Sunbreak

Макак просыпается в мире тепла, тумана и тишины. Тупая боль пробегается вверх и вниз по всему телу, которая, в сравнении с прошлой агонией, ощущается мягким, неустанным прижогом. Он лежит на боку, на мягкой подстилке. Открывает глаза, но видит перед собой одну лишь мутную дымку. Закрывает их, делает вдох и тихо, про себя, удивляется, как же грубо и тяжело он звучит: мокро, сделанный с явным усилием. Каждый вдох, что он делает, шумно клокочет в груди — немощь и хворь цепляются за каждый клок его вздоха. Макак смутно понимает, что это значит. …и всё же, из внимания пропадают всякие обрывки дымчатой мути, стоит провести ладонями по ласковой теплоте — одеялам — и не найти никого, кроме себя. Тотчас по спине пробегает морозная оторопь, а тощие костлявые пальцы порхающе проскальзывают по его позвоночнику. Где?.. Где он? Где его звездочка? Ему нужна его звездочка. Он нужен ему здесь. Он нужен ему…

Т е б е      т о л ь к о      н у ж н о…

«Нет!» Он с рыком отталкивает от себя этот шепот и чувствует, как холод, пораженный, робко бормочет и крошится пред его, Макака, норовистой злобой. Не сейчас. Он не хочет слушать этот шепот прямо сейчас. Ему нужно… Ему нужен… Звездочка. Сяотянь.

…и холод слушает с усердной прилежностью, заворожено.

Ослепший, уставший, он корчится по всей простыне будто бы лишенный зрения червь. Он вспархивает ушами и вливает в них каплю магии, распахивая, улавливая еще больше звуков. Информации столько, что звенит голова, ему почти плохо… Тудум. Тудум. Тудум. Уши его замирают, слух заостряется на том самом звуке. Здесь. Он щебечет. …и тут же слышит оживленный щебет в ответ — такой, что стрекочет в ушах, но заставляет его сердце запеть. Искорка жизни, что бежит вдоль самих вен, что в этот миг слабости дает ему силы. Толкает к движению, толкает искать и найти тот источник, забрать обратно себе. Макак силится открыть глаза — один почти совсем слеп, другой заполнила неясная муть — и, сквозь слезы, боль и туманную марь, улавливает в темноте размытые очертания. Высокое. Красное. Рога? Рога. Сестра? Безопасность. Но сердце сжимает. Его звездочка? Перед ним что-то движется. Кровать под ним прогибается — нечто идет вдоль одеял, нечто неловкое, громкое, щебечущее. Живое и здоровое, зовущее его, требующее внимания, любви и приюта. Всё существо Макака смыкается на этом звуке, на этом зове. Он тянет вперед руку, пальцы проходятся по чему-то маленькому и покачивающемуся. Теплое. Мягкое? Мягкое. До ужаса мягкое, с легкими нотками солнечных лучиков и молока, что касаются языка. Макак ползет вдоль по теплу, чтобы достигнуть его, обвить своими свинцовыми гирями-руками это маленькое существо, эту крошку… прижать близко и обнаружить у себя в сердце, душе, разуме что-то спокойное, в то время как все шесть ушей ловят тот робкий щебет. Это заставляет встрепенуться его ушные завитки, аккуратный мех улавливает звук и направляет его прямо в барабанные перепонки. В то же мгновение, несмотря на всякое истощение, ведомый некими инстинктами, которые утомленный воин даже не знал, что имел, он наклоняет голову ближе и тихо щебечет в ответ. Он звучит устало, и всё же ему платят стократ: цепочка чириканий и попискиваний полнит его уши, заставляет его и без того измотанный разум кружиться. Он сворачивается вокруг этой миниатюрной фигурки и обещает маленькой звездочке мир, обещает целую вечность, богатство, любовь, такую, что не снилась ни одному богу, пока тени лениво, также устало, но радостно, под стать их хозяину, вихрятся и танцуют поверх его кожи. Меж этой тьмы, меж тумана, он слышит, как устало и ладно щебечет его дорогая звезда — из горла малютки вырывается крошечный рокот. Урчание. Уверенный — безопасность, уставший Макак уступает место недугу и соскальзывает обратно во тьму. . . . Люэр Михоу жив. Перед глазами всё кружится. Небо одновременно и слишком яркое, и слишком темное. Магия быстро и часто трепещет на кончиках пальцев, срываясь с концов и сжигая вокруг землю, траву. Мир мог бы приближаться к концу, и Сунь Укун и пальцем бы не пошевелил, чтобы остановить это. «У него ребенок. У него ребенок, и он выглядит прямо как я. Прямо как он и я». Чувство, что сжимает его, невыносимое. Страх. Ужас. Опьянение. Оно сбивает его с ног совершенно, так, что какое-то время он не может дышать. Великий Сунь Укун оказался на пороге смерти благодаря одной только единственной истине. Ему чувствуется, что он вот-вот умрет. Как если бы наполнившее его до краев осознание вырвется из него, в поисках свободы разорвав его сердце, грудь и ребра когтями. Никакая гора не сравнится с тем весом, что давит ему на плечи, на душу — хуже всякой агонии, на которую его обрекли боги за покушение на их небесного повелителя… и в то же время, эта правда окрыляет так, что с ней не надеется сравниться даже тот день, когда Трипитака снял с него обруч. Эта правда, это чувство… они всё. Оно шепчет ему найти их — громко, свирепо. Найти Люэра. Найти ребенка. Их ребенка. Его ребенка. Найти его сокровище. Вернуть их в безопасность на Гору Цветов и Плодов. В безопасность из стен, печатей и чар, через которые не прорвется ни смертный, ни демон, ни бог, где они будут под защитой и с ними больше никогда ничего не случится. Туда, где Михоу больше никогда не будет страдать, а ребенок не будет знать, что значит отчаяние. Окутать их самыми теплыми, мягкими одеялами, что у него есть, одеть их в самые лучшие одежды, что мир только знал, прижать их, живых и здоровых, к своему сердцу и не отпускать никогда. Искупать луну в богатствах своей сокровищницы — заставить эту черную шерсть засверкать золотом и серебром — и держать его в безопасности, рядом с собой. Никто не посмеет прикоснуться к ним, зная, что на них обрушится гнев Великого Мудреца, Равного Небу — ярость, что будет столь всесторонней и гнусной, что с ней не сравнится даже разруха Небесных Чертогов, что настигнет их от его рук. Он не понимает, как дошло до такого. Он думал… он думал так ошибочно. Всё… всё должно было быть проще, то должен был быть всего лишь его старый враг, который вернулся расправиться с ним и попытаться стать тем, кто наконец свергнет Великого Мудреца, Равного Небу — ничего больше. Даже после исчезновения Эрлана… Минутку. Эрлан. Всё его тело пронзает, стоит ему только вспомнить. Он пошел дальше. Эрлан пошел за Макаком один. Эрлан, о котором Укун вспоминает с разгоряченной добела вспышкой гнева, напал на поезд безо всякой причины, которую Ночжа и сам Укун смогли разглядеть только после, — тот, кто, должно быть, видел своим Третьим Глазом; кто, должно быть, знал, что их целью был Люэр и ребенок, ребенок Сунь Укуна; что он сделал что он сделал, когда Укун узнает, он поотрывает этому поганому богу все руки и ноги… Что возвращает его обратно к ребенку. Обезьяна… небесная обезьяна. «Луч света», — медленно осознает Укун, магия затихает, стоит кусочкам головоломки встать на места. — «Персиковый сад… та гора…» …он тогда, помнится, еще пошутил про себя, подумал, что это могла быть новая небесная обезьяна… и всё-таки… Это было дитя, не так ли? Должно быть оно. У дитя были его мех, но узор и уши Михоу. Камень и Ветер. Солнце и Луна. «Дитя родилось с лучами света в глазах», — думает истерично Укун про себя; чем больше он думает об этом, тем дольше с губ срывается тонкий пронзительный смех. Вспоминается шутка, которую он шутил про себя, когда впервые исследовал гору — воспоминание, что теперь, когда Укун знает правду, вспыхивает с новой силой. — «Дитя повредило сад в Небесных Чертогах лучами энергии. Сразу же после рождения». «Прямо как я». Его грудь болит. Он хочет… Укун знает, чего он хочет… чересчур многого, всё за раз. Оно врезается в сознание так, как сталкиваются между собой две звезды в заключительном шоу. Он хочет, чтобы Михоу был здесь. Он хочет видеть ребенка. Он хочет понять как, но ему в то же время плевать… он просто хочет, чтобы они были здесь. Он хочет видеть здесь своего лучшего друга, свою половинку. И дитя… видит Будда, одна только мысль заставляет его хотеть закричать, вырвать из себя с корнем все волосы, сделать всё и ничего одновременно. Это мальчик или девочка? А какое оно, это дитя? Чем дольше этот вопрос остается внутри головы, тем сильнее сжимается сердце Укуна. Такое же это дитя громкое и непоседливое, как и Укун, — «у ребенка мой мех, он больше похож на меня, но и на мою луну тоже», — или спокойное, становясь совсем любознательным ребенком только тогда, когда за ним никто не присматривает? Укун хочет знать. Он желает знать. Он должен знать. Он хочет знать, он хочет видеть, он хочет притянуть дитя ближе, поцеловать в небольшую макушку и защищать до конца всех времен… «Мне нужно найти их», — думает он, сам не свой, тупо смотрит перед собой на порожню края утеса и чувствует внутри себя пустоту, чувствует опустошение… как если бы то, что его вовсе не занимало, а может, занимало лишь отдаленно, теперь жаждет быть наконец-то заполнено. Пустота в его жизни, что могут заполнить лишь золотые глаза и те шесть ушей… а теперь еще и маленькое, крошечное дополнение заняло собственное место в старом уставшем сердце Великого Мудреца. Удивительное, но всё же не менее приятное. Всё это удивительно, но Укун желает забрать всё себе. «Они нужны мне». «Они нужны мне». …как же произошло это чудо? Тот раб, он как-то связан с этим. И она — ведьма, что Укун, думал, запер так глубоко в недрах Земли, что никто не смог бы хоть когда-то отрыть ее. Что запечатана не только его собственной магией, но и магией его учителя, Золотой Цикадой. Она не могла выбраться. И всё же… Те урны, тот храм, то, что случилось с Ночжа… Это, должно быть, она. …но почему именно так? Почему именно Макак? (Или Макак жил долгое время, скрываясь? Твердо решивший больше никогда не пересекать свои дороги с Укуном, решивший оставить его позади?) Укун не уверен. Он хочет знать… и в то же время дрожит от мысли об истине. Многое произошло между ними до того, как Шестиухий Макак испустил дух. Последний глоток воздуха, что Укун забрал у него. Сердце колотится, Укун вспоминает тот взгляд, с которым на него смотрела небесная обезьяна, когда царь схватил его за запястье. Этот чистейший, совершенно животный ужас, то, как он изо всех сил, зубами и когтями, боролся выбраться из его хватки, хотя они оба знают, что это лишь тщетная, бесполезная потуга. «…он боится меня». Следующий вдох, что он делает, ощущается рваным. Он чувствует гниль на своем языке, воспоминания, что он так силился подавить под более хорошими, теперь сменяются бурлящими и пробудившимися более горькими, едкими. Напоминающими о его грехах, о том, что он сделал — о том, как красны были руки, когда он совершил величайшее, не поддающееся никаким оправданиям, измену, предательство, каким тихим и крохотным стал после Михоу… Нет! Он не может… не может позволить себе погрязнуть в этом темном болоте. Не сейчас. «Думай же, думай, Укун», — ругается он на себя. Кто это сделал? Раб, он как-то связан с Михоу. Они работали вместе… или тот преследовал его дорогую луну? Зачем проходить через столько проблем и воскрешать Шестиухого Макака, чтобы потом охотиться на него? «Только если не…» — думает он и, вспоминая, мысленно отходит назад, чтобы полнее увидеть картину. Только если Макак не захотел последовать за рабом. Может, раб вернул его, а Макак убежал. Он может это представить. Его бывший друг и раньше — «и сейчас», — поправляет самого себя Укун и чувствует чуть ли не опьяненный восторг от таких изменений — был довольно упрям. Невероятно упрям. Наверное, даже больше упрям, чем сам Укун — он не очень-то любит следовать указам других. Эта замашка и превратила их первую встречу с Шестиухим Макаком в чертов бардак. Укун тогда был совсем молодым, ведущим за собой свиту демонов-обезьян, царем — до этого ему не приходилось сталкиваться с другими, подобными себе видами и до того момента был абсолютно уверен, что его сил, магии и жестокости было более чем достаточно, чтобы заставить других обезьян встать перед ним на колени. Не сказать, что дело было в одном самолюбии, но он всегда гордился тем, как он оберегает собственных подданых, что они в безопасности, счастливы и хорошо защищены. Он думал, что призрачно белая обезьяна не станет для него исключением. Макак стал исключением. Годы одиноких скитаний сделали светловолосого демона раздражительным, недоверчивым существом. Он посмотрел на честное предложение Укуна и плюнул на него, убежденный, что тот хотел лишь использовать его — взять в оборот шесть ушей для достижения собственных целей, как многие до Укуна и делали. Для кого-то столь маленького, он давал отпор с двухкратной свирепостью, а Укун всё пытался что-то неуклюже ему толковать и никак не мог понять, как им общаться. Уже в те времена Макак обладал исключительным даром заставлять Укуна хотеть рвать на себе волосы. (Уже в те времена он знал, что тот был луной его солнцу.) Он бы преподнес своей белошерстной обезьяне лучшие из самых щедрых даров, мясо и наиукромнейший спальный уголок из всей своей свиты — всё, чтобы склонить его на свою сторону и приютить, когда стало ясно, что Макак долгое время блуждал, долгое время был одинок и потерян. Укуну в конце концов удалось его приманить, уговорить создание теней остаться рядом с ним — почувствовать уют и безопасность на пышной вечнозеленой земле Горы Цветов и Плодов. Тогда это было одно из его величайших достижений. В тот день, когда Макак сказал ему, что остается… Укун даже не мог… Укун открывает глаза и, подрагивая, медленно выдыхает. Прошли годы прежде, чем тот почувствовал себя достаточно уютно, чтобы остаться — долгие годы прежде, чем Макак, наконец, опустил свои стены. Но лишь перед ним и одним только ним: ни один из его людей или полководцев не были способны дать его луне почувствовать себя совершенно спокойным будучи с ними. Только Укун. Только он был удостоен такой чести. Был. Его нутро ноет от этого осознания. Был. Да, был. Больше нет. Тот больше не испытывал к нему никакого доверия, больше нет, ведь Люэр был убит. А теперь он… а теперь уже нет. Каким-то образом его луна снова здесь. В мире смертных, снова в доступных пределах. Но Укун должен найти его прежде, чем это сделает кто-то другой… И смотря прямо с обрыва, вглядываясь в простирающиеся перед ним безводные земли, видя вдалеке горизонта пустыню, Укун мысленно прослеживает путь, которому следовал последние полтора дня — путь, которому следовала его дорогая луна, а он о том даже не знал… …и ответ приходит легко. Направление, местность — всё до ослепления ясно, куда стремился Шестиухий Макак, пока Укун наконец не поймал его. Есть лишь один человек, к которому бы Люэр пошел за укрытием — что оказался одним из многих и многих людей, которым Укун навредил. Принцесса Железный Веер. Он даже не призывает к себе парящее облако… Укун всего лишь наклоняется перед броском — мощь его прыжка содрогает землю и камни под ним, заставляя утес разрушаться и сыпаться… ничто не встанет перед Великим Мудрецом, Равным Небу и его всем.