколеблется прежде, чем рваться в бой с кем-то равным по силе, с кем-то, кому он еще доверяет. Удача на стороне Макака. И в то же время, пока Макак не добрался туда, он уязвим. «Всего три часа», — решает он и взмахивает свободной рукой в сторону печати на стене рядом с ним. Это не требует много магии: перенастроить круги для печати часов и отрегулировать время, когда печать начнет издавать низкочастотный звук, который доступен только таким же чувствительным, как у Макака, ушам. На его звездочке всё еще стоит печать глухоты, так что никакой шум не потревожит ребенка. Макак не совсем уверен, одарен ли мальчик таким же тонким слухом, как у него. Конечно, слышит он, по крайней мере, лучше, чем Укун, но Макак продолжает задаваться этим вопросом... ...и ответ на него он узнает только тогда, когда малыш подрастет. Мысль о том, как его мальчик становится старше, заставляет желудок сжиматься. Интересно, каким он вырастет? Будет ли его мех становиться темнее с годами, или останется таким же ярким и золотым, как у его божественного родителя? Будет ли он склонен к изящному и тонкому мастерству теневого искусства, или унаследует магическую силу и мощь Великого Мудреца? Макак смотрит в пустоту, вглядываясь в непроглядную тьму пещеры. ...это снова напоминает ему об очень болезненной истине. Он до сих пор не дал своей звездочке имя. ...от этого глаза Макака скользят на печать часов рядом с ним, затем на спящего ребенка у него на руках — невинного и прекрасного по сравнению с уродством внешнего мира. Внезапно он чувствует себя чуточку лучше. Он не может уснуть, но... Да. Это... Это будет превосходное занятие, самое подходящее. Он больше не может надолго откладывать. Решено. Он сделает это. Настало время, когда он даст своей звездочке имя.