Sunbreak

Чем глубже Ночжа спускается вниз по ступеням, тем больше и больше становится видно, как туманом клубится его собственный выдох. Здесь холодно: мороз сочится вглубь, в его кости, и с ним не справляется даже его магия, превращенная в пламя. Это утробное, застывшее чувство, такое что проникает и держит — полное угроз, неестественное, — и его достаточно, чтобы Ночжа начал жалеть о том, что вообще зашел внутрь этого странного здания. И всё же, он должен исполнить свой долг, он обязан. Принц не может просто взять и повернуть назад тогда, когда ясно, где демон льда пытается спрятаться. ...или, возможно, пытается его туда привести. Он, должно быть, уже в курсе, что Ночжа за ним следует. Или, может, демон просто знает о слежке, но не знает о том, кто следит. Эти... подражатели всегда были на шаг впереди. Исчезновение Эрлан-шеня это доказывает. От мысли о собрате Ночжа крепче сжимает копье. Ему вовсе не хочется докладывать об этом Небесным чертогам. Нефритовый император будет в ярости: при всей своей независимости и обособленности от дворцовых забот, Эрлан-шэнь — могущественное божество и воин Чертогов. К тому же, он — племянник самого Императора. Сила и статус выгодно выделяют его среди всех собратьев-богов. Его потеря для них — тяжелый удар. ...но он должен быть жив. Должен же. Тела Эрлана нигде вокруг не было — Ночжа хватается за это, как за соломинку. Такая огромная потеря крови затормозила бы кого угодно, однако, подобный упадок сил был бы временным. Тяжесть ранений зависела бы от того, как был нанесен удар... и если удар был нанесен без помощи магии, то для такого божества, как Эрлан, залечить раны на месте — сущий пустяк. Но он исчез, а это значит, что самозванцы нашли способ свалить его с ног. Настораживает, очень настораживает. Зачем было проходить через подобные трудности? «Демоны жаждут небесное тело, — напоминает Ночжа про себя. — Желают о нём даже больше, чем о человеческой плоти. И если он жив, если он их заложник... кто знает, как долго они его еще не убьют?» Мысль пугает. И он тихо начинает молиться о том, чтобы на его собрата снизошло милосердие. Затем он избавляет себя от мыслей об Эрлан-шене, и обращает внимание обратно на окружение. Ступеньки, наконец, заканчиваются и ведут в окутанную темнотой комнату. Ночжа поднимает руку с огнем, освящая комнату больше. Она оказывается просторной, квадратной; пол сделан из чего-то, что напоминает полированный, выцветший и огрубевший от времени бледноватый гранит. Громадные белые колонны торчат из стен и изгибаются над головой принца, скрещиваясь в центре потолка. Каждая плитка сложно и красиво украшена, изношенный камень кропотливо испещрен точными и аккуратными вырезами, которые собираются вместе, превращаясь в картину из восхитительных зданий, что тянутся с неба, и священных богов, что нисшествуют сверху на город... и так же в вырезах, насколько хватает глаз, виднеется поле из кучи костей. Ночжа изучает взглядом гравюру, и его очень скоро пронзает догадка. Изображение костей простирается много дальше и шире. Колонны, что поддерживают потолок, изогнуты в форме ребер, а когда принц поднимает руку, чтобы чуть больше осветить потолок, он обнаруживает, что каждый из них кончается тонко отделанным, белесозубастым черепом. Пустые ямы-глазницы голых голов, казалось, все до единого смотрят на него, не упуская из виду, изучают его, рассужают. Ночжа выдыхает и наблюдает за тем, как изо рта, лениво клубясь, вылетает и стремится в верх потолка бледноватый туман. Принц борется с наступающей дрожью. Может, это храм? Богатство деталей: изящные изгибы подпорок на потолке, вырезанная и покрашенная бледно серым, белым и синим картина — всё говорит о том, насколько бурная и едкая у этой комнаты сущность. Демоническая. Неужели местные правители поклонялись чертям? Вероятно. Демоны склонны прятать свой истинный облик от смертных, особенно, если это им выгодно. ...но зачем самозванец привел принца сюда? Было ли здесь его логово? ...виновен ли он в разрухе снаружи? Довел ли он местное царство до разорения, или совершенно низверг его?

...принц....?

Ночжа застывает сразу же, как только голос достигает ушей. Что это было? Он с силой сжимает копье, но остается спокойным, внимательным. Комната тихая, леденящая, мертвая. Но стоит ему напрячь слух, как он снова слышит их шепот. Голоса.

...принц?

...путешественник..?

...бог!

...здесь..?

...в нашем пристанище..?

...такой теплый...

...такой яркий...

...маленький бог..!

...спаси нас..!

...не дай ей-

...она оставит тебя здесь навсегда..! Ночжа вздрагивает. Ему не мерещится. Что-то блестит в далеке. Там, на другом конце комнаты, где многовековой зал открывается навстречу чему-то похожему на коридор с еще одними ступенями, мерцает, приглашающе, бледно голубоватый отсвет. Ночжа сужает глаза. Он призывает свою магию и погружается в мысли, рисуя в голове образ зубастой улыбки и озорных красных глаз. Принц так хорошо знает Великого Мудреца, Равного Небу, что его разуму не приходится долго искать обезьяну, и их сознания связываются. Ночжа открывает глаза, и его губы изгибаются в легкой улыбке, когда видит перед собой освященного золотым светом Укуна, который, сидя на облаке, без сомнений, также преследует свою цель. Великий Мудрец чуть вздрагивает от неожиданной встречи на мостике и обращает глаза на Ночжа, после чего лучезарно ему улыбается. — Ночжа! — радостно щебечет Мудрец. — Как ты там, друг? — Настолько хорошо, насколько возможно, — отвечает Ночжа и немного вздыхает, озираясь вокруг. За окружающим холодом не ощущается магии, не слышно и не видно ни единой ловушки... и всё же, он чувствует, как за ним наблюдают... и судят. — Я выследил место, где вероятно скрывается цель, и оно очень похоже на... храм, в каком-то смысле, — говорит божество. Глаза рассеянно наблюдают за тем, как туман лепится к стенам — бледный, вихрящийся. Он готов поклясться, что различает в нем силуэт. Одна рука там, пара ног здесь и вот уже вырисовываются черты лиц: старых и молодых, с серыми глазами и бело-молочными. Ночжа вздрагивает и моргает... затем призраки исчезают, будто бы спрятались. Но всё еще слышатся их голоса, как шепот движется по громадному залу и заползают к нему прямо в уши. ...еще один..?

...не должен...

...такой теплый...

— Этот храм под землей. Он закопан, — Ночжа запинается на этих словах. Там, в тумане, он замечает очертания еще одного силуэта... маленькое человеческое дитя играет с другим в догонялки. Безобразный, густой туман немедленно выгибается как бы в себя и вновь становится, как до этого, жидким и больше похожим на дымку, но Ночжа не может стереть из своей памяти то, что он видел. — А еще... это... это похоже на древний феодальный город. «И его жители всё еще здесь», — думает он с примесью горькой печали и злости. Ночжа задается вопросом, как долго. Задается вопросом, как много... но больше всего его интересует вопрос — почему. — Древний затерянный город? — спрашивает Укун ровным голосом, который отвлекает принца от мыслей о запертых душах. — Жуть. Что еще? Он завидует своему брату. Укуна совершенно не заботят посторонние вещи, он прекрасно умеет пропускать их мимо себя. Хотелось бы Ночжа быть таким же беспечным... но, как воин Небесных чертогов; как тот, кто проявляет уважение к циклу перерождений; как тот, кто защищает истинный порядок вещей — он не может спокойно смотреть на эти запертые и оставленные под землей несчастные души. От подобной несправедливости, происходящей прямо под носом, внутри него кипит злость. — Кости, — выдыхает Ночжа, поднимая глаза на каменные, украшенные резным орнаментом стены. Краем глаза он замечает, как Укун отрешено сидит на своем облаке. — Много костей и резных черепов... должно быть, это храм, где поклоняются демонам, — добавляет он, вскидывая глаза на голые черепа, которые зубоскалят на него с самых вершин опорных столбов. Туман клубится вокруг вырезанных глазниц, покрытых белой облупленной краской. Ночжа готов поклясться, что видит, как из черепа вылетает рука, легко тянется к нему и, не добравшись, тает как снег. — Будь на чеку, приятель, — Укун необычно спокойный, один его голос заставляет повернуться обратно и удивленно посмотреть на Великого Мудреца. Первое, что замечает Ночжа — его быстро хлещущий хвост. — Логово демонов не то место, куда можно просто войти! И все же, от Ночжа не скрывается, что это — жалкая попытка скрыть от принца собственное беспокойство. ...его братец о чем-то догадывается? — Я осторожен. Не сравнивай меня с собой, братец, — тихо отвечает Ночжа, подлетая ближе к дальнему краю комнаты. Укун сводит брови и хватается за сердце, скорчив гримасу. — Ай! Прямо в сердце! Мне больно, я умираю! Ночжа вздыхает. В самом деле, что еще можно было ожидать от царя? Даже в самых патовых из всех положений Мудрец найдет время, чтобы сострить. Попытка разрядить обстановку или просто вернуть себе хотя бы толику контроля, успокоить себя или вовсе скрыть свои чувства, которые вызывает задание — если бы Ночжа должен был всё это описать, то он назвал бы это просто: словесная судорога. Тем не менее, это дружеское подтрунивание наполняет теплом. — Там впереди еще одна комната. Она уходит еще глубже внутрь. Я пойду. В глазах его брата мелькает сомнение, но Мудрец молчит. Ночжа принимает это как одобрение и скользит вдоль коридора, после чего пролетает мимо огромных арок, сделанных в форме ребер, и спускается вниз по коротким ступеням. Здесь он зажигает огонь, которым освещал себе путь... и ловит себя на том, что застыл от вида содержимого комнаты. Урны. Все они, сколько он видит, чистые, идеально уложены в стройные ряды, стоят в небольших углублениях и покрывают собой каждую стену. Все они сделаны с величину человека, высокие и обветренные, без каких-либо узоров и красок. Они просто... здесь — зловещие декорации, выстроенные вдоль стен большой круглой комнаты, которая возвышается высоко над его головой. В самой середине комнаты на трех коротких ступенях выступает небольшое круглое плато, на котором покоится еще одна урна — более крупная и круглая. И тем не менее она пуста: ее крышка — широкий диск, почти с высоту самого принца — легко наклонившись, опирается на стенку урны. Ночжа смотрит на комнату, на ряды поверх рядов облицованных стен и чувствует, как его начинает мутить. Это погребальные урны. Именно они, без сомнений. Это объясняет тот шепот. Это — место, где заточены тела тех блуждающих душ. Это, должно быть, оно. Это объясняет туман, который курится даже внутри помещения... они не могут упокоиться столько, сколько, возможно, стоят эти урны. Ночжа чувствует тошноту. Кто способен на такую жестокость? Кто мог только подумать о таком ужасе? Отобрать у людей их право на возможную новую жизнь? Так вмешаться в цикл... и при этом скрыться от Небесных чертогов? С нарастающим ужасом, Ночжа насчитывает сотню урн... и он готов поклясться, что в каждой хранятся останки далеко не одного человека. Нет. Здесь, в храме, должно быть тысячи тел... тысячи невинных душ, спрятанных глубоко под землей, скованных, связанных, оставленных украшать логово какого-то демона. ...или всё не так просто? Никакой злой дух не надрывался бы так ради каких-то трофеев. Нет, за этим стоит что-то более подлое. В человеческих душах есть сила. Особенно, если их много. Здесь крепнет холод... как и потусторонний шепот. Смех и всхлипы слышатся отдаленным эхом. Веселье детей, заупокойный плач матерей, крики мужчин... все человеческие, все до боли тихие, но Ночжа может их слышать — он слышит эти несчастные души. — Эй, Ночжа? — Укун говорит громче. Без сомнений, Мудрец заметил его выражение. — Ты притих... в чем дело? Что это за лицо? — повышает голос Укун, и он становится требовательным, с оттенком чего-то сродни беспокойству. Ночжа медленно выдыхает. Он наблюдает за тем, как туман вылетает из его рта — ярко белый и бледный, еще более бледный, чем был. — Люди, — говорит он на выдохе, и пальцы крепко сжимают копье. — В этих... в этих урнах есть души. Людские души, — Ночжа задыхается, сглатывает, и его горло сжимается, когда он приземляется на пол и, оглядываясь, вертит вокруг головой. Подняв глаза, принц видит еще больше урн. Боже, так много урн, еще несчитанное множество тщательно пробитых клеток для этих ни в чем неповинных душ возвышаются над его головой и растворяются в темноте потолка, до которого его пламя не может достать. Принц не хочет знать, насколько здесь высок потолок... сколько здесь на самом деле находится урн. — Люди, демоны... Укун, их так много, — Ночжа слышит, что начинает скулить. — Кто мог сотворить такое? — честит он, разрываясь между гневом и ужасом, горем и беспомощной яростью. — Здесь холодно, — дрожит он, не в силах сдержаться, и удивляется своим ощущениям. Несмотря на волшебное пламя, он чувствует, как нечто впивается в кожу и тяжелым плащом из металла и льда оседает на кости. Укун вздрагивает. — Ночжа, убирайся оттуда, — Мудрец неожиданно рявкает. Ночжа моргает. — Что? Он поворачивается к прозрачному образу своего брата. Глаза Укуна напряженно сужены, а кулаки сжаты так, как если бы, знает Ночжа, тот сжимал посох, не используй он его для заточения Царя Быков. Но что самое главное: Мудрец поворачивает облако и стрелой летит в другом направлении. В направлении, которое легко угадать — если след магии смерти по-прежнему ведет на восток, значит, его брат только что повернул на запад. — Вон! — на этот раз золотая обезьяна шипит, хвост неистово бьется. — Мой клон будет здесь с минуты на минуту, просто выбирайся оттуда, немедленно, — приказывает он таким голосом, что сразу понятно — принц должен делать, что ему говорят. Это не угроза, не обещание, а только приказ. Команда. Как будто Ночжа должен уходить прямо сейчас... как будто другого выбора нет, как будто его и не может быть. У принца даже нет времени злиться на то, что Укун послал за ним нянчиться клона. Не когда его брат говорит таким тоном. — ...что это, по-твоему, может быть? — Ночжа даже не понял, что только что задал вопрос. — Ничего хорошего, — губы Укуна на секунду кривятся и обнажают клыки — не на принца, на что-то другое. Он больше не выглядит спокойным. Он встревожен. Зол. — Сейчас же выбирайся пока не... Золотая обезьяна внезапно исчезла. Ночжа испуган, с его губ срывается слабый вздох. — Укун? — вопрошает он вслух. Принц сосредотачивается, пытается выйти на мостик, но понимает, что он просто не может. — Укун?! — кричит Ночжа так, как будто это поможет вернуть его брата. Ответа нет. Лишь отдаленный смех и чувство растущего холода кружатся вокруг него, отяжеляя ноги. А холод? Он идет слева... прямо из самого центра комнаты. Ночжа медленно поворачивается на ногах. Огромная урна сверкает под огнем его пламени — и это пламя, замечает удивленно Ночжа, начинает уменьшаться и чахнуть. Принц вливает в огонь больше магии, но чувствуется, как он всё увядает, слабо потрескивает и искрится, словно небольшая хлопушка, пока наконец не затухает от порыва внезапного ветра, от которого принц едва стоит на ногах. Поморгав напряженными глазами, которые вдруг резко стали сухими, Ночжа оглядывается по сторонам. Туман гуще, чем был: он покрывает стены и скрывает все урны, убирая прочь эти отвратительные надругательства над могилами. Из дымки исходит слабое ледяное сияние, которое постепенно принимается освещать пространство всей комнаты так, чтобы Ночжа мог лучше видеть происходящее. Потолок всё еще слишком высокий, слишком мрачный и темный, но центр зала заметен уже много лучше, равно как и гигантская урна. Теперь, когда Ночжа отчетливо ее видит, но осознает с каким-то странным ощущением благоговейного страха, что она живописно украшена: округлая, с замысловатыми узорами и цветами, вырезанными на боках. Он ловит себя на том, что не отрывая глаз смотрит на бесчисленное множество выгравированных на керамике распустившихся цветов лотоса, и сглатывает сухим горлом. — Так значит сам Третий Принц Лотоса пожаловал в храм моей госпожи. Щелк. Щелк. Ночжа не двигается. Фигура появляется позади большой урны — иссиня-белые глаза, не моргая, смотрят на него и стремятся залезть прямо в душу. Ночжа делает шаг назад и направляет копье на незнакомца, в то время как существо — это создание — обходит урну по дуге и встает перед ним, голова его так и остается неестественно повернута к принцу, хотя всё его тело — двигается. Это мужчина. Человек. На нем древние доспехи времен феодалов, украшенные и полированные — что-то, что больше подходит светскому обществу Небесных чертогов... или сумрачным недрам самой преисподней. Волосы существа серые и короткие, с прядями белых волос, которые безупречно уложены назад с остальными единым пучком и очерчивают его лицо как корона. Обычный человек, пусть и весьма странноватый. Наверное, встреться с ним Ночжа в другом месте — принц даже не обратил бы на него никакого внимания, если бы... если бы не кукольная неподвижность его лица с застывшей широкой, зубоскальной, кичливой улыбкой, что так источает возбужденное волнение звероловной собаки, которая напряженно сидит на привязи и ждет любой момент, чтобы вырваться. Блеск металла со стороны существа заставляет Ночжа опустить взгляд... и его сердце екает, когда он замечает меч в руке человека. Меч Эрлан-шеня. Клинок больше не окутан сверкающим пламенем, вместо него — глубокий ледяной синий с кружащими вокруг хлопьями снега, а бледный туман, клубами исходящий от небесного металла, медленно наполняет комнату. Несмотря на потухшее пламя, меч всё еще гудит от энергии, небесной энергии — магии, что ощущается холодной, задушенной; магии, что кусает, морозит и сулит верную гибель. Ночжа делает шаг назад и встает в боевую стойку. — Кто ты? — требует он отвечать. Эхо голоса отражается от стен храма. Нет, не храма. Гробницы. Человек — или то, что притворяется человеком — только сильнее тянет улыбку и весь он — восхищенный беспокойством Ночжа, которое принц так отчаянно пытается скрыть. — У меня нет имени, — говорит человек и тонко хихикает, после чего голос становится мягче, более благоговейным. Не менее окрыленный, но куда больше почтительный. — Лишь назначение. Одна лишь судьба, — его ледяные, бледные глаза скользят от Ночжа вверх, на стены, которые покрывает туман, на ряды многочисленных леденящих кровь урн, выставленных по всей комнате. — Судьба, которую мы все разделяем. Ночжа не тратит зря времени — откладывает в сторону этот дикий ответ и снова спрашивает: — Ты тот, кто напал на Небесные чертоги? Существо улыбается — так, будто знает то, чего не знает Ночжа; как если бы принц ненароком обронил какую-то дурацкую шутку. — Ах, так ты думаешь, это было нападение? — острит он в ответ, а улыбка становится всё шире и шире, намного шире той, что способен тянуть человек; его бледная кожа растягивается, и наружу показываются идеальное белые зубы с такими же идеальными серыми, бледными деснами. — Нет-нет, то был всего лишь занятный сюрприз — тот, к которому я не имею ни малейшего отношения. Легкая досада, если угодно... — что-то вспыхивает в глазах человека. Что-то мерзкое. Что-то сулящее. Ночжа почти вздрагивает. — помеха. — Значит, не ты, — бормочет Ночжа. Он слегка наклоняет голову и думает о магии смерти — о следе, за которым Укун полетел. — ...твой сообщник? Человек качает вверх-вниз головой и посмеивается. — ...можно и так сказать, — загадочно отвечает мужчина. Тяжелый вздох полный печали и смирения долгу, покидает его. — Увы, мой добрый принц, как бы ни был наш разговор приятен для меня, но он не входит в планы моей госпожи. Ночжа взводит бровь. — Ха? Не-человек разражается хохотом. — Ты должен быть счастлив! — оживленно звенит он и, подняв свою безоружную руку, принимается размахивать ей по всей комнате, указывая на всё подряд в этом дурном, гнусном месте. — Скоро ты разделишь с ней, нашей госпожой, ее великую судьбу! — восклицает он от чистейшего счастья, и это счастье его — слепое, полное радости — настолько яркое, настолько не подходит по настроению вселяющему ужас храму, что оно рвется на фоне окружающего кошмара. Ночжа оскорбленно кривит губы. — ...Не бывать тому, — говорит и не долго молчит. — И ты это знаешь, — полагает Ночжа. Существо фыркает. — Ох! О нет! Так дело не пойдет, — его глаза скользят в сторону идеальных рядов урн, наполняющих комнату. Глаза загораются больше. — Нет-нет-нет-нет-нет-нет... — он... оно трещит, голос существа ломается, как ломаются сухие и старые кости. — …у нас на тебя совсем другие планы. Принцу не нравится то, как он говорит. Его голос низкий, властный. Ночжа смотрит на ряды урн на стенах и глядит обратно в центр комнаты, на самую большую из них. Он делает шаг назад, сердце в груди стучит всё сильнее. Заметив, куда смотрит принц, существо в образе человека хихикает. Из тумана к нему присоединяются еще голоса. В бледной дымке зажигаются яркие точки: глаза — тысячи глаз пытливо глядят на Ночжа. — Ах, эта? — существо поднимает меч Эрлан-шеня и легко стучит им по стенке громадной урны. Металлический звон меча по керамике гулким эхом раздается в мертвой тишине катакомб. Сердце Ночжа пропускает удар — существо в человеческой коже хихикает. — Эта как раз для тебя. . . . Жеребец под ним хлесткий и громкий: он пробивает могучей грудью кустарник, топчет копытами густую траву и бежит непринужденным галопом — теневое создание несется во всю прыть на восток, в то время как сам Макак глухо и тяжело дышит. Образы деревьев сливаются, проносятся мимо и с каждым часом становятся всё более редкими. Это его успокаивает. Заросли сменяются более сухими и ломкими, что означает только одно. Он уже совсем близко. Скоро Макак наконец вздохнет полной грудью. И всё-таки, зная свою удачу, ему всё еще придется ехать следующую пару часов... …но затем. Затем, совсем скоро, он увидит сестру и ее мужа. Он будет в безопасности уже совсем скоро. Даже Сунь Укун подумает дважды прежде, чем вторгнуться во владения семейства Быков. Если он успеет прежде, чем Мудрец найдет его, — а он должен добраться, должен, иначе его ждет такое, о чем Макак даже думать не хочет — тогда, и только тогда, когда он достигнет крепости, он будет уверен в своей безопасности. Даже если оно всего лишь на время. Макак не дурак — ни он, ни его сестра. Будучи повелителем демонов, Ню Мо-ван держит в руках и силу, и власть, но даже этого недостаточно, чтобы спасти Макака от Небесных чертогов, когда Мудрец выяснит правду и всё им расскажет. Если за ним гонятся Царь Обезьян и Ночжа — два чрезмерно могущественных и одаренных создания... тогда час, когда дом семьи Быков настигнет несчастье — будет лишь вопрос времени, если Макак решит злоупотребить их гостеприимством и останется слишком надолго. Он не может поступить так с Железным Веером. Это будет его, пусть и не долго, укрытие... но, когда он встретится с ними, у теневого воина будет и время, и место, и что самое главное — вменяемость, с которой он сядет и будет обдумывать новые планы. Он покинет страну, это точно — он будет самым последним глупцом если решит, что Небесные чертоги остановятся, когда узнают, что он ушел в другие края, но после — после у него будет целый мир, чтобы спрятаться. Макак и раньше путешествовал: он открыл множество укромных уголков, которые послужат ему хорошим убежищем на несколько лет. Ему придется много бежать, перебегать между различными тайниками, чтобы не рисковать лишний раз... но это может сработать. Должно. Макак не может позволить себе проиграть. Если его поймают, на кону окажется не только одна его жизнь. Макаку отвратительно думать об этом. Это больно. Это злит. Знать, что Царь Обезьян где-то здесь, — его убийца, его некогда друг, его некогда всё, — преследует его, словно шавка Небесных чертогов. Это страшно бьет по его больному рассудку. Он не знает, что он сделает, если откроется правда. «Разве не правильнее будет "когда"? — кружится голос ключа в задворках сознания. — Ты не сможешь вечно бежать, и ты не сможешь всю жизнь отдыхать! До тех пор, пока дышит Великий Мудрец, до тех пор, пока этот мир существует как есть — спасения нет!» «Замолчи», — говорит Макак своей голове. Туман тонко смеется, женский голос вселяется внутрь его тени. «Ты глупец, Люэр Михоу, — шипит ему ласково ключ. — Глупая маленькая обезьяна, глупенький маленький демон. Ни одни глубины земли не укроют тебя от Великого Мудреца. Мы это оба знаем». Макак пропускает голос мимо ушей с натренированной легкостью. Он определенно громче, чем раньше. ...с чего вдруг? В мыслях Макака всплывет тот раб: это пустое, жуткое существо — человеческие кости и плоть танцующие на веревочках. Когда он посмотрел в глаза этого нечто, Макак был способен увидеть того другого, кто смотрит в ответ. Этот раб силен, без сомнений. Не человек, а если он им когда-то и был — сейчас он уже демон, или что-то между. Или что-то похуже. Но прежде всего, он всё-таки кукла. Ее кукла. Она — та, от кого взялся ключ. …есть ли здесь связь? Макаку остается только гадать, насколько она могущественная ледяная колдунья. Она заперта под землей, запечатана Царем Обезьян, если верить ей на слово... и всё же у нее есть силы управлять тем рабом — рабом, который помог ему одолеть Эрлан-шеня. Рабом, который едва ли моргнул от мысли о том, чтобы встретиться с Царем или Принцем. Конечно, сейчас это бесстрашие можно списать на то, что он просто раб, а значит — лишен всяких эмоций, но подобное равнодушие пробирает насквозь. Это магия, и даже двойная. Силы раба чувствуются совсем как ее, что лишь больше доказывает: не-человек — просто продолжение самой демонессы. Тогда, что же есть ключ? И более того... Макак вспоминает и замечает за собой, что дрожит от одних воспоминаний о том, как магия раба просочилась в его кости, чтобы залечить нанесенные Эрлан-шенем раны. ...это было оно? Это — связь? Магия раба каким-то образом усилила ключ?.. Внезапно Макак чувствует, как ключ застывает где-то в затылке. Неужели он прав?..

П О К А Н Е Т , П О Б О Р Н И К

Макак моргает. ...демоны. Да. (Как он и думал, ведь так?) Нужно... Нужно пройти мимо демонов прежде, чем они поймают его. Уши Макака встают торчком, улавливая за километр отголоски быстрого топота вместе с рваными выдохами. «Мы не одни», — прислушавшись к звукам, заключает Макак. Это не животные... слишком быстрые, слишком глухо звучат, эти тяжелые вдохи и выдохи — слишком утробные для дикого зверя. Нет, это определенно демоны. Он гонит и подстегивает жеребца, но с заходящимся сердцем замечает, что звуки только усиливаются. Прищурившись, Макак смотрит назад. До восхода еще много часов: он скачет под покровом темнеющей ночи, и даже луна не подскажет ему приблизительный путь — полнолуние уже прошло. Ничего, кроме бескрайней тьмы. Три пары глаз, голодные, целятся на него из ночной мглы, желают схватить. «Демоны». Он не удивлен. Пусть этот мир для него странный и новый, но некоторые вещи остаются как прежде. Демоны пожирают и людей, и богов, и друг друга, дай им возможность. Люди на вкус — восхитительны, но сила, которую получаешь от кусочка плоти подобного себе существа, не оставит равнодушным ни одного представителя племени демонов. Даже Макак был таким: вся его пища ранее время, до Горы Цветов и Плодов, почти полностью состояла из одних только демонов — достаточно глупых, чтобы попасть в его тени. Он помнит, как затаскивал их туда, а затем связывал жертв нитями сумрака, словно паук, который обматывает в кокон добычу. Как всё тогда было просто. Раздраженный, Макак командует Лампой и нехотя призывает трех клонов. Создания — уродливые тени мартышек — отделяются от тела лошади и с волчьей прытью уносятся в лес. Они шипят и ревут в надежде привлечь к себе внимание демонов. Макак вновь сосредотачивается на своем жеребце и вливает в него больше магии, чтобы ускорить бег. Закончив, он магией проверяет клонов. И тут же чувствует серию звонких хлопков, от которых он, прямо на седле, подпрыгивает. Это значит только одно... развеялись. Макак шипит себе под нос от досады. — Почему, — бормочет он в пустоту и отстегивает от пояса волшебную Лампу. Она гудит у него между пальцев, звенит как от темной, так и от светлой энергии. Как бы ему не хотелось, но, по-видимому, придется использовать силу магического артефакта. Теневой воин нетерпеливо ждет, уши вертятся на голове, как он улавливает звуки несущихся ног позади... и они стремительно приближаются к нему и слева, и справа. Справа от него вспыхивает оранжевый свет — Макак злобно рычит и осыпает выскочившего из леса тигра градом теней в отчаянной попытке уклониться от его нападения. Это чудовище дикое, мощное, со скрюченными когтями, желтыми пронзительными глазами и странными очертаниями, которые делают его больше похожим на человека, нежели на животное, голова его чрезмерно огромна. Оглянувшись назад, Макак замечает в темноте еще пару глаз. Все они желтые. Значит, он правильно догадался. Это стая. Двое тигров слева выскакивают на него из кустов и щелкают зубами перед ногами коня, но промахиваются и не достают до Макака, который в это время отрывает близлежащие тени и обрушивает их, как волну океана, прямо на демонов, оставляя оборотней кувыркаться в чащобы. Еще один появляется справа от него и рычит. Сяотянь приглушенно вскрикивает у него на груди. Макак шипит, собирает магию Лампы и призывает на помощь еще больше клонов. Вопли и вои проносятся между деревьев, стоит бесформенным теням схватить их добычу — этого недостаточно, чтобы убить их, на его стороне нет столько удачи, но Макак, насчитав по крайней мере восемь ударов сердец, надеется хотя бы на то, что потока теневых клонов будет достаточно, чтобы убедить этих тварей уйти... Его уши дергает. Скачут. Слишком близко. Вспышка ужаса проносится в его голове, и он осознает, какую сделал ошибку. Со всеми этими оборотнями, которые нападали на него справа и сзади, он совсем не смотрел на то, что происходит у него слева. Макак вертит головой из стороны в сторону — и оскаленные клыки и желтизна ярких глаз проносятся перед его взглядом, а в ушах вдруг начинают глухо стучать удары девятого сердца. Еще один тигр, белый самец, больше всех остальных, чье тело гудит от энергии, которую он, без сомнений, использовал для того, чтобы долго быть в тишине, подойти незаметно и наброситься на Макака слева. Он замечает взгляд и выражение демона: триумфальный, жадный до крови — вид оборотня пускает по спине оторопь и Макака пронзает вспышка дикого ужаса. Слишком близко. Жеребец немедленно отвечает на его удивление и поспешно бросается в сторону, пока Макаку остается лишь вскрикнуть, когда когти проносятся в воздухе там, где совсем не давно была голова. Злобный оборотень кувыркается в воздухе и по-кошачьи падает вниз... ...затем хватается когтистыми лапами за круп лошади, подтягивает себя ближе и впивается челюстями в ногу Макака. Перед глазами проносятся белые вспышки. По телу прокатывается волна жгучей боли, и ему дерет горло от крика, который раздается по всему лесу. Макак вскидывает руку и его рев превращается в звериную ярость, стоит ему призвать в ладонь теневое копье и направить орудие в тигриный череп — демон замечает это и отцепляется от коня, приземляясь на землю, но даже с лошадью, которая продолжает бежать, и тяжестью, которая тянет демона вниз, он всё еще недостаточно быстр, чтобы полностью избежать нападения. Копье пронзает плечо и глубоко погружается внутрь, и Макак, отпустив оружие, воет, несмотря на все попытки задавить в себе боль. Как жжется! Боги, как оно жжется... боль ползет вдоль по ноге, пульсирует в такт биения сердца. Кости от этого укуса — все в крошку, у Макака не остается сомнений. Он душит внутри себя вой — он ненавидит боль, ненавидит свою уязвимость... ненавидит то, до чего он упал. Сломанная нога путает все его планы... он не сможет ходить до тех пор, пока не срастутся все кости. «С-сука, сука!» Сквозь дымку боли он глядит назад на преследователей. Судя по звукам, они останавливаются — оранжевые огоньки между деревьями затухают и пропадают в темноте, словно видение. Они отступили. Макак будет глупцом, если решит, что демоны больше никогда не вернутся. Они хотят, чтобы он истек кровью. Хотят ослабить его. Они знают, что он сильнее их всех, и это делает его только более желанной добычей для этих поганых охотников, так что они поступают умно. Подвести Макака к самому волоску от гибели, задеть его и оставить раны расти и гноиться, чтобы извести его окончательно. Однако в этой погоне им тоже досталось. Пусть залижут раны. Макак будет готов увидеть их в следующий раз. Он не может просто сидеть и ждать, когда они снова придут, и также у него нет возможности выследить ослабленных оборотней — не когда вслед за ним идет Великий Мудрец, Равный Небу. Нет, Макак выкроет время, чтобы сократить расстояние между ним и пустыней, как можно скорее. «Больше от меня ничего не зависит», — с горечью размышляет Макак и подстегивает теневого коня, вливая в него больше магии. Жеребец встает на дыбы, вспучивается под ним от волны свежей магии, после чего заходится неудержимым галопом — острые копыта разбрасывают по сторонам щебень и землю, пока мощные ноги пробивают себе путь через лес. Макак держится за драгоценную жизнь на спине и силится не обращать внимания на ужасно саднящую боль в очередной раз поврежденной ноге. Сяотянь коротко и любопытно чирикает из клубка обмотанных тряпок. Макак тут же мягко и подбадривающе щебечет в ответ. Он чувствует, как маленькая обезьянка легко ворочается в узелке и вытягивает тонкие ручки из безопасности зачарованной ткани, хватаясь за рубашку Макака. Одной рукой теневой воин отпускает поводья и подносит ее к малышу. Его глаза смотрят на лес впереди, уши вытянуты и напряжены, улавливая новые звуки возможной угрозы, но при этом он не пропускает мимо чувства того, как миниатюрные пальчики обворачиваются вокруг одного его пальца. Это успокаивает внутри него тяжелый грохот в груди. Заставляет ногу меньше саднить. Да. Это всё, что имеет значение. Он должен продолжить бег.