Sunbreak

Как назвать сына — никогда до этого он еще не сталкивался с настолько внушающим ужас вопросом. Макак сидит в тишине холодной, темной пещеры и наблюдает за тем, как горят и потрескивают, затухая, угольки его костерка — через пепел едва заметно пробивается лекгооранжевый свет. В нос бьет запах сгорающей древесины, и тот приносит с собой более чем неприятные воспоминания — воспоминания, которые лучше забыть, и картинки, которые лучше стереть. Он вздыхает, закрывает глаза и наклоняет голову ниже, зарываясь носом в золотистую шерсть и вдыхая слабый аромат шампуня и насыщенную приятными запахами смесь земли и топленого молока — это сочетание плотно укрепилось в голове его первобытной натуры, запах его маленькой звездочки. Тотчас, измотанный путник чувствует, как успокаиваются его здорово потрепанные за последние дни нервы. Это только укрепляет решимость. Его маленький принц достоин хорошего имени. Сколько бы боли не приносила одна мысль о нем, но его звездочка рождена не только из ветра, но и из камня. Его отец не только Шестиухий Макак, но и Великий Мудрец, Равный Небу. Макак все еще никак не возьмет в толк — за что вселенная даровала ему такое сокровище. Однако сейчас это уже не кажется важным. Как и любой другой демон, он будет тайно хранить свою звездочку, осчастливливать, держать в тепле, в безопасности от горящих садов и от окутанных вечным летом сказочных гор. Маленький принц его и только его, и не важно, какого цвета мех его звездочки. Макак нашел ее первый. Эта крохотная душа — часть него самого. Его. И Макак даст мальчику прекрасное имя — такое, что подобает царю. …но с чего же начать? Его никогда не стесняло давать вещам имена. На Горе Цветов и Плодов демоны, населявшие легендарную гору, находили в нем один из главных источников забав и веселья: он устраивал для них театр теней, рассказывал на сцене мифы и сказки, которые услышал во время своих небольших путешествий или, бывало, сочинял какие-то сам. Макак знает толк в этом деле — в названиях. …и все же, его сознание сейчас — не больше, чем белый листок. Он легонько съезжает по каменной стенке и морщится: плащ совсем не смягчает поверхность скалистой пещеры. Прошлые владельцы может и сгладили большинство ее острых углов, но камень есть камень. И сейчас этот камень впивается прямо в спину Макака — ту самую, которую Эрлан-шэнь чуть не вскрыл одним взмахом меча. Глаза Макака медленно скользят чуть левее. Лампа рядом с ним невинно поблескивает. Он почти чувствует на себе взгляд крошечной точки света, которая кружится в клубах темноватого марева за черным стеклом и смотрит в упор на него. Руки так и чешутся взять Лампу и хорошенько встряхнуть. Трясти и трясти ее до тех пор, пока не иссякнет вся ярость, а сам он от привкуса дыма не сможет даже дышать. На счастье Эрлана, руки Макака сейчас слишком заняты тем, что прижимают мальчика ближе к себе. Подавляя внутри себя вздох, он сворачивает мысли в более важное русло. Имя. Нужно придумать имя. Нет, пока не фамильное, хотя Макак был бы очень не против дать его мальчику. Люэр — не то, чтобы фамильное имя, — особенно если учесть то, что Макак единственный, кто его носит, а сам он родился из бури, — но это всё, что у него есть, и он надеется, что для его звездочки этого будет достаточно. Более того, Макак не собирается называть ребенка в честь второго родителя. Одна мысль об этом заставляет болезненно сжаться желудок. Это не ощущается плохо, да и нельзя сказать, что так лучше — это кажется просто неправильным. Неправильным после всего, что случилось. — …что-то опять мысли ушли не туда, — боромчет он про себя. Пусть его голос спокоен, но звездочка всё равно слегка ерзает напротив груди. Крошечный хвостик дергается, милая красивая мордочка морщится, а несколько пальчиков легонько подрагивают — от этого Макак застывает и весь подбирается, смотря на ребенка; он поворачивает уши, ловит и запоминает ими сонный полущебет, что издает его дремлющий принц. Его звездочка очень скоро вновь успокаивается, и грудь малыша снова принимается легко подниматься и опускаться напротив сердца Макака. Теневой воин вновь остается наедине сам с собой. Удивительно, но каким-то образом его мысли уплывают далеко от маленькой звездочки, далеко от нависщего над ним рока угрозы, далеко от покинутой кем-то пещеры, и далеко от кошмаров о цепях и леденящего ужаса страха, который притаился где-то в темных уголках подсознания. Вместо них… Он думает о Сяоли. О ее доброте, безрассудстве… о том, как она добровольно, по собственной воле посмела зайти за порог оскверненного дома, в котором, она знала, поселился неизвестный, голодный и потерянный демон. О том, как она узрела Макака во всей его гадкой красе и, не моргнув, предложила ему свои помощь, кров и еду. Он думает об этой крошечной, уязвимой человеческой женщине, которая неизвестно как оказалась для Макака одним из самых странных и упрямых существ за всю его долгую-долгую жизнь. Какой же чудной всё-таки мир. Что это за странная стезя, на которой он оказался. Что еще изменилось? Макак не перестает размышлять. Что еще поменялось? Что еще нового? Кто еще изменился? Его сердце болезненно щемит в груди. Взгляд задерживается на позолоченном мехе его маленькой звездочки — на ребенке, который так близко к нему, что сжимается глотка, а глаза вдруг принимается щипать какое-то незнакомое доселе, странное, утробное чувство, которое медленно ползет ему внутрь и калачиком укладывается где-то в груди. На краткий миг Макаком овладевает тоска. Его разум погружается в воспоминания о фруктовых садах, вечном лете, золотой шерсти и смехе. О дружбе, святой, всеобъемлющей, о связи, что зародилась и с годами только росла и росла, углубляясь и доходя до момента, когда привязанность начинала балансировать на грани стать чем-то другим; пока не появился волшебный браслет и не забрал всё, что было. Макак ведет пальцами по маленькой золотистой копне и вспоминает, как то же самое делал когда-то с другим — с тем, кого так же когда-то холил и лелеял. Веки скользят, закрывая глаза. Уши подергиваются. Где-то в пещере капает крупица воды. Снаружи, в темноте черной ночи, ухают совы. Жучки гудят, улетая вслед за далеким костром. Мыши перебежками мечутся по лесному настилу, сминая под несмышлеными лапками мертвые, засохшие листья. Олени со всей грациозностью петляют между деревьями, и неизменный звук их копыт, ступающих по плодородной земле, эхом отзываются у Макака в ушах. Всё это кажется таким знакомым, и в то же время таким непохожим на прошлое. Некоторые вещи остались, как прежде, вот только их хор изменился: добавились новые голоса, новые инструменты, о которых Макаку только предстоит узнать. Однако не всё изменилось, многое сохранилось таким же, как было далекие сто лет назад — как и тогда, когда Макак последний раз ходил по земле. (Он задается вопросом… если он использует магию, если взаправду поищет, вдруг, он даже сможет услышать гул его сердца.) Макак выпускает вдох, который даже не подозревал, что держал. Он медленно открывает глаза. Смотрит на золотистый мех под своими чудовищными, зачернелыми пальцами. — Сяотянь. Мальчик не отвечает — продолжает спать, счастливый и беззаботный, нетронутый, неотягощенный злом внешнего мира. Макак прижимает к себе, крепко держит и чувствует, как его сын дышит, как бьется сердце и бежит кровь по тоненьким маленьким венкам. Внутри смягчается что-то надломленное. Ему следовало бы не любить это имя. Но он любит. Оно подходит. Его звездный свет. «Мое облачко». «Сяотянь¹». . . . Он знает правду, но, по крайней мере, ему остается признаться в ней только себе. …правда, которая, вновь, уйдет за ним на покой. . . . Следы демона льда ведут далеко. Ночжа метр за метром пролетает над зеленой травой, над реками, озерами, петляет между горами и скалами и наворачивает круги вокруг густых джунглей. Пусть этот демон, кем бы он ни был, умен, но Ночжа не теряет след: чувствует тончайшую нить холодной, жестокой магии, что исчезает в ночном свежем воздухе. Вскоре, теплые леса и горные вершины уходят, уступая место сначала соснам и кустарникам, а затем — бескрайней открытой степи, где нет ни единого дерева. Ночжа останавливается, паря над землей в нескольких метрах, и принимается осматривать окрестности. Копье свободно, но бережно лежит в его левой руке. Серое, белое и вновь серое. Трава мертвая, ни одного движения за километры. Степь сожжена, мертва: видно только песок, гальку и сухие кусты… и всё же, след продолжает вести его еще дальше вперед. Принц продолжает лететь и чем глубже он устремляется в неоглядную степь, тем больше, пропадая, истончается след. Ночжа глядит на запад, где вершины далеких гор, покрытые маревом, лишь чуть-чуть выглядывают за горизонт. Так далеко… как существу только удалось добраться сюда? Откуда такая скорость? Зачем ему понадобилось проходить всю эту ширь бескрайнего поля, если лучше было бы остаться в безопасности коварного леса полного монстров и демонов? Нет. Здесь явно что-то не то. След слабеет и почти пропадает. Становится холодным и в то же время он как-то смешивается со степным воздухом — будто существо пыталось слиться с запахами покаранной пустоши. Ночжа хмурится. Этот демон хитер. Ему не хочется гадать, но всё же… это должен быть демон. Принцу не хочется думать, что это может быть бог. Ведь, будь это бог, Ночжа пришел бы в неумолимую ярость. Можно сколько угодно рассуждать о личности самозванца, но в их случае это ничем не поможет. Так что он отгоняет пока эти мысли и принимается дальше исследовать местность. Нечто вдалеке слева привлекает внимание, и красные глаза устремляются на предмет. Камень, в три раза выше, чем принц, предстает перед ним в нелепом поклоне, защищая своей громадной тенью самое маленькое и неказистое деревце, которое Ночжа когда-либо видел. Божество щурится на камень, осматривая его очертания. Это не камни. Это строение. Ночжа медленно подлетает к нему и кружится вокруг непонятной фигуры. Здание высокое, узкое, полное дыр и вытянутых цилиндров, приделанных к ней. На верхушке одного из цилиндров какой-то старый, лохматый клочок ткани, который небрежно и бурно колышется на потоках ревущего ветра непрощенной степи. Суженными глазами принц замечает каменистые остатки, вероятно, стены. Взгляд Ночжа скользит дальше, и он натыкается на маленькие и не менее необычные, торчащие из-под земли странноватые камни. Принц хмурится. Это не совпадение. Это — место, где кончаются следы самозванца… а значит, должен быть какой-то знак. Решение принимается быстро. Собрав в руку магию, Ночжа направляет ладонь в сторону степи. Эхо раздается в ночной тишине словно гром. Ветры врезаются в сухую, рыхлую землю. Ночжа наблюдает, как слетают щебень и пыль, открывая вековой камень и сгнившее дерево; как обнажается вымощенная брусчаткой дорожка, изящные полу-ограды, кругленький внутренний дворик с замысловатым выцветшим узором мозаики и высокие прямоугольные остатки того, что когда-то было фундаментом. Ошеломленный, Ночжа подлетает, чтобы рассмотреть ближе. Это был дом. «Нет», — думает он, поднимая голову и окидывая взглядом мертвую пожню. Куда ни глянь — везде лишь выпирающие из грязи странные и узкие камни. Столбы. Стены. Все они — полуразрушенные, закопанные под песком времени — едва выглядывают из-под земли в своей жалкой ничтожности. …это не просто дом. «Это чьи-то владения, — постепенно осознает принц вместе с бегущим холодом вдоль позвоночника. — Настоящее царство. Давно забытое и покинутое». Божество глядит на звезды и хмурится, рассматривая созвездия в попытках хотя бы предположить, где находится. Со слегка нарастающим ужасом, он понимает, что не может вспомнить ни одного царства в этих краях. …может, ему просто никогда не рассказывали? «Вполне возможно», — полагает Ночжа. Очень сложно поверить в правдоподобность первой догадки. Принц снижается в поисках других следов магии. Ночжа парит над многочисленными вершинами руин, что выглядывают из бесплодной земли, и обращает всё внимание на зыбкый, угасающий, но еще витающий в воздухе, след ледяной магии таинственного существа. Еще пять километров вглубь степи, и след рассеивается окончательно. Ночжа озирается, ищет и находит всё новые и новые полуразрушенные стены и закопанные в землю колонны. Он ведет глазами и сводит брови, когда замечает, как след вдруг обрывается, не оставляя ни крошки, которой была бы возможность придерживаться. Земля в конце пути, как он успел подметить, бесплодна, со скудной растительностью. Как будто здесь уже кто-то был. Сложив два и два, принц поднимает копье и вращает легендарное оружие по широкой дуге. Магия растет с каждым взмахом копья, а вместе с ней — всё больше выкапываются из-под слоя грязи, открываясь миру, сгнившие доски и кирпичи. Перед глазами появляется небольшая площадка. Кирпичная лестница ведет в недра земли, кончаясь на пороге изящной деревянной двери. Ночжа летит к ней и приземляется напротив грандиозной возвышенности. Он сужает глаза, рассматривая на воротах напоминающий череп рисунок из выцветшей белой краски. Странно. Обнаружив блеклую, едва заметную ниточку магии — магии льда, очень похожей на ту, что он ищет — Ночжа бегло проверяет собственной магией, не расставлены ли в этом месте ловушки, и ударяет копьем многовековое, сгнившее дерево. Медленно, с протяжнейшим и зазвонистым скрипом, который принц когда-либо слышал, древние ворота открылись. Ночжа заглядывает внутрь. Темно. Коридор тянется еще глубже внутрь земли; холодные ветры поднимаются вдоль по ступенькам, дергают за волосы и заставляют принца сжать зубы от кусачего холода, который давит на него в безмолвной угрозе, проверяет на прочность. …занятно. Ночжа, проверяя, окидывает окрестности магией. Ничего. Взглядом принц охватывает просторы степи — подмечает каждый камешек, валун или здание, прежде чем убедиться, что он тут один. Ничего, кроме мертвой травы, камней и стылого курящегося тумана — ни единой души. Он поворачивается и с прищуром осматривает темную дыру мрачного коридора. Свободной рукой Ночжа призывает небольшой огонек, чтобы осветить себе путь. Настороженный, принц входит внутрь. . . . Три часа пролетают совсем незаметно. Рядом что-то начинает шумно гудеть, и ушки-лотосы щелкают, поднимая своего обладателя из полудремы. Макак покусывает мякоть щеки, одной рукой прижимает крепко спящего на груди Сяотяня, другой — тянется в сторону печати часов. Полусонный, он немного шарит ладонью и вскоре разбивает печать недалеко от себя, легко щелкнув когтями. Он аккуратно, стараясь не потревожить мирный сон малыша, поднимается на ноги. После всего, что произошло за последние пару часов, его звездочке нужен отдых. Ребенок кричал и заливался слезами всё то время, пока они скакали верхом на коне, и страх этот был настолько ощутим для Макака, настолько сильно горькие всхлипы вонзались в грудь своими остриями крючков, что он не мог сделать ничего, кроме как ласково убаюкивать сына и ждать, когда закончится душераздирающий крик. Никогда. Макак больше никогда не хочет проходить через это. То, как кричит Сяотянь… он надеется, что больше не услышит его горький плач. Но для того, чтобы это желание было исполнено, теневому воину нужно исполнить все обязанности по опекунству ребенка. Макак должен отнести и мальчика, и себя в безопасность. Сейчас. Поэтому он хватает рюкзак и поспешно призывает клонов, которые являются к нему с легким жужжанием магии. Он тянет за ниточки, придавая им форму, делая их много большим, чем бесформенный сумрак, и они откликаются, дергая за нити в ответ. Убедившись, что клоны идут с информацией — дай благо, хорошей, — Макак быстро, но без торопливости, ловко поправляет самодельную перевязь с узелком, в котором — закутанный и огражденный от всяких опасностей — сидит Сяотянь, и боком укладывает ребенка на грудь. Невероятная вещь: создав ее из полосок плаща, он наложил на нее столько печатей, что такой защищенности обзавидовались бы, наверное, даже боги — на первое время пойдет. Должно пойти. Котомка собрана, магия приглушена, ребенок на руках — Макак выходит за порог пещеры. Он немедленно снимает с пояса Лампу Теней, отпускает артефакт и смотрит, как тот, послушный, но с жаждущей освобождения гудящий магией, следует за рукой. Небесная обезьяна поднимает Лампу в воздух, сжимает руку в кулак и начинает тянуть. Тени под ним клубятся и всё больше сгущаются, наливаются чернотой и закручиваются, обретая резкость очертаний знакомой фигуры. Жеребец с тихим визгом грузно приземляется рядом с Макаком. Потряхивая крупной головой и хвостом, он подходит к Макаку и наблюдает пурпурными глазами за тем, как обезьяна приближается, хватается за бархатистое черное седло, которое сделано из такого же материала, что сам жеребец, и взбирается на его спину. Из морды теневого создания появляются нити, и те, сплетаясь, как шелк, принимают форму узды и поводьев — за последние Макак крепко берется руками. Ему не обязательно говорить, куда нужно идти. Конь — продолжение него самого, клон, и в то же время нечто большее, которым он управляет, дергая за веревочки словно куклу или боевое чудовище, которого Макак выучился создавать как-то давно — дань уважения его боевому обличию. В сборах, Макак чувствует приближение клонов. Он обращает глаза на восток, и они появляются из-за кронов деревьев — мерцающие тени покорно растворяются и собираются вокруг жеребца, присоединяясь к теневому созданию. «Что вы нашли?» — спрашивает он про себя, прислушиваясь к шипению теней вокруг. Магия извивается, мечется, словно дикий зверь в клетке. Макак раскрывает уши, чуть напрягается. Голоса его клонов чувствуются как один, и в то же время их словно тысячи; мелодия шепота не громче свиста деревьев, подхваченных ласковым ветром: «В лесу, в лесу! — шумят расстроенно тени. — Они прячутся от нас, от теней, от наших глаз и ушей! Крадутся в темноте, воображая себя властелинами! Глупцы, охотники, ставят себя выше нас!» Макак внимательно внемлет их шепоту. «Кто охотится?» «Демоны, — извергают тени из себя, как один. — Демоны, полные клыков и полос. Они пахнут местными землями, а земля пахнет ими. Они рыщут и ищут, и грызут, и кусают!» Макак пускает когти в поводья. В голове постепенно устраивается сильная боль. Чудесно. Просто прекрасно… Это не то, что ему сейчас нужно. Конечно, он понимает, что наткнуться в пустыне на территорию демона, особенно по незнанию, — был бы лишь вопрос времени, но как же это злит. Будь Макак полон сил, он бы нисколько не возражал. Но его магия — вещь тонкая, она опирается лишь на ограниченный запас магии, которую хранит в себе Лампа. Так что это… это еще одна боль поверх уже имеющейся кучке затруднительных положений, и самое главное из всех затруднений — Сунь Укун у него на хвосте. По сравнению с этим, низшие демоны уже не такая большая проблема. Что ж… с этим ничего не поделаешь. Макак пускает коня в резвый галоп и продолжает путь на восток с бешеной скоростью. Под покровом ночи, кто знает, может и появится хоть какая надежда. Надежда на то, что удастся затеряться в лесу.