Sunbreak

С Р А З И С Ь      С О      М Н О Й,      Т Р У С!

После стольких тысяч лет под землей, в преисподней, без этого голоса, Макак слышит его и не может ощутить ничего помимо чистейшего презренного ужаса. Он здесь. Укун здесь. Объявление войны проносится среди деревьев эхом раскатов грома — заставляет Сяотяня разразиться плачем, от которого звенят уши, — и Макак спешно поднимается на ноги, чувствуя, как к горлу подбирается какой-то комок, на языке ощущается желчь. Он спотыкается… в панике чуть не падает на Сяотяня и усилием воли давит внутри себя вой, когда кости вновь кричат от агонии, а по ноге прокатывается жгучая боль. Единственное, почему он не издает ни звука, когда ногу выворачивает в обратную сторону, так только из-за леденящего душу осознания того, что времени у него не так уж и много. «Он здесь, и он знает, что я здесь». «Он идет за мной». «Он охотится на меня». Мысли Макака как будто бы обостряются, сужаясь до одного только самого нужного… бежать, сейчас же. Он призывает тени, обматывает ими ногу и укрепляет их, возвращая ноге естественное положение. Достаточно для того, чтобы опереться на нее, но это продлится недолго. А затем он рысью кидается в тень и погружается глубоко в темноту, слыша, как трещат и стонут деревья за ним, как свист ветра дергает ткань — плащ, — как гулко бьется знакомое сердце, и как тот рычит… Макак бежит. В полном ужасе он бросается из одной тени в другую. Тени льются из его кожи — магия, которой приходится вопреки всему пользоваться, — создают бесформенных клонов, и они темнеют на лесной подстилке, словно бы муравьи, отчаянно пытаясь одурачить Великого Мудреца, заставить его думать, что они — те, кто ему нужен. В чуть меньше пары километров от себя он улавливает оглушительный рык, и если это о чем-то и говорит, то только о том, что царь совсем не рад чувствовать у себя на пути другие следы. Твою мать. Проклятье! Макак мчится по теням леса, сердце заходится от того, как быстро у него сгорают остатки всяких запасов. Лампа — его единственна надежда… но, да пропади пропадом эти проклятые боги, тигры-оборотни вытянули из нее всё. Их последний плевок-смешок из могилы. Он только-только призвал Эрлана… у него больше не осталось магии, которой он мог бы снова управлять богом!.. «…что же мне делать?!» Макак проиграл в этом незримом пари. Он не смог увидеть, как сильно его превзошли. Он думал, у него будет больше времени… что он встретится с Семейством Быков до того, как до него доберется Мудрец. Дурак, идиот! Конечно же, в новом будущем Укун станет только быстрее. Конечно же, независимо от ситуации у Макака никогда не будет и шанса. Уши щелкают, когда он слышит грохот деревьев и тяжелые, стремительно приближающиеся шаги. Макаку остается лишь наскоро, находу перебрасываясь через тени, наложить на Сяотяня заклинание тишины; сердце колотится, ведь не важно, как он спешит, не важно сколько клонов пытаются сыграть отвлечение — Великий Мудрец становится к нему только ближе и ближе. нет нет нет нет… — Хватит прятаться, встреться со мной. — Он слышит его, слышит его так близко даже сквозь слабый барьер, который ему дают тени — его голос, низкий и яростный, эхом отражается в сумраке, заставляя разум Макака пойти кувырком, а мир — перевернуться с ног на голову… — Я сказал, хватит, Макак, уходи! Он ныряет в еще одну тень и слышит, как мощный выброс небесной энергии омывает место, где он только что был. Макак хочет кричать. …но он не ушел… Он прыгает вправо как раз в тот момент, когда что-то прямо за ним обрушается — знакомый звук грохочущего сердцебиения говорит, как тот был близко, как близко этот кулак был от того, чтобы вмяться глубоко в спину Макака и вытащить его из теней так, как по своей привычке умеет делать только Укун. …прячась в тенях, ожидая и наблюдая, как воплощается в жизнь его план, как паломники с такой легкостью отворачиваются прочь от царя… — Бежать некуда, трусливая ведьма! …ожидая, пока от их доверия не останется одна только нитка, что держится лишь на пользе царя… Беги беги беги, обезьянка, — смеется ключ в его черепе, когда сам он несется по лесному массиву, холод заполняет до краев его голову, повышает разряд, рассеивает боль из ноги… Макак тонет под ледниковыми водами и всё, что ему остается — задирать голову и черпать ртом еще пару глотков кислорода прежде, чем опуститься на дно. Он идет, бедная тень. Он заберет всё. Он заберет твою звездочку. …забрать монаха, чтобы привлечь внимание Укуна, привести обратно к себе своего друга… Ты же не хочешь потерять свою звездочку? Беги, спаси нас, и твоя звездочка будет      в      б е з о п а с н о с т и Разум Макака словно бы тонет. Да да да… безопасность, ему нужна безопасность, ключ прав, прав,      она      п р а в а,      с п р а в е д л и в а …попытаться рассказать ему правду, заглянуть в эти красные, столь незнакомые, отличающиеся от их издавна золотого, с плеском силы глаза, в то время как царь складывает всё воедино и осознает всю глубину подлого обмана Макака… Сунь Укун звучит крайне взбешенным. Макак хочет кричать. Рыдать. Бежать, провалиться, исчезнуть. Он хочет взять Сяотяня и погрузиться глубоко в теневой портал, закопать себя поглубже в царство незримого, глубже простого безопасного, гораздо глубже, чем следует — что угодно, лишь бы вырваться из хватки Великого Мудреца. (Но есть ли такое место, до которого Сунь Укун не сможет добраться, когда он так полон решимости?) Ему нужно… ему нужно время. Ему нужно… Магия резко и сильно жжет ему спину, заставляя кричать… заставляя вопить, в то время как тени против собственной воли выплевывают Макака наружу — и вот он спотыкается, катится, и вырывается пронзительный крик, когда чувствует, как развязывается перевязь и зачарованный узелок Сяотяня падает с его тела. У Макака занимает мгновение, чтобы сориентироваться… обрыв, ну конечно, с его-то удачей… Узелок с Сяотянем находится чуть дальше от него впереди, так близко к краю чертовой пропасти, и едва ли шевелится. Он не смотрит назад, боится того, что увидит; вместо этого он рвется вперед, спотыкаясь, тени скапливаются прямо к ступне, карабкаются вверх по поврежденной ноге — недостаточно прочные, чтобы не дать костям повернуться, но достаточно, чтобы он заскулил, достаточно, чтобы с каждым шагом содрогался весь мир, а земля стремилась ударить его прямо в лицо… …но затем крупная ладонь крепко хватает за левое запястье, и падение Макака в миг останавливается. Он спотыкается и падает на колени — раздираемый удивлением и ужасом, он оборачивается и смотрит наверх. Макак чувствует подступающую тошноту. Красные глаза глядят на него сверху вниз, горят небесной энергией. Совсем как в тот день… — …Михоу? . . . Укуна могли бы привязать хоть к краю самого бытия, и он бы всё равно узнал эти глаза. Он мог бы быть ничем помимо праха, костей и рассыпаться в мелкую крошку, когда вселенная подходит к концу, и он бы всё равно был способен заглянуть в это лицо и узнать, чье оно. — ….Михоу? Тот коченеет. Всё это… Каждая мысль о ярости, мщении, о желчевой злобе… Всё останавливается. Мир застывает. Недвижимый. Маленький. Суженый до смотрящих на него в упор широко распахнутых глаз. До этого маленького, узенького лица, со знакомым изящным аловатым узором вокруг золотых глаз, концы красных полос которого оканчиваются легким крылатым мазком — черточки, по которым Укун столько раз проводил поверх пальцами, когда ему выпадал шанс, когда ему только позволяли находиться так близко. К этому черному меху — почему он не белый, где та жемчужно блестящая шубка, которую Укун так много раз чистил, за которой ухаживал? — и к фигуре грациозного хвостика, который низко вьется позади своего хозяина, выдавая весь его страх. Укун сглатывает. Он не знает с чего начинать, что сказать первым. Спросить, как — как произошло это чудо, как боги только благословили его лицезреть этот образ и что они просят взамен. Выяснить столько вещей, столько сверх всякой меры много вещей — так много вопросов и вещей, которые он должен был сказать Макаку вместо того, чтобы поддаться гневу и сделать то, за что Укун никогда себя не простит. И больше всего ему хочется спросить — можно ли притянуть того ближе, жадно прижать к груди и кричать, и вопить, и рыдать, ведь этого не может быть, но вот перед ним он, он — его Михоу, его лучший друг его луна его всё во плоти — от Золотого Виденья не скроется ни единая ложь… это по-настоящему он!.. Он сглатывает, слова всё не складываются, застревают у него в голове, в его сердце, не желают выходить, пока сам он тонет от осознания того, что Шестиухий Макак вновь ходит по этой земле. — Михоу… — ОТПУСТИ! Сердце разбивается в ужасе от звука голоса его лучшего друга… от того, как его тон растет в дикой панике и ломается, в то время как сама теневая обезьяна с усилием дергается и неистово тянет, перенося вес всего тела против стальной хватки Укуна в отчаянной попытке сбежать. Люэр, милый, милый Люэр, всегда такой яркий, красноречивый, такой совершенный на фоне грубых повадок Укуна… сейчас извивается перед ним, словно неистовый зверь, брыкается и кричит, весь с красным лицом и со слезами в глазах, и он завывает, и он умоляет: — Отпусти отпусти прошу отпусти!.. Он переходит на крик, весь напряженный, охваченный страхом, его слова сочатся в голову Мудреца и, щелкая внутри, встают на места. Сердце Укуна рвется на части. Разбивается. Рассыпается прямо у ног. Макак до смерти напуган. Напуган из-за него. «Он думает, я хочу убить его». —…Сяотянь! — бьется тот в его хватке и вдруг с надрывом кричит, отвернувшись в сторону водопада. Укун хмурится, все движения медленные… мозг будто недвижимый, ватный, застрявший на месте, как если бы увяз в какой-то грязи… «…чье это он кричит имя?..» «…кого он зовет?» Укун так ошеломлен, опрокинут, потерян — это михоу это он он живой он живой он живой — настолько, что не делает ничего и лишь тупо пялится на летящий в лицо кулак. (Видит голубоватые вспышки в глазах у Макака и застывает.) Хрясь! Кулак ударяет в нос сильнее, чем ожидалось… Удивленный, Укун оступается. Пальцы ослабевают. Луна выскакивает из его хватки, тяжело и рвано дыша; Укун восстанавливается, находит под ногами опору и может только смотреть, как темноволосый демон без сил падает напротив небольшого мешочка и собирает его, притягивает ближе к себе прежде, чем, прихрамывая, подняться на ноги. Считавшаяся умершей обезьяна медленно, вся напряженная с головы до пят, оборачивается. За долю секунды Укун понимает, почему тот так сгорблен… похоже, готовится к нападению. Какие бы слова утешения не спешили покинуть губы Великого Мудреца, они умирали здесь и сейчас, застревая в глотке клейким сиропом — запирая слова абсолютно бессмысленные, жалкие в том масштабе грехов, которые он совершил против другого. Люэр крепко прижимает мешочек к груди и пятится к водопаду. Нет, присаживаясь, понимает Укун, когда наконец отрывает глаза от такого знакомого, но чужого лица. Не мешок. Переноска. Демон ветра держится за нее изо всех сил — так, словно та значит для него всё на свете. Укун, в тишине, наблюдает, как дрожащие руки вцепляются когтями в края простыней узелка… и внутри них что-то шевелится, что-то такое крошечное и тоненькое вдруг выпрыгивает и хватается за один из пальцев Люэра. За мгновение он понимает что он видит и что оно есть. Пальцы. Крошечные, миниатюрные, аккуратные пальчики, украшенные самыми коротенькими, какие только видел Укун, коричневыми коготками. Тут же желание посмотреть на его луну улетучивается, сменяясь чем-то другим — грудь содрагают какие-то трепещущие, оторопелые чувства, когда его разум постепенно осознает, что именно означают те хрупкие, милые пальчики. …а затем узелок шевелится дальше, Макак слабо вздыхает, и из узелка выглядывает что-то золотовато-коричневое. Ноги под Укуном слабеют и едва не сгибаются. Широкие золотые глаза, лотосовидные ушки… и еще золотой мех, который темнеет на кончиках, персиковый, близкий к оранжевому, оттенок рисунка на мордочке — совсем как у самого Укуна, только другая, с более тонким узором, концы которого удлиняются в изящные вихри, которые он узнает даже во сне… Что-то щелкнув встало на место. За эту долю секунды Укун понимает. Это его дитя. Но этот миг затяжного беспамятства, оцепенение от невозможного, обходится ему крайне дорого. Он моргает… и вот перед ним уже ничего помимо травы, а слабая дымка теневой магии вскоре совсем растворяется. Макак и ребенок, их ребенок — образ, который он и не думал увидеть за пределами собственных грез — ушли. Унесенные сумраком, вырванные из его рук. Он один. Они ушли. Великий Мудрец падает на колени и гулко, утробно ревет — и весь мир содрогается под весом его горьких стенаний.