Sunbreak

— Ночжа? Ночжа! НОЧЖА! Укун не может в это поверить. Всё то время, пока он разговаривал с принцем, от слов лед, кости и самого описания логова демонов в нем медленно, но верно нарастало чувство неизбежной беды... глупости, особенно если принимать во внимание и то, что единственное создание, о котором он тут же подумал, заперто далеко на западе — глубоко, надолго и без единого лучика света. Он убежден в этом. По-другому быть просто не может. И всё-таки, в то же мгновение золотая обезьяна чувствует, как связь обрывается, и образ его брата немедленно пропадает. Он больше не может выйти с братом на мостик, и не важно сколько магии на это тратит Укун. В какой-то момент он резко останавливает облако и пытается снова. И снова. И снова. Но он больше не чувствует связи с Ночжа. Как такое возможно... это какая-то шутка? И всё же там, где-то глубоко внутри, он понимает, что это — всего лишь жалкая попытка себя ободрить, скинуть с плеч давящее ощущение ползучего ужаса и успокоить беспокойное сердце, вцепившись в него когтями. Мудрецу не скрыться от правды. Не важно, как громко... не важно, как сильно... он больше не может связаться по мостику с принцем Ночжа. Что-то или кто-то отрезали их друг от друга. Где бы ни был Третий Принц Лотоса, но это точно то место, до которого не достучаться извне. Они загнали божество в самый угол. Он в опасности. Ночжа попался прямо в ловушку... в которую принца привел сам Укун. «Он сказал, это храм, — размышляет Укун, глядя поверх проносящихся мимо бесполезных лесов, гор и больших городов. — Демонический храм... логово. Он вошел прямо внутрь, думая, что во всём разберется». Нечто темное и дикое скребется у него в груди, заставляет без причины обнажить в зверином порыве клыки. Впервые за долгое время Укун чувствует ненависть — жжение — чистейшее желание убивать ползет по его животу и укладывается в глубине раскаленного сердца. Ненависть, которую он долгие годы силился обуздать во время своего Путешествия, загорелась внутри с новой силой. От этого руки сжимаются в кулаки, губы оттягиваются в одичалом оскале, а сам он начинает жалеть, что посоха рядом с ним уже нет. Но ему и не нужен посох, чтобы прикончить того, кто схватил его брата. Укун это знает. «Попадись этот демон мне в руки, и я...» Ему уже не нужно брать след, нет нужды осторожничать и лететь вдоль по дороге — гудящее в далеке волшебство-маячок его клона укажет, куда ему двигаться. И вот, он движется так быстро, как может, и взмывает поверх облаков, чтобы не дать поднявшемуся от его скорости ветру навредить природе под ним. Взгляд Укуна становится всё больше колючим. Но он даже не думает скрывать своей дикости, в то время как сами чары мерцают и чахнут, сменяя ярко-золотой цвет его глаз, который когда-то был у молодого царя, на полученный по собственной глупости раскаленный багровый. Всё внимание Укуна приковано к одному горизонту — к крошечной точке магии, которая, он знает, исходит от клона. «Я скоро приду. Дождись меня, брат». . . . Ночжа понимает: у него большие проблемы. Большие, большие проблемы, такие, что Укун мог бы гордиться им, не будь всё так серьезно. Ночжа внимательно изучает улыбающегося раба и делает глубокий вдох, успокаивая сердце, ум, и готовясь к битве. Вообще-то, чтобы напрячь принца, одних ран недостаточно: чтобы не дать магии Ночжа залечить раны и заново скрепить его плоть, требуется много магии. Только так. Вот почему Укун снова и снова без стыда или страха потерять части тела совершает ужасно опасные вещи — он может легко отрастить любую оторванную ногу или руку. Но в руках у раба меч Эрлан-шеня. Не похожий ни на какой другой, небесный клинок — тот, что так идет воинственному богу, который встретился с Сунь Укуном почти на равных. С этим у раба более чем достаточно сил прикончить его. Не может быть, чтобы... чтобы это создание было так же могущественно, как он, или Сунь Укун — они бы наверняка слышали о таком могущественном владыке демонов, — но сражаться с неизвестным в его собственном логове, с человеческими душами, поддерживающих своего хозяина, — в такой ситуации на победу может рассчитывать только глупец. Поэтому Ночжа отпрыгивает назад и не спускает глаз со всё еще улыбчивого раба — он даже не шевелится, когда принц взлетает, кружится вокруг и, как только отходит на безопасное расстояние, мчится к двери... Туман опускается перед ним, как вуаль — плотный, почти осязаемый, он встает у него на пути, и Ночжа едва не врезается в стену из дыма. Маленькие огоньки сверкают на него из тумана, звонкий смех и плач эхом отражаются у принца в ушах. — Почему ты хочешь сбежать? — спрашивает его человек и тон его удивленный, хотя сам голос надломленный, полный истеричного тонкого смеха и лжи, от которых Ночжа — принц, встречавшийся лицом к лицу со столькими богами и демонами — ощущает сильную тревогу. Ночжа поворачивается и видит, как раб делает вперед еще пару шагов. Улыбка тянется на губах существа так сильно, что его кожа белеет, как будто вот-вот треснет. Существо в человеческой коже хихикает, поднимает меч и чуть ли не благоговейно ведет по лезвию клинка одним необычайно тонким пальцем. Ночжа наблюдает, как мороз, словно карпы в пруду, вьется и клубится под перстом раба. Похоже, его впечатляет оружие, а точнее — покрывающий поверхность клинка живой лед. Из порочного лезвия сочится туман, кружит над головой существа, и на краткий миг принцу видится в тумане неотрывно следящий за ним голый череп. Ночжа моргает — череп уходит. И остается один только мерзкий, пропитанный насквозь томящимися бедными душами, нечистый туман, который всё кружится вокруг до сих пор ухмыляющегося, наводящего ужас раба. — Ваша светлость, разве вас не трогает наше радушие? Ночжа сужает глаза. — Что ты сделал с Эрлан-шенем? — принц требует от него ответов и грубо выплевывает вопрос, который так и вертелся на кончике языка. Раб хохочет под нос — его улыбка уходит, выражение лица сменяется чем-то более ласковым, более теплым. Он выпячивает грудь и кажется гордым. — Я? — существо почти что щебечет, голос становится слащавым, торжественно-восхищенным. — Нет, о нет! Я ничего не делал! — раб протяжно мурлычет и тянет слова. — Ну, разве что немного вонзил нож в сердце этого напыщенного божка... — Ночжа потрясенно вздыхает, на что раб, по-видимому, не обращает внимания, а лишь поднимает лежащий до этого на лезвии палец — так, словно его голову осенила блестящая мысль. — Но! У меня его с собой нет. Он теперь питомец моей госпожи. Ночжа замирает. Госпожи? Постойте. — Питомец?! — возмущается он и чересчур высоко поднимает голос, который эхом проносится по всему залу. Туман тонко хихикает. (Принцу чудится, будто ему слышится потерянный в тумане всхлип или два.) Раб даже не думает двигаться с места, выражение лица всё такое же дикое, а улыбка хихикающая, застывшая и неподвижная, как ледяная плита... затем голова существа резко, почти как тряпичная кукла, опускается вниз, затем снова вверх, и снова вниз. Он кивает, словно машина. Ночжа даже слышит, как у раба хрустят позвонки. Подобное поведение убивает всякое желание кричать на этого человека. — Да, да! — счастливо восклицает создание. — Моя госпожа оказала ему великую честь стоять на ее стороне! — говорит он, и глаза раба морщатся от того, как сильно он улыбается. Ночжа размышляет над словами раба. Он явно не в здравом уме... принц должен этим как-то воспользоваться — слабость, которая сыграет в его пользу. Если всё пройдет, как положено, то Ночжа вытянет из этого мерзкого создания столько информации, сколько получится. Ввязываться в бой не проблема, вот только принцу не нравится, как раб спокоен. Твердый и уверенный, он держится так, будто перед ним вовсе не стоит один из самых могущественных богов Небесных Чертогов. По правде, раб по ощущениям довольно силен: Ночжа чувствует, как магия сочится из тела мужчины — такая же пугающая и холодная, как и туман, обволакивающий зал, и настолько схожая с ним по мощи и духу, что Ночжа с трудом отличает одного от другого. Если подумать, раб и туман могут быть одним и тем же созданием. Может, раб и не настолько силен, но у него точно спрятан какой-то трюк в рукаве. Он знал, что Ночжа придет именно за ним. Он подготовлен, еще и с мечом Эрлан-шеня — мечом, созданным защищать Небесные Чертоги, выплавленный и выкованный истинными божествами-покровителями кузнечного ремесла священный металл. Этот клинок стои́т выше большинства оружий Небесных Чертогов. Меч, подходящий самому богу-воину. Клинок призван усмирять любого противника: демонов, людей, тех, кто находится по середине... или тех, кто стоит выше. О чем здесь еще говорить? Меч-убийца богов. Принц взвешивает эту истину у себя в голове, озабоченный, раздираемый противоречиями. Меч всё меняет. Если Ночжа хочет выиграть, из рук раба необходимо вырвать клинок... но то, что раб знал о приходе Ночжа только больше выбивает из колеи. Принц не знает, как с этим справиться... одному. Неразумно ввязываться в подобную битву — Ночжа признаёт. Значит, он будет оттягивать время. Оттягивать и собирать по крупицам всевозможные сведения. Пусть этот раб или его... госпожа... говорит с принцем через свою марионетку, пусть ее эго предаст ее. Пусть она расскажет чересчур много, поверив, что тумана и меча будет достаточно, чтобы прикончить Ночжа и присвоить себе его душу и магию. Укун сказал, что его клон уже рядом... значит, его названный брат точно знает, где он сейчас. Ночжа просто должен растянуть разговор до тех пор, пока не придет Укун. Раб ждал Принца Лотоса, а не Великого Мудреца, Равного Небу. С ними двумя ему уже точно не справиться, и не важно какую уловку припасло это создание. В этом у принца не остается сомнений. — Ты лжешь, — обвиняет Ночжа. — Эрлан-шэнь ни за что бы не предал Небесные Чертоги. От этого несогласия раб возбужден еще больше. — Уж поверьте мне, ваша светлость! Он получил великое благословение моей госпожи! — воркует он, кружащая голову мягкость голоса выбивает бога из колеи. — И ты пойдешь вслед за ним! Пора понять, что он... — От госпожи, которой здесь нет? — отвечает с полу-усмешкой Ночжа. Стоит пробовать. Может, удастся разболтать на откровения этого раба. — Если она приветствовала Эрлан-шеня лично, почему ее до сих пор нет? Человеческое лицо дергается. Его улыбка, эта дурацкая улыбка, исчезает на один краткий миг. Он длится не больше взмаха крыльев колибри, и всё же Ночжа удается заглянуть чуточку глубже — уловить нечто злое, нечто встревоженное, нечто подлое и абсолютно бессовестное, нечто такое, что заставляет эту... эту игрушку танцевать на веревочках. Судя по всему, это нечто и есть его госпожа. Является ли она источником магии смерти, или очередной пешкой на шахматной доске — Ночжа полагает, последнее. Говорить больше не о чем, и Ночжа крутит вихрем копье, пуская в ход свою магию, и с яростью замечает, как тяжело лежит в руке дорогое оружие. Такое чувство, будто комната вытягивает из его тела всё волшебство, иссушает его — это осознание наполняет принца смесью тревоги и гнева. Нужно было быть осторожнее, Ночжа понимает. Он пошел на такой риск, был так осторожен и всё равно попался в ловушку. Ночжа не сомневается: он сильнее раба... но туман? Пленные души в клетках чудовища? Пусть это и не значит, что преимущество полностью склоняется в пользу раба, но оно, безусловно, огромное. «Он и его госпожа еще пожалеют, что заперли меня здесь», — думает со всей серьезностью принц. Раб стоит перед ним неподвижный, как статуя. Голова его медленно наклоняется ровно на сорок пять градусов влево. Правый глаз дергается. Души шепчутся где-то за спинами. Проходит миг тишины. Затем раб бросается к принцу с ослепительной скоростью. Глаза у Ночжа тут же распахиваются. Он успевает вовремя вскинуть копье и едва ловит проклятый меч на конец-полумесяц. Огненные колеса ревут под ногами, пламя лижет каменный пол, а сам он силится отразить мощный удар, чтобы не угодить в туманную стену. А он силен! Ночжа чувствует, как руки дрожат от натуги удерживать от себя удар и клинок. Он смотрит вверх на раба и видит, как тот, с застывшим лицом восковой статуи, улыбается прямо в ответ. Что-то возгорается в сердце Ночжа, и бог начинает рычать, сильнее воспламеняя огонь в колесе под левой ногой и используя этот внезапный порыв, чтобы ударить зверя коленом в живот. Раб не издает ни малейшего звука боли, когда он отлетает назад и катится по каменистому полу древнего храма. Ночжа летит за ним и с грозным видом наблюдает, как человеческое существо плавно перекатывается на ноги, затем, используя скорость, подтягивается и, не давая пронзить свое горло, ныряет в сторону от копья. — Близко! — звонко кричит он Ночжа, в то время как бог, преследуя раба, кружится вокруг зала. Пламя лижет и окрашивает в черный вековой камень. — Но недостаточно близко! Ночжа, спасая голову, низко пригибается под проклятым мечом и приземляется на пол; прижимает руку к земле, кружится своими колёсами и ударяет копьем о ноги раба с такой силой, что по залу, вдоль стен, разносится эхо жуткого треска. Ни боль, ни удивление не стирают улыбку раба — он падает набок, лицо его неподвижно. Ночжа взмывает вверх, как звезда, отбрасывая копье за спину, меняет хват и, достигнув нужной ему высоты, пикирует вниз — копье направлено в грудь существа. — Всё кончено! — ревет Третий Принц Лотоса. Раб смотрит наверх и подмигивает. Комната освещается синим. Ночжа в удивлении округляет глаза... и спустя миг его копье, сотрясая весь зал, с громовым звоном ударяется об каменный пол — туда, где должно было быть сердце раба. Но здесь ничего нет. От силы удара туман немного развеялся, но, когда Ночжа оборачивается и ищет вокруг след раба, он ничего не находит. Туман кружится над ним, покачивается и плачет, растворяясь где-то у него за спиной, — напоминает принцу, чем является этот туман. Эта дымка такая же неестественная, как и противник Ночжа: оба источают холодную магию смерти, которая копошится где-то внутри, которая заразна в своей нужде вытягивать из тела энергию. Принц не может учуять раба — и человек это знает; стоит Ночжа крепко сжать зубы, как уши улавливают бегущий вдоль по туману смех существа. Не мешкая, принц выдергивает из пола копье и, взмахнув им по дуге, посылает куски щебня прямо в густую дымку. Копье вызывает ураган и туман, кружась в водовороте, отступает назад. Ночжа смотрит, как оружие с размаху врезается в стену зала, словно толща воды... после чего притяжение тянет копье вниз, медленно возвращая обратно Ночжа. На краткий миг ему видится, будто в тумане появляются чьи-то смутные очертания: не просто лица — тела, люди... идущие навстречу к нему, бледные огоньки сияют на месте их глаз. Лица их настолько расплывчатые, настолько неясные, что нельзя прочитать эмоции их выражений, но то, как они смотрят на принца, рождает внутри божества вспышку негодования и беспомощной ярости, которые проносятся вдоль по всему телу Ночжа. Он так увлекся, что чуть не пропустил, как справа от него хлопает и развивается на ветру клочок ткани. Легкий свист металла об камень, острое чувство совершенной ошибки... ...и вот Ночжа уже спешно вихрится вокруг, едва успевая вовремя схватить за рукоятку копье. Перед глазами мелькают белые и синие вспышки — и вот он уже стоит на земле, ноги дрожат от усилий выдержать напор нападения... смотрит в упор на зацепившийся за копье меч, на безумную улыбку раба и на медленно растущий холод в его левом боку. Ночжа потихоньку приходит в себя, глаза опускаются вниз: посмотреть куда именно приземлился кончик меча. Зачарованный клинок соскальзывает с рукоятки копья и ударяет Принца Лотоса в бок, рассекая броню, словно шелк. Холод сочится вглубь кожи, ложится на кости, ползет вдоль позвоночника и наполняет уши эхом блеклого шепота. Из принца вырывается грубый выдох, и звук переходит в задушенный скрежет, когда он замечает, как знакомый голубоватый туман клубится из рта. Приторможенный хохот заставляет поднять глаза вверх, и Ночжа встречается взглядом с чистейшими бело-голубыми глазами раба. Его выражение лица чуть смягчается, в едва заметных зрачках плещется удивление. Первый признак эмоции, помимо невменяемого восторга, который заметил Ночжа. — Прислушайся к ее голосу, маленький принц, — воркует раб полным почтения голосом. — Это самый прекрасный голос из всех. Ночжа вздрагивает.

В П У С Т И М Е Н Я

Мир разражается пламенем. . . . Ночь скоро кончится. Макак скачет верхом ровно до тех пор, пока теневое создание под ним не сгибается и не принимается падать, отправляя его вниз на лесную подстилку. Вымотанный, в полубреду, он даже не думает приглушить в себе пронзительный стон, когда приземляется на бок и по наитию сворачивается вокруг своего дорогого сокровища, чтобы хоть как-то смягчить удар от падения. Сяотянь, взволнованный его болью, дрожит и трясется всем своим маленьким тельцем в руках у Макака, пока сам он лежит, едва шевелится, и, уставившись поверх деревьев над своей головой, судорожно шевелит мозгами. Нога жжется, как сволочь. Острая, до бела раскаленная боль душит его и вгрызается в плоть — не иначе, верный признак заразы. Ни с чем не сравнимая боль пронзает его тело насквозь. Спасают лишь нарастающие крики Сяотяня, который в очередной раз впутан в проблемы Макака. Он не чувствует ничего кроме грызущего совесть стыда за собственную неудачу, когда с мучениями доползает до ближайшего старого дерева и, приподнявшись, опирается о его ствол спиной. Сяотянь напротив него изгибается и, кажется, хочет размотаться из тряпок — маленькие ручки сжимаются в кулачки, и мальчик машет ими перед Макаком, который в это время изо всех сил пытается сдерживать его детские нападки и крики. Милая мордочка, вся раскрасневшаяся от натуги, принимается морщится; из уголков золотистых глаз вот-вот потекут слезы. Это зрелище пронзает Макака насквозь. — Не бойся, мой птенчик, — пытается он утешать. Ему ненавистно то, как звучит его голос — торопливый, полный боли, задушенный. — Чш-ш-ш, всё хорошо, — шепчет Макак и наклоняется, чтобы нежно поцеловать в макушку свою милую звездочку. Плачь малыша звучит приглушенно, но всё еще никуда не уходит. — Я в порядке, — бормочет он ему в завитки и прикрывает глаза, когда видит, как знакомо скручиваются и откидываются назад маленькие лотосовидные ушки. Сяотянь очень напуган. Макак не винит его. Стыд от осознания того, что его сын так истощен и напуган от всего путешествия, ложится на тело свинцом, грозясь утопить. Он не заслуживает называться родителем... Хруст. Уловив посторонние звуки, все шесть ушей дергаются. Ветка сломалась. Макак сужает единственный видящий глаз и глухо утробно рычит, щерясь на силуэты между деревьями. Сяотянь на его груди замирает и шмыгает носом. Макак хочет утешить его, правда хочет, но он не смеет отвести глаз от выступающих из леса фигур — множество других желтых глаз наблюдают за ним из теней. Белый тигр всё еще жив. — Ни с места, — шипит Макак и скалит на него зубы, когда тот встает — кости смещаются, мех укорачивается, когтистые лапы превращаются в когтистые ноги, а шерсть на нем становится тканью. Теперь перед обезьяной стоит человек — бледная кожа его испещрена черными полосами, а само тело едва прикрывает длинная мешковатого вида рубашка. Величественное лицо покрыто глубокими морщинами и увенчано косматой гривой отросших и взъерошенных белых волос. Светлый хвост позади тигра жестко хлестает. Желтые глаза, всё такие же неестественно яркие, броские, выдающие его бесовскую натуру, глядят на него сверху вниз. По плечу его стекает засохшая кровь, отмечая место, куда совсем недавно ударил Макак. Кажется, тигр уже не обращает на рану никакого внимания. Вероятно, оборотень уже закрыл порез своей магией, оставив на месте ранения одну только кровь. «Крепкий же демон», — едко отмечает Макак. Тигр внимательно смотрит на него, оценивает. Глаза сверкают, как тусклые светлячки в темноте. — Неразумное создание, — провозглашает он нараспев. Голос его жесткий, как гравий. Старая тварь. — Ты вторгся на нашу территорию, и еще смеешь выдвигать какие-то требования. Макак поднимает голову вверх — уши слегка подергиваются, когда он улавливает поблизости несколько биений сердец. В отличии от белого тигра, они совсем не умеют скрываться: Макак слышит, как молодые оборотни медленно окружают его со всех сторон, запирая в кольцо. Мысли проносятся в голове с бешеной скоростью. — Я просто проезжал мимо, — отвечает спокойно Макак, весь напряженный, мысли сменяются одна за другой. Ему едва хватает магии, чтобы дышать — что уж говорить о лечении несчастной ноги. Всё что у него осталось — одна только Лампа, и запас теневой магии в ней не бесконечный. Нужно оставить артефакт для него. У Макака было время подумать над тем, как справиться с его бывшим царем, пока гнал жеребца. Пусть его идея в лучшем случае просто опасна, но это — лучшее, что у него есть. Ему нужна магия... иначе он не успеет добраться до владений семейства Быков. Эта Лампа — его единственное спасение от Великого Мудреца, Равного Небу. Но... Тигр медленно наклоняет голову, рассматривая его с легким презрением. — Проезжал мимо. — Уши щелкают. Тигровый хвост качается из стороны в сторону. — Хах. Ты потерял право жить в тот самый момент, когда решил убежать. Жалкое создание. Добыча, — грозит старый демон. — Тебе не по зубам такая добыча, — тут же отвечает Макак, надеясь, что оборотень почует намек. — Риск охоты, — ровно ответствует тигр. Взгляд на лице выдает его голод. Макаку вовсе не нужен второй видящий глаз, чтобы заметить, как его руки и ноги сворачиваются в клубок под белой одеждой — готовится кинуться к горлу. — Опасная добыча приходит и уходит, — говорит оборотень и скользит глазами к узелку в руках у Макака. — Частенько награда стоит того. Макак чувствует, как по телу прокатывается огонек раскаленной добела ярости, когда он связывает всё воедино. Демоны пожирают демонов. Так было исстари и, кажется, мало что изменилось. Значит, какие-то вещи в их природе остались, как есть. Дитя демона? Это деликатес. В один миг... Эта его мысль, этот его отчаянный план в голове у Макака? Лучший из лучших. Либо он, либо они. Он найдет другой способ с ним разобраться. Глубоко внутри Макак знает, что уже принял решение — в тот самый момент, когда тигр кинул голодный взгляд в сторону его маленькой звездочки. Может, Макак и не лучший опекун, но он воин. Он был тенью царя, его наемным убийцей — его полководцем во всех отношениях. У Сунь Укуна было от кого научиться жестокости. Ухмылка тянется по губам воина тени и превращается в хищный оскал, из-за которого тигр перед ним застывает. Остальные демоны, которые до этого, готовые броситься на него своими когтями, только начали выходить из-за деревьев, также остановились при виде улыбки Макака. Макак не видит своего выражения, но он надеется, что оно их пугает. Он надеется, оно так же уродливо, как его шрам на лице — так же уродливо, как его черный мех. Он надеется, оно — предвестник их грядущей беды. — Добыча? — произносит он нараспев. Голос поднимается и звонко хрустит. — Добыча, — хихикает он и слышит, как Сяотянь у него на груди глухо хнычет — это лишь подливает масла в огонь, загоняет нож еще глубже; а прекрасное осознание того, что именно тигр собрался делать с его дорогой сердцу звездочкой, пошатнуло мир окончательно. Его бросает то в жар. То в холод. Он потихоньку звереет. — Хи. Хи-хи-хи-хи. — Макак с трудом глотает воздух от боли, и всё же не в силах сдержать рвущегося с губ ненормального смеха. Даже для себя самого он звучит обезумевшим. Сломленным. Звенящим, с нотками легкого сумасшествия в перемешку с подавленными звуками ужаса, которые издает Сяотянь. Белый тигр не двигается. Оборотни вокруг него остановились совсем и не решаются подойти ближе — всем своим видом они показывают, как напуганы, их тела кричат о тревоге. Белый тигр не выдает своего настроения, но в глазах у него что-то мелькает. Страх. Опасение. Осознание того, что это может оказаться ловушкой. — Над чем ты смеешься, мертвец? — наконец-то шипит он. Макак, смееясь, берет Лампу свободной ладонью, а другой — держит Сяотяня поближе к груди, не давая малышу двинуться... не давая увидеть того, что он собирается сделать. Когда тигр перед ним замирает, а Лампа — с запертой под стеклом единственной точкой золотистого света посреди пульсирующей пурпурной бури — начинает ярче сиять, Макак скалит клыки, улыбается и произносит, исполненный чувством злорадной победы: — Твоей смертью. Луг озаряет фиолетовый свет. Магия смерти и тени заполняет собой тигриный рассудок, и они, пораженные ее количеством, отступают назад. В глазах белого тигра медленно выступают сомнения, и Макак смеется над ним. Они пересекаются взглядами, и воин скалит клыки в жестокой улыбке. С каким неподдельным страхом в глазах старый демон глядит на него — Макак почти дрожит от восторга. Как же ему хочется, дай силы, от души рассмеяться. Старый? Насколько старый? Это не важно. Он до смешного беспомощен. Этот оборотень, вероятно, даже не чета возрасту Люэра, ему, Шестиухому — тени Царя Обезьян. Будь Макак полон сил — их первая встреча была бы последней. Он бы перешагнул через их холодные трупы и сплясал на останках, ломая кости и плоть под ногами. Этот демон ничто, и сейчас ему предстоит узнать, как сильно он просчитался в этой охоте. — Опасная добыча, значит, так ты меня назвал? — с наслаждением упрекает Макак. Перед его взглядом танцуют синие вспышки. По жилам проносятся холод и бурлящая кровь. Воспоминания о горящей горе и криках прóклятых душ отдаются в ушах диким гулом. Но только вместо того, чтобы утянуть его вниз за собой, они проносятся в голове чем-то легким, красивым, полным истинного наслаждения. Каким же сейчас это кажется правильным... (...вот

это

судьба?)

— Тогда тебе больше годится имя Безмозглый охотник. За твою алчность, твою жажду плоти, за твое эго, которое сотрет с лица земли всё, чем ты дорожишь. Тени сгущаются. Тигры делают еще шаг назад. Те, кто поменьше, разворачиваются и убегают в подлесок. Белый тигр теперь не на шутку напуган. Макак не знает, что конкретно он читает в его глазах, но искренне надеется, что это обещание смерти. — Беги, киска, беги, — глумится он, когда Лампа издает легкий колокольчатый звон. — Укрась эту человеческую маску своими клыками... они тебе скоро понадобятся. Макак замирает, а затем чувствует, как улыбка смягчается у него на губах. — Спой для меня напоследок. В тот же миг оставшиеся тигры начинают понимать, что случится, и отступают. Бегут. Но уже слишком поздно. Тени восстают пред их создателем и замерзают. В магии мерцает голубоватый отсвет — странность, которую Макак опускает, стоит его теням собраться и встать, отрастив себе руки и ноги, тело и голову... вместе с мечом, чей клинок дымится, словно потухший костер, а сами края металла красновато мерцают. Магия гудит в теле созданий — магия, которая так и сочится из его Лампы, и сам Макак едва может совладать с этим потоком. Да, это стоит того. Макак слегка приподнимается, прислоняясь спиной к стволу дерева, и едва сдерживает внутри себя крик, когда его нога ноет в протесте. Всё это время, призванная по его воле темная магия, кружится над его головой и двумя светящимися точками-близнецами смотрит на него сверху вниз. Тень, с туманными очертаниями человека, встает перед ним. — Кончай их, — шипит он и силится подавить в себе болезненный стон, стоит ноге вновь завыть от агонии. Макак смотрит в бездушные глаза сумрака, и выдыхает сквозь плотно сжатые зубы: — Убей всех, кого сможешь. И в тот же миг, когда тень Эрлан-шеня бросается в лес, призрачный вой эхом растворяется в чащобе деревьев. Макаку остается только сесть и поворачивать уши, улавливая звуки скорого топота ног и полного ужаса воплей. До демонов наконец-то доходит, как они прогадали с добычей... может эта тень и является лишь отголоском истиной силы Эрлана, которую Макак способен запрячь, но и ее хватит с лихвой, чтобы разобраться с кланом демонов-тигров. И они это знают. Ох, еще бы не знали. Крики, что он слышит сейчас, — вот доказательство... они убегают. Убегают и дохнут, как безмозглые черви, коими они и являются. Через силу и боль Макак улыбается. «Уже слишком поздно, охотники». Макак упирается спиной в дерево и подтягивает ближе непострадавшую ногу, вторая остается впереди всё так же вытянутой — чем меньше он ее беспокоит, тем меньше жгучей агонии разожгут его разбитые кости. Вдалеке он улавливает кричащее эхо. Несмотря ни на что, он всё еще демон. И, как любой другой демон, он с наслаждением прислушивается к воплям мучительной боли заткнутых за пояс и одураченных вóрогов. И вот он, успокоившись, дает своим теням вырвать кусок из угробленного в хлам плаща и обмотать лоскут вокруг побитой ноги, в то время как другие снимают со спины уже довольно испорченного вида рюкзак и пододвигают поближе, чтобы дать еще одной частичке теней извлечь из недр котомки полную фруктов посудину. Плотно уложенная печать глухоты, не позволяет Сяотяню услышать ту приятную музыку, что сейчас ласкает уши Макака... так что мальчик на его груди мерно сопит и с легким беспокойством юлится, однако несколько щебетов и поднесенные знакомые кусочки оранжевых фруктов поднимают ему настроение. Перед ними двумя у посуды, полной манго, нет никаких шансов. Всё это время Макак не выпускает из руки лампу и выравнивает поток магии, чтобы держать могущественную тень в строгой узде, пока она не закончит работу. Слишком много потрачено магии, но что поделать, если оно было нужно. Стоит им закончить с едой, и страх тут же уходит — его яркая звездочка принимается по-тихоньку бодриться. Макак откидывается спиной к стволу дерева и медленно дышит, силясь не обращать внимания на пульсирующую боль в поврежденной ноге. Сяотянь же, тем временем, в блаженном неведении кровавой бойни между деревьями, пускает слюни на его нижнее левое ухо. Макак пораженно вздыхает.