Sunbreak

Она возвращается в крепость по одному из тайных ходов. Нет особой стратегии, чтобы войти через парадную дверь: все жители разошлись по своим постам и домам, и никто не видел, как она ушла встретиться лицом к лицу с Сунь Укуном. Поползут слухи, да, — никто и ни с чем не мог спутать рев, который был слышен за километры вокруг, — но на рассвете, когда оставшиеся подданые увидят, что крепость стоит, а сама Гунчжу жива и здорова, слухи сработают уже в ее пользу. Может, они не решат, что она его победила, но почти наверняка посчитают, что их силы оказались равны, или она его каким-то образом перехитрила. В каждом случае своя доля правды. Но тогда ей придется выглядеть подостойней, — и стоит ей проскользнуть обратно в семейную залу, поставить веер на стойку с оружием, — совсем рядом с топором ее мужа, до сих пор аккуратного и ухоженного, ее отражение мелькает на злобно изогнутых лезвиях, когда она проходит неподалеку от них, — как Гунчжу уходит привести себя в порядок, прямиком к личным покоям. Она наскоро моется, после чего бинтует места, которые в последствии прикроет одежда, и скрывает синяки пудрой прежде, чем наложить поверх чары — на всякий случай. Для скорейшего заживления она мажет трещины на рогах мазью, и кидает поношенную одежду в корзину, с которой потом обязательно разберется попозже, а пока она скользит в более удобное, обтекающее тело ханьфу, какое она носит только когда находится внутри безопасных стен семейной крепости. Почистившись, Гунчжу ступает на кухню. Некоторые из слуг еще там: усердно готовят ингредиенты для пира, который, как она и назначила, должен пройти через четыре дня, — как раз, когда ее дорогой брат придет в норму. Она чувствует на себе их пристальный взгляд, когда замечает одного из главных слуг и подзывает к себе. Рослая демон-вепрь, не стара, но и не чересчур молода, с шерстью цвета каштана и убранными в пучок волосами, рукава закатаны, мех чуть испачкан мукой. Она кланяется сразу, как только подходит к Гунчжу. — Рада снова видеть вас, госпожа, — говорит ей уважительно вепрь. — Чем могу вам помочь? Гунчжу обводит взглядом кухню и вновь поворачивается на нее. — Мне нужно что-нибудь легкое, — начинает она и опускает глаза на левую руку, со злостью замечая, что Сунь Укун сломал один ее ноготь. — Но питательное. На трех человек, — добавляет она помолчав. — И принеси еще рисовой каши. Положишь в сторонке, на маленьком блюдце. Вепрь кивает. — По-сычуаньски? — интересуется служка, и едва проницаемая каменная маска Гунчжу готова слегка пошатнуться. Разумеется, все на кухне знали о предпочтениях ее сына. Это одна из явных черт, что он разделяет с ее дорогим мужем. — Да. — Насчет самого блюда... — начинает служанка, чуть охнув, ее глаза пробегаются по кухне, а после светлеют. — Мы совсем недавно закончили варить партию вонтонов, ваше высочество, — предлагает она. Гунчжу кивает. — Подойдет, спасибо тебе. — Она замолкает и быстро что-то обдумывает. — И принеси еще фруктов. Сливы, клубники и манго. Пусть их доставят к дверям главного зала. — Сию минуту, моя госпожа, — служанка почтительно кланяется, после чего устремляется к той части кухни, где, грудой уставленные одна на другой, во всю пыхтят бамбуковые пароварки. Гунчжу наблюдает, как та уходит, и не упускает из виду, как на нее саму смотрят немалое количество взглядов. Остальные повара усердно работают, но она внимательно следит за тем, как они поглядывают на нее, — их уши достаточно чувствительны, чтобы уловить, о чем идет разговор. Некоторые из них долгое и долгое время находились в служении ее дома. Слива, клубника и манго — специфичное сочетание, которое не узнает лишь недоумок. К утру об этом будет знать уже весь дворец, без сомнений. Ладно. Как бы ей ни хотелось уберечь брата от чрезмерной известности, ей не удастся делать так вечно: у стен ее дома есть уши. Да и... ...что ж, это сыграет ей на руку. Нельзя отрицать, что возвратившийся к ней Шестиухий Макак обернется ей благом. За годы, что был заточен ее муж, многие его генералы переменили сторону, причем самыми разными способами. Одни убегали под ночь, когда она меньше всего ожидала, бросали свой долг перед ее семьей, своим господином и уходили служить в соседние царства и страны, где их принимали с высокими почестями, стоило им продать секреты ее государства за место в среди новых придворных. Другие, более смелые, пытались свергнуть ее напрямую, оспаривали ее право на трон и даже не раз выступали против наследника. Убежденные, что, оставшись без царя и наследника, Железный Веер будет вынуждена капитулировать и жениться на одном из них, они пришли ночью, проскользнув мимо заграждений семейного зала. Это случилось только единожды. А после, когда Гунчжу кончила красить стены зала красной дьявольской кровью, она вывесила тело на ворота, где оно провисело три года, пока не распалось на пылинки и кости. После чего останки были выброшены вместе с остальными, производимыми замком отходами — без церемоний, но на виду у оставшихся генералов и членов двора. И так поумнели те, кто остался, причем самым худшим из способов... потому что худший, по ее мнению, вид узурпатора — это тот, кто попросил ее руки. Громко. Публично Посреди совещания. Прямо на собрании, когда все обсуждали, как поступить со следующим урожаем — когда говорила Гунчжу. Так, чтобы оставшиеся увидели ее отказ в ответ на щедрое предложение и начали выстраивать собственные предположения. Железную Веер воротило от этих глупцов: с ними ей пришлось хуже всего. Она больше предпочитает, чтобы они на нее ополчались... в таком случае она хотя бы может обещать им быструю и до дрожи ужасную смерть, а заодно и скормить их грязную изменную кровь бескрайним пескам ее дома. Но неважно. К концу этой смуты она осталась с четырьмя генералами — все слишком умны и терпеливы, чтобы пытаться применить такую глупую тактику. А теперь, когда вернулся Шестиухий Макак, когда он остался здесь, — как будто ему было, куда пойти, как будто Гунчжу отпустит его в самоволку в ближайшие три сотни лет, — она может попытаться удержать стабильность своего государства и вытащить его из той пропасти, в которой их оставил гнить Сунь Укун. И, возможно, просто возможно, если Люэр Михоу, один из сильнейших мастеров по печатям, которых когда-либо встречала Гунчжу, ей удастся освободить своего мужа. Но она отгоняет прочь эти мысли. Ей нужно сосредоточиться на том, что у нее есть сейчас. На том, что ей посчастливилось обрести вновь. . . . Вернувшись в семейную залу, Гунчжу направляется прямиком к самой дальней и наиболее охраняемой комнате. Войдя внутрь, она замечает на себе пару внимательных золотых глаз и чувствует, как ее выражение лица чуть-чуть смягчается... но эта пара отличается от тех, что смотрели на нее в прошлый раз: правый глаз цвета бледного золота, почти серебро, а левый — тусклое золото, но намного острее, чем правый. Она заметила еще в тот момент, когда они встретились впервые за долгое время, но только сейчас это вдруг поразило ее: что ее брат целиком и полностью ослеп на один глаз. Даже шрам грубо затянулся над его правым глазом, — прорезь, которую она помнит прекрасно, ведь стоит Гунчжу только закрыть глаза, как ей с легкостью вспоминается лицо брата, зверски разорванное золотой палицей. Как один удар чуть не расколол его череп на две равные части, а лицо было раздроблено так, что даже позже, спустя несколько часов, что она добиралась, он всё еще истекал кровью... Нет. Она выбрасывает из головы эти воспоминания и сосредотачивается на том, что происходит сейчас. На том, что ее дорогой сердцу брат проснулся живым и здоровым. Он лежит на боку, свернулся калачиком — маленький клубок темного меха и простыней, подпертый подушками, которые она дала ему, пока тот гнездовался в бреду и беспамятстве. Его дорогое дитя прижато к груди, спиной к ней, и спит без страха и всяких сомнений, — от золотистого меха ребенка отскакивает мягкий свет свечи, когда отец проводит рукой ему по спине. Гунчжу смотрит на маленькую обезьянку, и, вновь, не чувствует ничего, кроме раздражения при виде золотистого меха. Хоть форма ушей у него необычная — крыльеподобная, знакомая, та самая, которая изначально и привлекла ее внимание к брату. Они тусклые, нежного персикового цвета внутри, ни одного яркого оттенка, как у отца, и больше похожи на лицевой узор Великого Мудреца. Очередная неудачная черта этого олуха. Чай, с возрастом краски пойдут понасыщенней. Гунчжу остается только надеяться. Подняв глаза от мальчика, Гунчжу пересекается взглядом с братом. Люэр поглядывает на нее единственным видящим глазом из своего укрепления-одеяла. Облегчение и замешательство омрачают лицо, и он встречает ее: — Сестра. — Брат. Даже наполовину ослепший, его взгляд всё еще проникает в ее самую душу. — ...ты сражалась с ним, — голос Люэра делается мягкий и тихий, чтобы не потревожить детей. Гунчжу ступает поближе и, остановившись на расстоянии вытянутой руки, слегка поднимает свой подбородок. Торжественно спокойная, собранная — царица, какой она должна быть. — …и прогнала эту несчастную обезьяну, — заканчивает она за него, голос низкий и мягкий, чтобы не рушить сон мальчиков. — Какое-то время он не побеспокоит нас, братец. Этому неотесанному куску Мудреца есть над чем поразмыслить. «И то, чем он там занимается — меня не волнует, пока он не вредит тем, кто мне дорог». Люэр комично моргает. Отягощенный усталостью, и в то же время — удивленный и настороженный. — ...как? — говорит он, и Гунчжу отмечает, что ему бы не помешало воды. После того, как пустыня лишила его всяких сил, ей пришлось заставлять его пить, но даже после такого, его голос звучит чересчур пересохше. Гунчжу покачивает головой. — Cамой хотелось бы знать, — сообщает она и внутренне ухмыляется, когда шесть ушей брата взлетают вверх, словно птичьи перья, выдавая его растущие беспокойство и раздражение. — Он не вернется— тебя нечему отвлекать, восстанови силы, — обещает она, голос твердеет. Люэр открывает рот, чтоб возразить, но тут его уши щелкают и выпрямляются влево; глаза Гунчжу следуют за ним по наитию и находят знакомое личико, выглядывающее из одеял кровати поменьше. Темно-красные глаза лениво и уставше моргают, пока сам маленький демон и наследник Семейства Быков в это время возится с краем одеяла и, оглянувшись вокруг, с испугом замечает в комнате небесную обезьяну. Красный Сын смотрит на нее в поисках помощи; Гунчжу подходит к нему и чуть ухмыляется, заметив уголком глаз, как ее брат застывает, уши его приподняты и неподвижны, как крылья кондора на ветру, глаза — заняты изучением мальчика, карабкающегося к колену Гунчжу. — Выспался, Красный Сын? — Ммм, — гудит еще спящее, но любопытное до новопришедших дитя. Он глядит на Гунчжу, потом на Люэра... после чего глаза принца наконец останавливаются на клубке шерсти, посапывающем на груди шестиухой макаки. Гунчжу подмечает, что ее брат занимается тем же. Красный Сын смотрит на мальчика так, будто увидел змею с двумя головами. Не удивительно... сын Люэра довольно крошечный. Его хмуро сведенные брови, помнится, значат, что он раздумывает над тем, что сказать. Гунчжу улыбается, от вида того, как ее сын глядит и взад, и вперед, то и дело останавливаясь на детеныше и поджимая детские губки, когда поднимает глаза на немого Люэра. Гунчжу понимает, что он растерян: никто, кроме горстки доверенных слуг, не допускается в семейную залу, а держать на виду картины и памятки о Люэре ей было мучительно больно. Красному Сыну известно только одно: они — незнакомцы. Это изменится, со временем, а пока Гунчжу остается лишь наблюдать, как сын наконец поворачивает голову к ней и тычет маленьким корявеньким когтем на комок каштаново-золотого. — ...киса? Гунчжу чуть не проглотила язык. Краем уха она улавливает, как Люэр издает крошечный звук и шлепает хвост об подстилку. Брови Красного Сына сводятся ближе. — Нет, не киса, сынок, — мягко смеется, поправляя, Гунчжу и покачивает слегка головой. — Это... Осекшись, она смотрит на брата. Люэр кивает: — Сяотянь. Гунчжу почти вздыхает. (И борется с желанием еще раз догнать Мудреца и закончить, что начала.) — Облачко, — плоско произносит она. — Ну, конечно. Ее брат нарочно пропускает это мимо ушей и вместо этого принимается суетиться о сыне. Гунчжу прочищает горло и смотрит, как он проверяет ребенка, что-то щебечет и получает в ответ от наследника Великого Мудреца разомлевшее бормотание. Наконец, уставши от молчания брата, от того, как он подозрительно и бессмысленно мутно смотрит на сына, Гунчжу прочищает горло и говорит: — Нам нужно о многом поговорить, Люэр, — начинает она с явной острóтой, но мягко, чтобы не тревожить детей. Предупреждение, что она не станет терпеть, если тень решит пойти на попятную и спрятать секреты. Она сглатывает. — Мне нужно знать, как это произошло. Как ты..? Люэр вскидывает глаза на нее — передернуто, бдительно, идя вразрез с тем, каким изнуренным он до этого выглядел. — Это не имеет значения, — он тихо бормочет. Гунчжу пропускает волосы сына меж пальцев и хмурится. Не нравятся ей эти виляния... плохо дело, явно намек отложить разговор на потом. Она не может. Не когда ее царством руководят в одиночестве, не когда Сунь Укун только что показался у нее на пороге ворот, не после того как, подняв брата на руки, она почувствовала странный холодок у себя где-то в сердце. Не после того как с тех пор как всё началось, ее преследует ужасное чувство, будто за ней кто-то смотрит. Как если бы она впустила в свой дом три души вместо двух. — От тебя разит магией смерти, — выпаливает она наконец и видит, как его плечи падают. — Она пронизывает всё твое существо. За такую магию дорого платят, Люэр, — напоминает Гунчжу чуть более снисходительным тоном. Уши Макака опускаются глубоко вниз, выдавая его поражение. — За подобное воскрешение всегда чем-то жертвуют, — ласково предупреждает она, наблюдая, как он качает головой и вздыхает. — Я знаю. Молчание. Гунчжу прочищает горло и поднимается, чувствуя, как Красный Сын цепляется за ткань ее ханьфу. — Но ты вернулся ко мне, милый брат, — заключает она, глядя вниз на Макака, и находит его взгляд таким добрым, любящим, таким облегченным, — таким, что говорит о его страстном желании наполнить ее день благодарностями за всё, что она сделала для него. Гунчжу не нужно из этого ничего. Таков ее долг. — Остальное неважно. Не сейчас. Щебет. Есть что-то крайне забавное в том, как уши ее брата немедленно спешат навостриться вниз еще до того, как его голова или глаза спохватятся повернуться к маленькой обезьянке в руках. И вот так, всё внимание, которое до этого Гунчжу получала от небесной обезьяны, исчезло, забылось, а всё существо Люэра сузилось до одного только ребенка. Ребенка, что, просыпаясь, принимается возиться и щебетать, а маленькие ручки с усилием дергают отцовскую темноватую шерсть, капризно требуя заботы и нежных поцелуев в макушку. Люэр, милый Люэр, — тот, кто постоянно подпрыгивал всякий раз как она смела дотронуться ему до ушей, — без всяческих на то указаний, наклоняется ниже и легко взмахивает уши к младенцу, пытаясь привлечь его внимание к ним. Она, до глубины потрясенная, внимательно наблюдает за тем, как мальчик лениво подтягивается и хватается за самое нижнее левое ухо шестиухой макаки, маленькие затупленные коготки, не заботясь об излишне мягких поглаживаниях, впиваются в нежно-невесомый пушок завитков. Люэр в ответ на касание даже не думает дрогнуть. Говорит о привычке. Гунчжу не сдерживает растягивающую губы улыбку. Она полагает, что ребенок с ним не больше месяца, раз ее брат готов реагировать даже на малейшее внимание со стороны сына. Максимум месяц, хотя, учитывая небольшой рост ребенка, его сыну можно дать две недели. Что напоминает ей... — Этот ребенок вызывает у меня много вопросов, — начинает неспешно Гунчжу и наблюдает за тем, как ее брат пересаживает мальчика у себя на руках и поворачивает его лицом к ней. Тот сонно помаргивает на нее своими золотыми глазами, после чего его взгляд останавливается на Красном Сыне. Хвост Сяотяня подпрыгивает; Гунчжу чувствует, как ее сын, заинтересованный незнакомцем, слегка напрягается на руках. — ...и большинство мне не нравятся. Поправь, я правильно понимаю, что ответы мне не понравятся? — Нет, — с долей веселья признается Люэр и толкает сына ближе к груди. — ...не понравятся. Железный Веер вздыхает. — Пойду распоряжусь насчет чая.