Sunbreak

Появившись на другой стороне портала, Макак немедленно падает на колени. Перемещение — последнее, что стоило делать, и всё-таки это единственное, что ему оставалось — единственное, что мог предложить плохо соображающий, загнанный в угол рассудок. Это сработало. Но теперь он пожинает плоды. Макак не соображает — крепко-накрепко прижимает Сяотяня к груди и спешит убраться вон прежде, чем успеет разбросать по всему лесу жалкие остатки еды. Всё тело сжимает, а сам он, выплевывая сгусток крови из рта, сдавленно всхлипывает. Ощущения такие, словно его тело разорвали, а потом собрали обратно. Макак совсем истощен, выбит из сил, руки и ноги тяжело тянут вниз; слышится, как сквозь поспешно наложенного перед самой погоней заклинания тишины плачет навзрыд Сяотянь; мир, закачавшись, вращается... Мысли в голове разбегаются. Он знает. Осознание укладывается в животе расплавленной медью, и оно рвет его изнутри, жжется, пылая, на коже. Посылает волны жара и холода по всему телу, выдергивает из памяти старые воспоминания, на фоне которых меркнет пребывание в Преисподней. Макаку хочется плакать. Он чувствует, чувствует это покалывание в уголках глаз, чувствует, как дрожат губы и как рвано вырывается из груди вдох за выдохом. Теневой воин глотает ртом воздух и силится взять под контроль это бесполезное тело, которое подталкивают к самому краю пропасти. Он не может плакать. Просто не может. Нет... У него нет времени плакать... Ему нужно продолжать двигаться. Нужно... уже не так далеко. Недалеко. Он оглядывается. Местность засушлива, деревья редки, а земля под ногами-руками ощущается вертким песком — заклинание сработало, вопреки всевозможным сомнениям оно забросило его, как минимум, на пару километров вперед... ох, а сколько мыслей было о том, что всё пройдет не так, как положено. Макак не в том состоянии, чтобы делать всё так, наобум — не в таком положении, не на исходе сил своей магии. Но... Он выиграл время. Выиграл время для них. Макак смотрит вниз. Узелок покрывал на руках неистово ерзает, маленькие ручки сжимаются и разжимаются, пока Сяотянь рвется выскочить из его хватки. Макак рвано выдыхает, присаживаясь, ослабляет хватку — давит в себе пронзительный крик, когда сломанная нога посылает вдоль костей боль, и та течет расплавленным металлом до самой ступни — и заставляет себя подняться. Ноги дрожат. Всё перед ним вертится и качается, а видящий глаз — его единственный глаз, второй ослепший и умерший, потрепанный так, что даже воскрешение его не спасло — силится разглядеть что-то сквозь тошную муть. Макак закрывает глаза, делает глубокий вдох и концентрируется. Отпускает прочь от себя и не обращает внимания на то, как же всё скверно, как хлюпает внутри что-то зловеще и мокро, доносясь до ушей. (как под языком отдает привкусом меди...) Макак собирается и смотрит по сторонам. Далеко позади исчезают деревья, а впереди него раскинулась без края пустыня. Он чувствует магию в воздухе, легкие нотки огня и золы, да такие знакомые, такие освежающе цельные в этом окончательно и бесповоротно изменившемся после его воскрешения мире. Он не далеко, он чувствует это глубоко, где-то в старых костях. Макак опускает глаза на сверток в руках — осторожно, он снимает заклинание тишины и немедленно вздрагивает от наконец-то высвободившегося из-под оков печати громкого плача, который издает Сяотянь. Он спешно принимается убаюкивать малыша, качать из стороны в сторону свою звездочку, всеми силами стараясь не обращать внимания на то, как от каждого движения мучительно ноет нога, и сосредотачивается исключительно на корчащемся в руках маленьком свертке. — Чш-ш-ш, звездочка, — воркует он маленькой обезьянке и чуть взмахивает своими освещенными ушами, чтобы привлечь на себя внимание малыша. Сяотянь всхлипывает, милая мордочка, вся красная от возмущения и неудобств, скомкавшись, морщится; миниатюрные ушки машут взад и вперед крыльями бабочки. — Мы в порядке. Его здесь нет. «Он не заберет тебя у меня, нет, ты мой, моя звездочка, я нашел тебя первый...» — Мы почти дома, — обещает мягко Макак, голос переходит в утешающий гул, а сам он покачивается в такт тихой песни, которую заводит сквозь неистово давящее на голову палящее солнце и боль в груди, ноге, его магии — что угодно лишь бы его звездочке хоть чуть-чуть полегчало. — Обещаю. Мы уже почти дома. Ему противно, какими пустыми ощущаются слова на его языке. Как он силится наполнить их смыслом, заставить их уместиться в той маленькой порожней у него в голове, а они всё не встают, не подходят. И он знает из-за чего... до омерзения ему противно знать, почему. Дом — не царство жидкого пламени и вулканических скал. Дом — это вечное лето и отливающий золотым солнцем мех. Для Макака уже нет лета, больше не будет, но в руках он держит сокровище с той самой солнечной шерсткой. Оно селит в его душе что-то старое, изнеможденное. Загоняет таящийся шепот ключа в самые дальние уголки подсознания. «...да, вот оно что, — думает смутно Макак, поднимая руку и проводя пальцем по сердитой красной мордашке маленькой обезьянки. — Мое солнышко». Сяотянь хлюпает носом и рокочет от неуюта, но прикосновения, кажется, утешают его, отвлекают от их более чем невезучего положения. Макака с благоговением наблюдает, как открываются маленькие золотистые глазки, а недовольство мальчика с его сердитым прищуром растворяется в нечто почти облегченное, когда он берет и хватается за руку Макака. Маленькие золото-бурые пальчики сжимаются в тиски, упрямо держась за Макака, как за свое спасение и соломинку. ...коим он, по правде, и был. В этом диковинном мире друг у друга есть только они, осознает Макак про себя. Магия волнуется у его ног. Подавленные пылающим солнцем над головами, тени рычат... ибо они - капризные, ревнивые существа, и не так-то легко отказываются от того, что принадлежит им. А Сяотянь как раз таки и принадлежит им... Макаку. Всё. Всё с самого появления младенца на свет... Всё для него. Эта мысль дает ему силы. Макак выпрямляется, делает еще один вздох и держит его — душит себя, поднимая, затем переставляя вперед поврежденную ногу. После чего повторяет то же и со второй. Затем снова. И снова. И снова. Из одеял слышно, как Сяотянь робко воркует. Макак поднимает его к самой груди, поближе к шее — наклоняет голову ниже и проводит губами поверх детской макушки. Мех Сяотяня мягкий, назло всему мягче, чем шелк — назло пыли и поту, что, без сомнений, давно собрались на ребенке, которому и недели нет от роду. И всё-таки для него это всё. Его сила. Слабый, едва волочащий за собой ноги, Макак начинает идти. . . . Пески встречают его со скупым благодушием. Синий и красный — всё, что способны увидеть глаза. Пустыня — бесплодное, безводное, равнодушное пространство горящих песков, которые ощущаются под стопами ног раскаленными углями. Где-то, посреди хаоса животной погони, он потерял один из своих новых сапог. Макак безмолвно оплакивает эту потерю всякий раз, как зарывается ногой прямо в песок, и к нему между пальцами с шерстью прилипает мелкое крошево. Но он не смеет сейчас останавливаться, не когда он так близко. Не когда до него из далека доносятся слабые звуки гула вулкана, что указывают ему путь к дому сестры. Он так близко. Так. Близко. И всё же... Стопы горят. Его сломанная нога плетется где-то за ним. И тени, слабые и израненные, ничтожно побледневшие под зноем палящего солнца, жалко завывают у его ног. Макака мутит, разум, затуманенный дымкой, колеблется, разрывается от спокойного осознания того, что его план абсолютно и безоговорочно катится к черту, что Братец Бык почему-то до сих пор не пришел, не заметил его... ...или, может, не желает заметить. Может, он хочет увидеть, как Макака, потерянного и забытого, глотают пески, чтобы его запомнили одним только прахом с костями, когда пустыня разожмет над ним свою жадную хватку и явит миру то, что от него осталось. Значит, так он умрет? Значит, так всё закончится? Ознаменуют конец истории не взрывом, а хныканьем. Он может это представить. Этот последний вздох, который он испускает, грянувшись на пожирающий его тело песок. Темноватая, хромая фигура под палящим солнцем. Последние потуги перед падением у самого финиша. Ветер поднимает и катит клубящимся валом пески, больше не добрый, не ласковый, уже не знакомый — теперь он волочит, несет за собой раскаленную порошу пустыни. Песок хлещет его так, что он задыхается. Макак — демон, старше множества царствий, повидавший восход и падение многих легенд и не одного государства... и всё же он падает ниц перед безжалостной силой долины песков. Сяотянь вскрикивает в тот самый момент, когда обессиленные ноги Макака подгибаются и наконец-то сдаются. Он встает на колени и накрывает ребенка всем телом, пока пески стегают и липнут к его мокрой, сально поблескивающей от пота шерсти. Но после всё прекращается. Солнце, заслоненное чем-то, тускнеет у него на спине. Макак открывает глаза и осмеливается посмотреть. В идеальном кругу, где он себя обнаруживает, песок весь спокойный, как будто он находится в центре бури. Ветры, по бокам от него, проносятся вдоль превосходно выверенной дуге и выбрасывают песок крутящейся, раздувающей солнце колонной, что тянется высоко до самого неба — выше любых человеческих башен, которые видел Макак. Он во все глаза смотрит на этот поразительный вид. Затем видящий глаз примечает темноватый силуэт наверху, который мерно, плывя по воздуху, принимается спускаться к нему. Она, призрак пустыни, приземляется рядом с ним и всё тут же распускается алым — ее волосы цвета темного обсидиана нежно колышутся вопреки буйству ветров вокруг них, что сдерживаются лишь благодаря одной ее воле. Два величественных, грозных рога выглядывают из головы и плавно изгибаются вверх. Знакомый, гигантских размеров веер удерживается в хватке ее правой руки. Она так же прекрасная, какой Макак ее и запомнил. Багровые, темно-красные глаза колюче и властно смотрят на него, внимательно оценивая, всё то время, как она приземляется. Ее лицо холодное, бесстрастное — каменная маска, наложенная на лицо, чтобы сдержать то, что, без сомнений размышляет Макак, является зарождающейся бурей. Он почти слышит, как она думает: пытается понять, что она видит. Ему остается только гадать, сколько лет прошло с его смерти. — ...как ты смеешь, — голос Принцессы Железный Веер мягкий, спокойный на фоне опаленных ветров. Макак тихонько млеет под ее голосом — разум, уловивший эту знакомость, становится тусклым и приглушенным. Это его сестра. Старшая сестра. «Безопасность», — решает его измученный разум. Они тренировались вместе, вместе становились сильнее. Она знает его, а он — знает ее. Макак не держит в себе ни капли сомнений, что единственное, почему его кожа еще не отделена от костей ее ветрами — лишь потому, что сейчас его магия кажется ей чем-то знакомым... такой, что невозможно подделать. — Как ты смеешь носить это лицо? — ее злоба тихая, а обвинения окутаны старой печалью. Это разбивает сердце Макака... еще одна трещина на ее испещренной поверхности, еще одна вмятинка, еще одна сечь на и без того уставшем, изнеможденном создании. — Как ты смеешь приходить сюда, ко мне, в его облике? Чего ты хочешь добиться, так раня меня? Хватка на веере становится крепче. Макак замечает это и глядит на нее полуприкрытыми веками. — Никакой лжи, — уверяет он, голос огрубевший, надтреснувший даже для его ушей; кровь и изнеможение от жажды сплелись воедино, образовав петлю вокруг его шеи. Он смотрит сестре прямо в глаза и не спеша покачивает головой, не обращая внимания, как всё плывет перед глазами. — ...никакой лжи, моя дорогая сестра. — Мой брат мертв, — шипит она; слабая защита, которая трещит вместе с голосом. Ее глаза светятся пылающей мощью, виднеется тонкое поблескивание слез собравшихся в уголках глаз, в то время как сам ее голос рокочет, прорываясь сквозь бурю. — Его убили давным-давно. Я похоронила тело в земле. Макак закрывает глаза. Тихо оплакивает то, что пришлось сделать сестре. (Молча гадает, как же отвратительно жутко он должно быть выглядел в конце: кровь, поломанные тут и там кости, валявшиеся непонятно где внутренности; какой ужас он не хотя наслал на сестру, которой пришлось собирать его труп, чтобы похоронить как положено.) Он открывает глаза, собирается с силами и приглушенно бормочет: — Меня вернули обратно.

л г и,      с о с у д

— ...Я прорыл себе путь из могилы, — задыхается Макак, когда перед глазами плывет синева, отдаленная частичка души рвется кричать, что что-то не так, но тут же тихо умирает под мягким снежным покровом, — умоляю, сестра. Взгляни на меня. Взгляни на мою магию. Он понимает, почему она не верит ему. Он знает, что теперь он уродлив, что он — тень, о которой ничего не известно, которая вся покрытая шрамами, изголодавшаяся; запах смерти и превратнейшей смерди которые, без сомнений, полнят ее нос. Он уже не такой жемчужно-белесый, уже не такой высокий и стойкий, каким она его помнит. Лишь жалкое, сгорбившееся, уставшее существо — сплетение старых теней и костей, что тащат себя вперед неестественно, на одной только силе воли и магии. Но... Внутри всё еще теплится надежда, что он достаточно похож на себя прежнего, что она примет его. И есть только один способ доказать это. Свободной рукой, которая не прижимает к груди его дорогое сокровище, Макак берется за Лампу у себя на бедре и мягко приказывает той взмыть перед ним. Увидев его артефакт — тот самый фонарь, что, она видела, он ковал перед ней — ее лицо изменяется. Чем больше ее лицо освещает ласковый пурпурный блеск его Лампы, тем больше растворяется в ней ее холодность, и пусть боль еще есть, но что-то проявляется в глубине ее глаз. Слабый свет доброты, облегчения, трепета. — Ты... Ее дыхание сперло. Она выглядит самой не в себе — уже не собранная царица, которой ей нравится быть. Будь у него силы, и Макак бы поднялся и, спотыкаясь, подошел прямо к ней... обнял бы, в чем, он видит, та отчаянно нуждается; обхватил бы ее обессилившими от натуги руками и показал бы, прильнув к ней всем телом, что это он, по-настоящему он, что он здесь. — Гунчжу, — молвит он полушепотом, его магия поет в знак одобрения и тянется к ней. Красавица, его прекрасная сестра, принцесса во право себе, могучий воин, царица... глядя на него, готова расплакаться, глаза влажно поблескивают. — ...Люэр, — шепчет она, как будто скажи она его имя чуть громче и это пробудит ее ото сна. Макак слабо кивает. Она делает шаг вперед, другой. Веер в руке — ее величайшее оружие, артефакт, что сводил горы и окрашивал багровой кровью их врагов поле сражений, — падает и остается лежать за спиной, пока сама она большими шагами мчится вперед, сверкая повлажневшими от слез глазами. Она доходит до него, и он, стоя на коленях, покорно западает вперед — навстречу той необъяснимой тяге, что укладывается только тогда, когда другой демон ветра падает перед ним на колени и обхватывает руками избитое тело. Она притягивает ближе к себе и прижимает его к сердцу так крепко, что на секунду Макак забоялся за дыхание спящего Сяотяня. Он слышит, как следующий вздох принцессы — утомленный, измученный, страдальческий полуплач — отдается в ее грудной клетке, пока сама она впивается когтями в его темные волосы. Следующий ее вздох чуть тише, более облегченный. Мягкий выдох, тихое утоление. Словно бы пробуждение. — Благословенный день, — слышится ему, как она слабо бормочет ему прямо в волосы. Макак закрывает глаза. Явь ускользает у него из-под пальцев и растворяется.