Sunbreak

Стены замка безмолвны: слуги по приказу вернулись в покои, стражники — на посты. Ни единая душа не смеет противиться, каждый стремится встать на свое место, боясь навлечь на себя гнев царицы. Глубоко внутри замка, в его самом защищенном зале, о богатствах которого смертные не могли даже мечтать, на краю кровати сидит женщина и спокойно наблюдает за расположившейся рядом с ней более темной и низкой фигурой. Великий Шестиухий Макак, ужас Горы Цветов и Плодов, тень Великого Мудреца Равного Небу, лежит, затаившись, клубочком дрожащего меха с конечностями и силится побороть инфекцию, что поселилась в его поврежденной ноге — сломанной ноге, на которую он, должно быть, опирался многие и многие версты прежде, чем добраться до дюн, что окружают владения сестры. И вот, эта сестра смотрит за тем, как тот спит, впиваясь когтями в мягкие простыни, а сама размышляет, что делать дальше. К сожалению, она не единственная, кто не спит, и это выдергивает ее из раздумий. Золотистые глаза обезьяны поглядывают на нее прямиком из обвивших ее заботливых родительских рук, лицо кажется одновременном знакомым и нет — прекрасное сочетание двух, что довольно сильно скошено в определенную, не самую желанную сторону. Лицо Гунчжу каменеет, когда с губ маленького мудреца срывается крошечный щебет, и тотчас на него отвечает полупевучий голос темной обезьяны, что свернулась калачиком вокруг малыша. Железный Веер чувствует, как что-то внутри нее тает, когда мальчик отворачивается, вновь устраивается напротив ее, гунчжу, брата и зарывается своим маленьким тельцем в шею демона тени. Его хвост — длинное, хлесткое нечто, которому только предстоит научиться приличию, — вихляет под покрывалами подобно беспокойному ребенку змеи всё то время, как малыш крутится и неустанно ворочается, пытаясь устроиться. Когда он наконец останавливается, наконец засыпает, — только тогда Железный Веер позволяет себе подняться с края постели. Она не уходит далеко, ноги приносят ее к кровати чуть поменьше, что она поспешно поставила в гостевой комнате, лишь бы оставить всех в месте, где их будет проще всего охранять. Царица глядит на содержимое простыней, и улыбка теплится у нее на лице, стоит ей увидеть мерно спящего ребенка, которого не потревожила даже внезапная смена комнаты. Наклонившись, она целует лоб своего маленького принца. Красный Сын сонно корчится, — маленькое личико складывается в несколько легких, чуть хмурых морщинок, стоит только ей отстраниться. Она успокаивающе пробегается пальцами по его волосам и чувствует, как ее сердце сжимает, когда ее когти близко скользят к спящему лицу сына, и нежно проводят по шраму на его левой щеке. Выражение ее лица напрягается, магия рокочет под кожей, как запертый шторм. На языке она ощущает вкус альпийского неба и острое жало зимнего ветра — и несмотря на это, несмотря на ярость, что кипит у нее прямо в душе, Гунчжу, оставаясь внешне спокойной и собранной, неспеша отстраняется от своего сына и выходит из комнаты, что хранит в себе ее дорогую родню. Ограждения сдвигаются и, всё туже скрепляясь, встают на места. Никто кроме нее не смеет войти в эту комнату. Спальня надежна настолько, насколько она могла ее сделать. Недостаточно, чтобы встать на пути у него, но достаточно, чтобы защитить свою семью от других, пока она разбирается с непрошенным гостем, вторженцем. Вором, которого Гунчжу чует за добрые версты земли благодаря предупреждающим заклинаниям на окраинах пустыни. Ублюдком, ублюдком настолько, что она, дай только силы, поотрывала бы из его тела конечности, но приходится довольствоваться тем, что лишь только помучит его. Великий Мудрец, Равный Небу всё близится. Он приближается, несется в ее царство без всякой заботы о последствиях своих действий. Гунчжу нужно принять этот вызов. Хватка на ее веере крепнет. Она не просто так стала супругой своему мужу. Она видела, как рушатся повелители, боги. Она владыка демонов и каждой частичкой так же сильна, как ее возлюбленный муж… и пока Царь Быков находится в заточении, она защитит всё то, что предписано им. В глубине души она знает, что шансы на победу склоняются далеко не в ее сторону… но ее существо всё бурлит, требует крови, божественной крови, и Гунчжу была бы жалким демоном, если бы посмела не ответить на этот призыв. Если отвернется, отойдет в сторону — позволит Мудрецу растоптать ее дом и забрать то, что принадлежит ей в первую очередь. Ее названный брат останется в безопасности крепости. Она позаботится об этом, даже если этот путь сломает ее. Сунь Укун совершает ужасную ошибку, раз смеет являться сюда. «Я превращу эти пески в твою могилу, предатель». . . . Он успевает сделать только три шага внутри ее владений прежде, чем поднимается вверх. Идя сюда, он знал, что что-то не так. Некогда солнечное, чистое небо пустыни уступило место настоящей песчаной буре, подобно которой Укун никогда не видел в природе: такая, что окутывает песком и ветром поля — такая, что покрывает, словно щитом, центр владений семейства Быков. Единственный раз, когда Укун помнит, что уже видел такое — когда соседние повелители демонов пытались осаждать крепость. За всё время, что он был свидетелем этой природной защиты, еще никому не удавалось ее преодолеть. Но, опять же, Сунь Укун до этого никогда и не пробовал. Ветры стремятся сорвать его с места, но он держится. Укун наклоняется ниже, прикрывая предплечьем глаза и глухо шипя, когда ревуще-завывающий ветер перетаскивает песок вдоль его кожи — ощущения едва не напоминают поглаживания наждачной бумагой. Шарф, грозясь наконец оторваться, хлестко дергается у него за спиной, как если бы сама буря пытался задушить им его. Он активирует Золотое Виденье и смотрит наверх… и тут же ныряет обратно, стоит металлическому вееру ударить пески, на которых он только что был, да с такой силой, что по дюнам пустилась звуковая волна. Укун вскрикивает, когда земля под ним приходит в движение — поймав баланс, он плавно перекатывается на ноги, после чего смотрит на веер. Или, что важнее, на женщину, стоящую позади грозного боевого оружия. В темноте бури ее рога приобретают угрожающие очертания. Губы у нее вытянуты назад, зубы остры и не скрыты — свидетельства ее едва сдерживаемой пылающей злобы. — Сунь Укун, — начинает она, голос такой же смертоносный, холодный, как и в тот последний раз, когда он видел ее. — Как смеешь ты являться сюда. Укун подавляет желание немедленно кинуться нападать, — она это начала, она хочет битвы, — и поднимает руки в миротворческом жесте. В безмолвной надежде, что разум откроет ей глаза, и царица отступит, что она выслушает его и поймет — с чего бы ей понимать того, кто убил ее брата? — и впустить его. Дать увидеть свою луну и свое новосозданное сокровище. Ему нужно, чтобы она поняла. Ему нужно увидеть их. А если она вдруг откажет, Укун не уверен, что будет делать. Он в тихом ужасе от того, как много прямо сейчас он испытывает, как громко у него бьется сердце, — так громко, что кажется, будто оно вот-вот прорвет себе путь из грудной клетки когтями. Это сводит с ума, это вселяющее ужас желание отыскать Люэра, ребенка — младенца, которого его луна назвала Сяотянь. — Гунчжу… Она рыкает — пугающий звук, от которого падали ниц даже боги. Укун твердо стоит на ногах. Но ветры воют вокруг, упрекают. — Уходи, — отрезает она. В глазах Укуна свирепый огонь. — Нет. — Я не буду повторять, каменная обезьяна. — Голос Железного Веера металлически твердый. — Ты и так достаточно отобрал у меня. Укун не дрожит от гордости. Но и не отрицает того… как он может? Вместо этого, он приземляется там, где стоит, борясь с порывами ветра, смотрит на меньшего демона и твердым голосом требует: — Я должен увидеть их. — Понятия не имею, о чем ты, — презрительно отрицает Железный Веер, и неуверенный тон ее столь норовист и ровен, что Укун понимает: она даже не пытается скрыть свою ложь и лишь правдоподобно всё отрицает. — Ты врываешься на мои земли после всего, что ты сделал? Уйди. Ты достаточно отнял. Послание в ее заявлении ясно, как день. «Ты больше ничего у меня не отнимешь». «Они у нее, — шипящее, страшащее, полнящее его сердце чудовище, что было рождено на склоне скалы его сердца, вопит. Созданное из той части него самого, что скрывается под всей этой святостью, вопреки Путешествию, вопреки всем урокам, что он выучил сквозь утомленных невзгод и потерь — вот он, демон, злой-дух Сунь Укун, из глубин. — У нее твои сокровища. У нее твои луна и ребенок. Они у нее». «Верни их». Красное застилает глаза. Укун делает выпад вперед. Ветры крепчают, чтобы поглотить его, заставляют его отклониться правее, а сама Железный Веер в это время кидается влево. Взмахивая, она поднимает вверх веер, тускло-золотистый металл боевого оружия сверкает во тьме, когда веер с гадким треском цепляется за руку Укуна. Ему удается закрыться от удара, летящего в череп, но рука дрожит от напора, и вот он отлетает назад, кувыркаясь в песок — на землю, что смещается, сгибается, движется неровно у него под ногами, вторя истошно вопящим ветрам — демонессе, что несется прямо на него вся ощеренная, с пылающими алым глазами. Каждой черточкой — демонская царица, какой он ее знает, каждой черточкой — жена его кровожадного брата. Они всегда прекрасно дополняли друг друга, бормочет его какая-то часть, и Укун кричит, что есть мочи. Ни ветер, ни пустынный песок не удержат его, когда Мудрец сверх меры несется вперед с отведенной назад для удара рукой. Железный Веер встречается с ним на полпути… …и в самый последний, переломный момент, она крутится в сторону, и поднимаются дюны, спиралью закручиваются вокруг кулака Укуна, после чего проглатывают его целиком. И тянут вниз. Укун закрывает рот как раз вовремя, чтобы песок не успел хлынуть внутрь. Он кувыркается и бойко крутится, но от его легендарной силы мало полезного, когда он не может встать на твердую землю или ухватиться за что-то вокруг. Темнота застилает обзор, пески обжигают глаза. Он уже не в песчаной буре… он прямо в песках, внутри дюн, поглощенный пустыней. Здесь нет ни верха ни низа, ни права ни лева, ни места уйти ни места остаться… мир вечного, неизменного царства ходячих песков, давящих со всех сторон. Для низшего демона или повелителя демонов оно, может, и так. В сочетании с неограниченной силой и подобной средой, пески бы сожрали их заживо. Стратегия Железного Веера впечатляет. Умно. Но недостаточно хорошо. Гаркнув, Укун собирает всю свою магию и выпускает ее с диким ревом. Он чувствует, как шипит ее магия. Золото мелькает перед глазами, магия против магии… и против его волшебства, заклинание Железного Веера раскисает и сыпется подобно рисовой бумажке под дождиком, и это позволяет ему пулей вылететь прочь из песчаной ямы, в которую она его почти закопала. Вырвавшись из своей самодельной гробницы, он устремляется с отведенным кулаком на нее, и вот, когда он уже готов настигнуть ее, замечает, как довольное выражение лица у нее сменяется вдруг удивленным. Царица заслоняется веером. Укун рвется вперед. Удар кулака об веер, как метеор; на долю секунды мир замирает, а после Железную Веер несет через бурю, исчезая в песках и ветрах, и ее придушенный крик теряется среди воя бури. Укун использует Золотое Виденье, чтобы броситься прямо за ней, и рычит, уворачиваясь от внезапно резко окрепшего ветра — ветра, что режет ему по доспехам и вырывает куски из шарфа и шлема с перьями феникса. Рождаются и тлеют попытки содрать что-то важное, что-то живое, такое, что напитает жадный песок его вечной, неувядаемой кровью, но всякий порез, который способна нанести демонесса, медленно закрывается — ее магии недостаточно, чтобы не позволить ему заживить поврежденную плоть. Железный Веер рвется сквозь бурю справа от него; он легко замечает ее своим зрением и блокирует острый край веера, нацеленный пробить ему череп, а после ныряет чуть ближе и видит, как яростное выражение лица ее тухнет, стоит Укуну вонзить кулак ей в живот. Он уменьшил силу удара, но и этого было достаточно, чтобы она рухнула вниз и отправилась кувыркаться по песку с яростным, придушенным воплем. Вокруг поднимается песчаная буря, песок рвет ему шерсть… и Укуна достал, достал весь этот фарс, — он притягивает ближе к сердцу всю свою магию, крепко сжимает и высвобождает ее одним бурным потоком золотого сияния. Взрыв рвет бурю надвое и обнажает яркое солнечное, синее небо. Вернув себе способность ясно видеть, Укун делает вдох и подходит ближе к едва стоящей на ногах Принцессе Железный Веер, выключает Золотое Виденье и укоризненно смотрит на демона. Укун глядит на нее сузив глаза, готовый к новой атаке. Взгляд ее дикий, налитый кровью, волосы колышутся перед лицом, путаются и липнут к коже от пота. И всё же ее распахнутые, бегающие в смятении глаза и рычание говорят Укуну о многом. Она не собирается отступать. Они оба знают, чем всё закончится, что Железный Веер лишь оттягивает неизбежное. Она тонкий стратег, не зря носит титул царицы, но никакие планы и козни не остановят Сунь Укуна, если он чего-то захочет. Даже, если она придумает что-то другое, он сможет пройти через бурю. Вопрос только в том, надолго ли она так удержит его? Укун сомневается. Даже Небесные Чертоги, все вместе взятые, не смогли остановить его в прошлый, когда он чувствовал себя убежденным. Чем же она отличается? — Хватит пялиться, — гремит Железный Веер, поднимая в его сторону боевое оружие. — Сразись со мной, шут! Укун медленно выдыхает, покачивает головой и усилием воли подавляет красноватый туман. Он загоняет монстра своего сердца в угол и уговаривает того успокоиться, зная, что скоро он сможет увидеть своих луну и молодого наследника. — Довольно, — попрекает он, открывая глаза. — Ты проиграла. Я забираю их, — сообщает он ей, его требование не оставляет возможности спорить. И всё же она не сдается и злобно порыкивает: — Я не позволю забрать их, безмозглый примат, — ее голос чуть ли не шепот, низкий, опасный. Грозящийся продолжать, не прекращать охоту за ним даже тогда, когда он получит, что хочет. Укун чувствует опасность в ее обещании и сужает глаза. Он будет глупцом, если не воспримет это всерьез. — Они принадлежат мне, — наотрез возражает Мудрец, его голос решителен. Это заставляет царицу шипеть, как если бы ей предложили съесть какую-то прелую дрянь. — Они мои в первую очередь! — огрызается Железный Веер в ответ, рука ее сжимает до онемения веер, и выдает следом: — Мой брат! — Моя пара! — Крик, что вырвался наружу из глотки, до мерзкого жалок, ужасающ в своем яром накале. Укун думает о паре золотых глаз, и он почти что в бреду от смеси желания, злости и страстной тоски. Это болезнь, паразит, оно зарывается в сердце и разум, грозясь никогда не уйти. — Мой наследник! Демонесса откидывает голову назад и смеется. Укун, продрогнув хвостом, замолкает. — Тебе никогда не хватало духу признать, — неожиданно грубый смех Железного Веера отражается в буре эхом. Укун чувствует, как его глаза раскаляются, небесная энергия, без сомнений, заставляет их вспыхнуть красным, в то время как зверь в его сердце поднимает голову и рычит. — Никогда не смел взглянуть Михоу в глаза и сказать ему правду. Ты продолжал всё откладывать, думая, что он, несмотря ни на что, навсегда останется на твоей стороне, что он останется на Горе Цветов и Плодов и будет ждать вечность. Твои титул и сила всегда были важнее, — выплевывает она до того горько, что нос ее морщится, как если бы она почуяла что-то дурное. Укун отшатнулся назад, как от удара. Тошнота и гневливость толкаются в горле, красная дымка грозится снова взять вверх. — Ложь! — гаркает он. — Как смеешь ты говорить, что я лгу?! — без капли ужаса рычит та в ответ, оскалив клыки, и стоит прямо, невзирая на раны: гнев, обволочённый в изящество, пронизывает каждую ее пору. — Как смеешь, когда с ним так поступил не кто-то, а ты?! Когда ты забрал его у меня? — ее голос поднимается и ломается, осерчалый, отягощенный от прошлого горя. Укун отступает назад, — воспоминания впиваются в его разум когтями. Ему не хочется вспоминать. И, в то же время, ему не хочется забывать, что он сделал. Но ему правда не хочется вспоминать. Ни сейчас, никогда, не хочет вспоминать розоватый цвет шерсти луны, как его мех промокает от крови, — не хочет помнить, каким хромым и безжизненным он выглядел в кратере. Мертвым. Погибшим. От его рук. Во имя его Путешествия, во имя того, чтобы стать лучше, чем был, потому что Укун так сильно желал стать таким, как можно лучшим царем, как можно лучшим партнером… — …когда забил его до смерти, а меня оставил собирать то, что осталось?! «Нет же», — думает надрывно Укун и вспоминает против собственной воли. Вспоминает, как тащил это маленькое, кровянистое тельце к реке, как мог чистил водой белый мех, штопал одежду и силился не обращать внимания на зияющую дыру на лице у луны, когда усадил того на земле и призвал на место двух клонов, оставив одного охранять луну, а другого — донести новости… — Я не хотел! — горько кричит он, злость ощущается на языке гадкой желчью, и намерения его распадаются и осыпаются, и все они похожи на песочные замки в то время, как Железный Веер — сама океан, неумолимая, ровная душой к его доле и сбивающая с ног каждой волной. Демонесса презрительно фыркает. — Не сомневаюсь, что после такого Люэру Михоу станет проще, — издевается та с жесткой нежностью. Укун чувствует, как что-то в его сердце увядает и гаснет. — …что ты не хотел, но сделал это из чувства долга. Не удивительно, что он пошел сначала ко мне, а не к тебе, о Великий Мудрец. Укуна передергивает. — Заткнись! — шипит он, голос становится громче и дюны трясутся под ним, когда он бессознательно прогоняет по щебню энергию. — Или я… Железный Веер скомкано ухмыляется. — Или что? Бесстрашно. Разом всё останавливается. Укун зависает. Смотрит. По-настоящему смотрит на нее. Один ее рог раскололся и по поверхности него течет кровь. Волосы сбиты. Одежда изорвана. На легендарном веере зазýбрилась вмятина. В ее глазах страх. Она напугана. — Или что? Тотчас зверь в сердце Укуна стихает. Он лишь повторяет ту же историю. Он вновь совершает ту же ошибку. Он забывает всё, чему научился у мастера, у своих братьев, у своих путешествий. У своих же ошибок. Он откинул всё в сторону. Он поддается своему самолюбию, своим эгоистичным желаниям и в самом деле помышляет о том, чтобы забить жену своего побратима до смерти, будто она просто сброд. Отступив назад и взглянув на себя, он с ужасом осознаёт, что и правда думал о том, чтобы драться, пока та не уступит, пока та не сдастся, пока ее тело не сломится и она больше не сможет сражаться… …и с этим, слабые остатки красной вуали, что до этого момента застилали ему взгляд, рассыпаются и смываются волной абсолютного ужаса. Он отступает назад. Железный Веер замирает, ее ухмылка соскальзывает. Укун непрерывно смотрит в глаза, делая еще шаг назад, а после другой. Он дает демону ветра свободу вдохнуть, выходит за пределы ее владений и ненавидит себя и всё, что он сделал, когда под ногами собирается облако, и то уносит его прочь от палящих песков. Подавленный и ошарашенный, Сунь Укун убегает. . . . Гунчжу, затаив дыхание, тупо смотрит на проплывающее в небе облако, пока оно не превратилось в пятнышко на горизонте. Она не может поверить. Он ушел. Великий Мудрец, Равный Небу бежал с поля боя. Ее сознание кружится. Всё тело болит. Разрываемая между сумятицей, оживлением и облегчением, Гунчжу чувствует, как ее ноги подкашиваются, и с тяжелым дыханием опускается на колени. Стоит заклинанию развеяться, как руки принимаются зарываться в песок, магия ее ослабевает, а ветры вокруг превращаются в нечто более мягкое, в щит из шелковистого теплого бриза и тихого шепота. Она не может поверить. Он сдался. Почему? Что он увидел? Что остановило его, что заставило? (Что же он не остановился пораньше?) Гунчжу делает вдох и шипит от того, как скребется боль в горле. Волосы неприятно липнут к коже, когда она убирает их назад. Проводя руками по рогам, она чувствует липкое тепло крови под пальцами. Уже не в первый раз ее содрагает от осознания, что Мудрецу понадобилось каких-то два неполных удара. Она уже давно не сходилась с ним в схватке. Ввязываясь в бой, она заранее знала, что проиграет. Но это? «Что же ты увидел, Укун?» …он выглядел …испуганным. Гунчжу мысленно отходит назад и думает о том, что она увидела в глазах Мудреца. Ужас. Гадливость. Но не от Гунчжу. Нет. Чувствуется, скорее… от него самого. «Неужто одумался? — приятно удивленно размышляет Гунчжу. — Неужто взял себя в руки и понял, чего чуть не сделал?» Да, теперь ей всё ясно. Разъяренный Мудрец, что отчаянно пытался найти ее дорогого брата, пришел сюда в поисках драки. Мудрец, которого застали врасплох неизвестные доселе инстинкты, с которыми ему, вероятно, пока не приходилось бороться. Насколько известно Гунчжу, Царь Обезьян, несмотря на свою невероятно долгую жизнь, никогда ранее не рождал на свет никакого ребенка. Ему никогда не приходилось бороться с инстинктами быть кому-то отцом, на борьбу с которыми ее муж тратил годы, у него также не было случая уладить свои отношения с Люэром. Его дурь в Небесных Чертогах и последующее заточение под горой на пять сотен лет, похоже, положили конец его зачаткам ухаживаний, и стоило ему наконец выбраться, как вместо того, чтобы вернуться домой, бестолковый паршивец решил посвятить себя человеку. Сунь Укун, вероятно, даже не знает, что думать и делать, когда речь идет о ребенке. Возможно, он о его существовании-то даже не знал. Гунчжу это видно; ее брат всегда был верен своей природе демона ветра и тени. Она не знает, как он вернулся и как появился ребенок, но не сомневается, что Люэр Михоу и Сунь Укун враждуют. Младенец — просто вода, брошенная в кастрюлю с кипящим маслом. Ей каким-то образом удалось заставить его успокоиться. Да. Это, должно быть, оно. Как одна из тех демонов, что знали Сунь Укуна еще задолго до его просветления, Гунчжу известно о нем куда больше, чем ей на самом деле хотелось бы. В отличие от большинства, слабость Царя Обезьян куда незаметней и тоньше. Он, безо всяких сомнений, один из самых подверженных эмоциональным порывам созданий, с какими только доводилось встречаться Железному Вееру. Она знает, что он ощущает вину за то, что оставил ее почти что вдовой. Его глупость в том, что он оставил ее мужа живым за место того, чтобы дать ее любви достойную смерть, и оставил ее супруга страдать под горой, как пришлось страдать когда-то ему… ох, как от этих мыслей у нее бурлит кровь. (А самая маленькая, самая крошечная частичка нее всё же благодарна ему за подобную слабость, ведь, не будь этой слабости, ее муж навсегда бы остался недосягаемо далеко от нее.) И вот, всё повторяется. Но в этот раз… в этот раз Гунчжу будет умна. Она защитит, то, что по праву ее, даже если придется биться до самого последнего вздоха. Сунь Укун кинул ей камень, и будет глупо с ее стороны, если она, как демон, не возьмет этот камень и не спрячет подальше. Она отделит его плоть от костей такими штормовыми ветрами, с которыми даже боги не сталкивались. Она не позволит Сунь Укуну даже пальцем дотронуться до ее дорогого Люэра. . . . Укун пролетает пески так быстро, как только способно нести его облако. Сердце в его груди тяжелеет. Ему не следовало этого делать. Ему совершенно точно не следовало делать то, что он сделал. Вскрывать столь старые раны, разрывать едва зажившие швы, что он наложил на сердце демонессы… Укун ругает себя за то, что он был таким глупым. За то, что ранил того, о ком он так сильно заботился — и заботится. Он не хотел заставлять Железного Веера вновь переживать потерю своего брата. Он не хотел так пугать ее. Он не хотел… (столь многих вещей.) Он сжимает в сердцах кулаки и впивается зубами в нижнюю губу, терзая ее, как только желание закричать ударяется в горло. И хочется стенать, рыдать и рычать — лишь бы донести до небес всю его злость, его боль, его чувство беспомощности. Взять это уродливое существо, что кричит ему развернуться, показать свою мощь, и утопить гада глубоко в своем разуме, пока тот вновь не успел у него что-то забрать. Укун надоело позволять своему гневу лишать его самого дорогого. Эта красноватая марь… эти жажда крови и гнев, это самолюбие обрамленное в эгоизм и насилие… больше декады он провел под боком наставника, работая с этим. Он больше не позволит своей злости взять над ним верх. Он больше не позволит ей забрать у него что-либо, или кого-либо. Так что Укун берет и заталкивает свой гнев в самый угол. Запирает и душит это чудовище разумностью и глубокими вдохами. Воспоминаниями о нотациях мастера, отголосками вызова Железного Веера. Затем он начинает думать. «Люэр Михоу жив». Укун не уверен как. Должно быть, в этом замешана ведьма, что настораживает. Но он не так много знает, чтобы сделать правильный вывод: раб на свободе, а его луна не в том состоянии, чтобы увидеть его. Железный Веер не даст ему встретиться с теневой обезьяной. Она будет сражаться до последнего вздоха, если потребуется, а он не может, не может ранить ее. Хватит с него. Значит, ему остается лишь один след, по которому нужно идти. Единственная альтернатива необходимости взять и пойти немедленно разбираться с Небесным Дворцом, и это — очередная проделка, за которую Укуну придется встать во главе, за которую придется взвалить всю вину, потому что черта с два он позволит им выяснить правду. Не сейчас. Не после Эрлана. Он разберется с ними, возьмет вину на себя и распотрошит хранилище, чтобы оплатить им расходы. Это совсем другое дело, в сравнении с тем, что ему предстоит сейчас сделать. Ведь этот след, эта нитка — та самая, воспоминаниям о которой стоит хоть немного всплыть у него в голове, как тут же начинает больно жечь горло. Ему нужно вернуться туда. В место, куда он поклялся больше не ступать никогда. (Ему нужно убедиться.)