Sunbreak

Гунчжу перемещает их на открытый балкон семейной столовой. Макак всегда вспоминал это величественное место с нежной любовью, и оно практически не изменилось за прошедшие годы; единственное, что он может сказать: балкон украшают уже совсем другие горшочки с растениями. Крыша у балкона стеклянная, чуть наклоненная в бок и заколдована так, чтобы держать прохладу, открывает вид на необъятные, окружающие замок, пески. Уже поздно, замечает Макак: солнце почти ушло, только чуть-чуть выглядывает из-за спины могучей пустыни, и красит небо темноватыми оттенками яркого красного, потухшего синего и розовато-оранжевого. Макак находит себя за столом — небольшим, древним, квадратным и, фактически, едва не парящим среди кучи подушек, которыми его подпихнула Гунчжу. Столик низкий, с темной, покрытой лаком поверхностью, и сама поверхность украшена живописными сюжетами гор и песков — после всего, что произошло за эти несколько дней, Макак находит этот столик какими-то успокаивающе знакомыми. Человеческие дома уж больно гладкие, голые, покрытые этими экранными... стеклами... и совсем растеряли всяческую утонченность его, Макака, времен. После такого количества неразберих привычный вид — просто блаженство. Гунчжу ненадолго отходит и оставляет его с Сяотянем и Красным Сыном. Мгновения спустя она возвращается с парой слуг — обе несут в руках по подносу с едой, который они устраивают на низенький столик. При виде избытка идеально пропаренных вонтонов и чашечек с фруктами, — манго, слива, клубника, она всё еще помнит, — хвост Макака начинает подергиваться. Эта картина напоминает ему о том, что последние двадцать четыре часа он питался одними объедками... и хотя пожилой человек неплохо готовит, есть в этом что-то такое — сидеть так с сестрой и есть рядом с ней в таком месте, где ничто уже не может случиться. Про себя Макак отмечает, что слуги посмотрели на него несколько озадачено, несомненно, задаваясь вопросами о его происхождении и причинах, по которым он так близко подпущен к царице. Однако времени перекинуться парой тройкой слов у них нет: Гунчжу быстро распускает двух слуг, а после изящно приземляется рядом с ним и берет мальчика, Красного Сына, к себе на колени. — Ешь, — командует она ласково, пусть и настойчиво. — Ты кожа да кости, братец. Макак чуть кивает, смотрит на собранные тарелки, рассматривает балкон, знакомые пески, Гунчжу... и чувствует, как его разрывает. Как будто в груди у него что-то разматывается, ослабляется, и от порыва душевных волнений у него сохнет горло, а глаза начинает колко пощипывать. У него получилось. Никакого Укуна. Никакого Эрлана. Никакого раба. Он добрался до нее, до Гунчжу. Всё закончилось. Следующий вдох получается рваным. И, чтобы не потерять лицо, он пропускает мех Сяотяня меж пальцев, и дает младенцу схватиться за один из них коготками — он находит игривость ребенка довольно забавной. Его звездочка пока не успела заметить еду на столе, но, учитывая, что мальчик не ел уже около пары часов, Макак понимает, что это лишь вопрос времени. — …спасибо, — начинает он неуверенно. Чувствуется вес ее тяжелого, пронзительно острого взгляда, который так и выискивает всяческие несовершенства и мелочи. Не в первый раз в голове проскакивает мысль, что же она о нем думает... о его загубленном глазе и его черном мехе, в котором не осталось ничего того, чем он был. — За всё. Ты рисковала... В поле зрения вдруг вплывает рука; длинные черные когти — один из них сломан, с легким пристыдством и ужасом замечает Макак, — ласково берут его за подбородок и приподнимают голову. Твердые и в то же время понимающие глаза Гунчжу совсем немного прищурены. — Ешь, — ругает царица и глядит вниз, когда Сяотянь дергает носом и ерзает у него на коленях. — Ты, должно быть, голодный. Мы обговорим всё после того, как ты съешь хотя бы тарелку. — Я... Сяотянь дает ответ за него; Макак едва успевает поймать дитя до того, как мальчик с успехом прорвется к столу и доберется до манго с удивительной скоростью. Какое-то время он держит в руках маленькое, извивающееся теплое тельце; а после, вспомнив деньки его нянчений на Горе Цветов и Плодов, Макак хватает щебечущего Сяотяня за шкирку. Молодая обезьянка немедленно замирает, дико биться продолжает лишь хвост. Малыш недовольно и жалобно подвывает. Макак чувствует, как краснеет лицо, когда слышит сдавленный хохот Гунчжу. Притянув мальчика к себе на колени, назад в безопасные одеяла, в которые он его уже заворачивал, Макаку остается лишь тихонько поблагодарить Гунчжу, когда та молча протягивает ему руку с манго. Улыбка у нее лукавая и больше напоминает ухмылку: клыки посверкивают с некоторой долей лукавства при виде его явно раскрасневшихся щек. — Спасибо, сестра. — Макак берет полностью зрелый плод и передает его сыну... который без лишних подсказок с силой вгрызается в фрукт, да так лихо, что сок брызгает ему на колени. Макак сокрушенно вздыхает. Гунчжу лишь молча предлагает сыну блюдо пряной рисовой каши, хотя не убирает с губ хитрой ухмылки, когда Красный Сын с легкостью принимает еду, ест без каких-либо трудностей и не демонстрирует ни капли озорного прожорства, которым грешит, — к сожалению, больше смахивающий на царя, ежели тень, — отпрыск Макака. Гунчжу посматривает на Сяотяня с неким блеском в глазах, — таким, который не совсем приятен Макаку, и причину едва ли можно приписать к несущественным. — Маленький наглый Мудрец, — покачивая головой, слегка хохочет царица. — Тебе лучше воспитать его как можно скорее, пока он не успел натворить бóльших бед. Макак выдыхает, уши опускаются ниже, когда Сяотянь, точно тигр, грызущий добычу, откусывает от манго выдающихся размеров кусок. Ну хоть сам ест, размышляет Макак. Правда, такими крошечными зубками ему ни за что не откусить достаточно большой кусок фрукта, так что в какой-то момент всё-таки придется вмешаться. Тем не менее, решительность малыша поражает. Не говоря уже о манерах, которые для него слишком привычны, чтобы начинать сокрушаться над ними. — Ему всего четыре дня отроду, — говорит в свою защиту Макак, выдергивая из рук сына манго, и берется за нож. Сяотянь жалуется и громко, с щебетанием, капризничает, — и это будит инстинкт, который Макак всё больше и больше начинает осознавать, что имеет. Он уклоняется от загребущих рук малыша и в темпе нарезает порядком покоцанное зубками манго, бросая кусочки лакомства прямиком вниз, где засел прожорливый охотник. — Полагаю, сейчас едва ли подходящее время, чтобы учить его хорошим манерам. — ...Ясно, — тихонько рокочет Гунчжу. Она берет свою чашку и слегка дует, прежде чем сделать большой глоток чая. — Как? — Затмение, — изрекает Макак и замечает, как его сестра замирает. — Я нашел каменное яйцо на вершине горы. Его... его рубил ветер, а когда появилось затмение, оно раскрылось. — Сияющий свет, — бормочет ошеломленно царица. Заметив тревожный взгляд Макака, Гунчжу осторожно прочищает горло. — Четыре дня назад... ночное небо на мгновение осветил дневной свет. Кто-то решил, что это сражаются боги, другие — что это знак от вселенной... похоже, последние были правы. Это было рождение новой небесной обезьяны. Она замолкает, алые глаза ее опускаются вниз и смотрят на жадные руки Сяотяня, когда тот выхватывает у отца очередной кусок манго. Ребенок совершенно не замечает безмолвного надзора царицы... ровно до тех пор, пока Макак не тянется за новым манго для сына, и она берет из миски клубнику, после чего протягивает плод малышу. Макаку даже не обязательно смотреть вниз, чтобы увидеть, как Сяотянь по-глупому пялится на раскрытую руку. Его маленькие желтые глазки поднимаются и глядят на него, — ищут его одобрения, или, — что вероятней, если следовать его детскому разуму, — убеждений, что еда безопасна. От этого Макак чувствует, как в груди у него что-то клокочет. Он подбадривает его тихим чириканьем. Сяотянь щебечет в ответ и, точно птенчик, широко раскрывает рот для еды, хвост бесконтрольно машет и дергается. Гунчжу издает легкий смешок и кладет плод детенышу в рот, — младенец тут же откусывает кусочек клубники, прежде чем схватить остатки своими маленькими коготками. Довольная, Гунчжу возвращается к чаю. Макак, пользуясь случаем, присматривается к Красному Сыну. Сын брата Быка, без сомнений, если судить по крохотным зачаткам рогов на его голове или длинным, необычным ушам. И всё же... Макак чувствует, что что-то не так. Он разглядывает малыша повнимательней. За яркими волосами, за тем аппетитом, с которым он ест миску своей острой рисовой каши, Макака замечает пару вещей. Если быть точным, у мальчика довольно бледная кожа. Бледнее, чем его матери: так, что выделяются слабые брови. У него странные, неестественно яркие алые волосы, как будто их окрасили сами жилы земли, — черта, которую Макак никогда не замечал ни у братца Быка, ни у Железного Веера. И чем дольше он приглядывается, тем больше Макак ощущает, что что-то не ладно. Ему не нужно Золотое Виденье Сунь Укуна, чтобы это увидеть. Магия мальчика не течет так, как должна. И сияет как-то неправильно. Оно мощное, мощнее, чем ожидалось от столь маленького демоненка, как он. Энергия пульсирует ровным ритмом в такт его сердцебиения, но вместо того, чтобы средотачивать тепло вокруг самой сути ребенка, она ощущается какой-то... изрезанной. Как будто вместо магии здесь только… осколки, что блестят остатками света, с трудом оставаясь на месте. Бабочки, в сравнении со стойким, растущим огнем, который, как знает Макак, должен быть у детей его возраста. Да, сомнений здесь нет. Магия Красного Сына... разбита. Как если бы ее раскололи — вскрыли, оставив на ее месте рваные раны. Раны, которые придется очень и очень долго лечить. Столь тяжкий вред заставляет Макака внутренне дрогнуть... кто мог сотворить такое с ребенком? «Много кто», — думает он удрученно. «Мир не святой». К тому времени, как Красный Сын доедает свою порцию каши, Макак принимается за третий вонтон — начинка из пропаренных овощей такая же очаровательно нежная, как он и надеялся. Заметив, что ее сын поел, Гунчжу усаживает мальчика себе на колени, устроив принца рядом с собой на одной из огромных подушек. В то же время Макак примечает, что Сяотянь прикончил уже три клубники, два манго и половинку от сливы, — теперь его маленькое сокровище выглядит куда здоровей и отзывчивей. В раздумьях, Макак глядит на сестру, затем на Красного Сына. Вновь переводит взгляд на хозяйку, и они обмениваются мнениями одними только глазами. «Думаешь, стоит?» «Почему бы и нет?» —дозволяюще пожимает плечами Гунчжу. Сестра дает ему влажное полотенце, и Макак, не спеша, тщательно вытирает остатки фруктов с лица корчащегося Сяотяня. А после, когда уязвленный и чистый юный Мудрец готов встретить своего нового друга, Макак берет его на руки и садит между собой и Гунчжу, — совсем неподалеку от Красного Сына, который уже давно смотрит на Сяотяня таким знакомым блеском любопытства в глазах, что Макак тут же вспоминает детенышей Горы Цветов и Плодов. Очевидно, что Сяотянь стал для юного принца предметом особой пытливости, и Макак мог бы даже побаловать его. Он надеется, эти двое станут не разлей вода, совсем как Макак и Гунчжу. В среде демонов не обходятся без такого рода союзов. Получив от другого, крайне разозленного демона, или даже целой семьи, угрозу скорейшей кончины, у большинства недоумков частенько отбивает желание нападать на демонов более высокого ранга. Для честного боя можно разработать план и стратегию. Обычно ты знаешь, во что именно ввязываешься, и можешь всё подготовить заранее. Враги, живущие в тенях, где их никто не увидит, — враги, которые живут среди твоих близких пособников, и ждут момента удара? Этого достаточно, чтобы свести с ума нижайших мужей. Не зря Макака боялись, когда он стал названным братом Гунчжу. Оба из них крайне коварные демоны, способные плести столь хитроумные планы, что на их раскрытие уходят года — это требует своего рода терпения, которое вгоняет в страх большинство, ведь к тому времени, когда заговор наконец раскрывается, зачастую бывает слишком поздно вмешаться. «Славные времена, — с нежностью размышляет Макак, поглаживая Сяотяня по голове. — Простые». Есть в этом некая горечь. И всё же, глядя на Сяотяня, наблюдая, как тот наклоняется ближе к Красному Сыну и дико, как загнанный угорь, машет хвостом... здесь, на закате, рядом с Гунчжу и до сих пор гудящими ранами? Макак понимает, что он... что он не хочет быть нигде больше. Здесь он чувствует себя почти что как дома. — Киса. ...от этого тихого шума мысли Макака с треском ломаются. Гунчжу сокрушенно вздыхает. — Мартышка, — ненавязчиво подправляет она, нежно тыкая сына в щечку. — Это Сяотянь. Он мартышка. Ты найдешь с ним общий язык, светлячок. Лицо Красного Сына так и отдает немым созерцанием. Он очень тихий, замечает Макак. Тише, чем должен быть ходунок его возраста. У Макака слабое чувство, что это как-то связано с его поломанной магией. Но эти мысли немедленно сметаются прочь, как только Красный Сын протягивает руки и берет Сяотяня с удивительной для дитя его возраста осторожностью. Макак с изумлением замечает, что руки его собственного сына в два раза меньше, чем у другого мальчишки. Ничего необычного, если учитывать возраст, но эта картина его так растрогала, что Макак тут же чувствует, как у него вьется хвост, а сердце принимается сладко трепетать от восторга. Красный Сын щурится и корчится от внимания, и он отпускает маленькие лапки детеныша, чтобы коснуться лица Сяотяня... и тут же отшатывается, стоит ребенку лизнуть его пальцы. Принц, вскрикнув, удивленно отпрядывает. Он пораженно смотрит на мать. —...ма’тышка? — Да. Когда принц снова поворачивается на Сяотяня, лицо Красного Сына принимает выражение родственное легкому возмущению: — М’ка, — лопочет он, спотыкаясь о буквы. Макак хохочет под нос. Ободренный и более полный решимости, Красный Сын тянет руку и на этот раз хватает Сяотяня за машущий хвост. Сяотянь смотрит на руку, держащую хвост... а затем, к удивлению Макака, он наклоняется и падает на бок, как будто его схватили за шиворот, после чего изумленно пялится вдаль. Гунчжу едва подавляет смешок, когда Красный Сын с ужасом таращит глаза и пробует дотянуться до бока маленькой обезьянки. Вероятно, гадая, как это он уронил небесную обезьяну. Внезапно звездочка Макака снова приходит в движение, и, покачивая своим маленьким тельцем, издает череду щебетаний; от этого звука Красный Сын чуть подпрыгивает и отпускает хвост обезьяны. Сяотянь пользуется этим моментом, чтобы подползти ближе к мальчику и, словно пытаясь взобраться по нему как по дереву, впиться в его ткань тупенькими коготками. Полуоперевшись на Красного Сына, он тянется за настоящей наградой: к богатой гриве красноватых волос на голове у наследного принца. Это заставляет воина тени сдержано посмеяться под нос. Возрастом всего чуть больше двух дней, а уже пытается растрепать волосы юного демона. Проходят минуты, и детям все больше и больше уютно друг с другому. Сяотянь даже умудрился наполовину устроиться на коленях другого ребенка. А Красный Сын, по-видимому, нашел некое очарование в пушистых ушах Сяотяня, что Макака просто безмерно забавило, если учесть, как сильно сын восхищался шестью ушами отца. Похоже на кармическое возмездие... наверное, можно даже надеяться, что в следующий раз Сяотянь научится обходиться с ушами Макака более бережно. Ну. Макаку остается только надеяться. Вскоре, дети начинают позевывать. С полным животом, а для Сяотяня — еще и с суматохой всю первую половину недели со дня обретения жизни, Макак это предвидел. Даже у небесных обезьян есть пределы возможностей: так что, когда веки малышей опускаются уже совсем медленно, а Сяотянь устало зевает и полусонно принимается грызть рубашку Красного Сына, оба старших демона решают вмешаться. — Глупенький, — бормочет Макак, подхватывая сына рукой. Игрушку забрали, и Красный Сын издает жалобный ропот, прежде чем самому оказаться на руках своей матери. — М’ка! — Будет тебе, огонек, — ласково журит Гунчжу пыхтящего сына, чьи шаловливые руки тщетно мотаются в воздухе в попытках дотянуться до золотой обезьяны. — Дай отдохнуть своему новому другу. Красный Сын жмурится, когда его осторожно заворачивают в одеяло: — Умм. Сытые и от души наигравшиеся, дети очень скоро укладываются. Макак прижимает Сяотяня к груди, и малыш убаюкивается мерным биением сердца. Гунчжу же поправляет подушки под головой мальчика и укрывает его одеялами. Дети спят, и светлое настроение вдруг утихать. Макак смотрит, как дремлет сын, и делает выдох. Сердце его тяжелеет. — Где твой муж? Слон в посудной лавке, которого Макак тактично старался не замечать так долго, как мог. Гунчжу отвечает не сразу. Она предпочитает пока навести тишину и дать ей опуститься на них, как тяжелый туман. Тишину прерывает лишь тихий звук детского храпа и позвякивание столовых приборов и утвари, когда оба демона тянутся за своей чашкой чая. — ...как давно ты вернулся? — вопрошает Гунчжу после долгого момента молчания. В попытках обдумать эти слова и подтекст уклонений, Макак чуть рокочет. — Меньше недели, — неохотно выдавливает он, покоряясь. — Гм, — кивает Гунчжу, откинувшись на спину. Она смотрит, как последние лучи солнца молча исчезают за дюнами. — Видел, кем стали люди? — вдруг спрашивает она полушепотом, чтобы не беспокоить детей. Макак наклоняет голову в кратком кивке и думает обо всём, что он видел. Издающие дикий скрежет повозки, — машины, как ему сообщил человек, — слепящие светом огни, переполненный город, который больше и численней самых огромных столиц, что Макак видел в юношестве во время своих путешествий. — Да, — признает он, дивясь. — Они... поражают. — Они умны, — отрезает Гунчжу. Сердце Макака сжимается. — Быстротечны, как и их жизнь, некоторые из них очень и очень умны, — продолжает она, чем дольше она смотрит на песчаные дюны, тем больше у нее постепенно начинают сужаться глаза — тяжелый взгляд, что только больше тревожит Макака. — Они построили грандиозные города и неустанно растущие царства — царства, полные людей, которые ничего не знают о том, как всё устроено на самом деле, — ее голос становится резким. — Как правят демоны. У Макака странное чувство того, что он понимает, к чему все идет. — ...в конце концов, они решили положить этому конец, — продолжает сестра, ее голос мягкий, тяжелый, отягощенный прошлым, которое Макак не мог сохранить. — Царство, южнее наших земель, решило расшириться. — ...ох. — Они стали самоуверенны, — непринужденно продолжает она. — Они сказали моему мужу, что находятся под защитой самого Сунь Укуна, а значит вольны делать всё, что им вздумается... что они никогда не будут угождать прихотям низкого демона. Макак не находит в себе сил подавить дрожь. Он понимает, к чему всё привело. Нóров Ню Мо-вана всегда был простой... оскорбление его самого, его семьи, или чести в тотчас приводит Царя Быков в бешенство, и не поздоровится той бедной душе, что решила столь мучительным образом поприветствовать свою загробную жизнь. Вспыльчивый, но легко успокаиваемый, если хорошо знать князя демонов. Братец Бык не самый простой демон, с которым Макаку доводилось общаться, но его откровенная прямота довольно хорошо сочеталась с расчетливой натурой Железного Веера. Прекрасная пара... в чем Макак поначалу, вообще, сомневался; но годы, которые он наблюдал за демоном-быком и сестрой, в конечном счете показали ему, насколько же хорошо они подходили друг другу, совсем как кусочки мозаики. Тупая, грубая сила и острая, злючая техника так и были созданы для того, чтобы стать внушающим ужас союзом. Не зря из всех повелителей демонов, что присягнули на верность Великому Мудрецу, Равному Небу, именно Ню Мо-ван был любимцем Макака. Был. Какое ужасное слово. — Что же случилось? — осмеливается он вопросить, разрываясь между необходимостью и желанием знать. — Что... что он сделал с братом Быком? — задается вопросом Макак и его сердце сжимается, ведь Укун же не мог, не мог же, ведь так? Он не мог... Холод ползет по спине, словно призрачные, тонкие пальцы перебирают каждый его позвонок. «Он сделал то же, что и с тобой, мой поборник». На языке чувствуется железо и лед. Макак содрогается, чего не замечает слишком потерявшаяся в прошлом сестра. — Этот надутый мудрец спустился с небес и потребовал, чтобы мой муж прекратил свою сечу. — рассказывает Гунчжу, выражение лица напряженное. — ...на виду смертных. Макак, не сопротивляясь, шипит. Ох. Вот черт, он прекрасно понимает, чем всё закончилось. — Мой муж бился достойно, — горько продолжает Гунчжу. — Но он не был чета Сунь Укуну. Проклятый примат заточил его под горой своим посохом, — ее голос срывается, сердце Макака болит за нее. — Вот где остался спустя сотни лет. Запертый, схваченный — запечатанный, как самый обычный, ничем не выдающийся демон. Макак слушает ее с тяжелым сердцем. Это объясняет, почему у Мудреца не было с собой легендарного посоха, когда он наконец-то дошел до Макака. Оставить свой посох вот так? Он значил всё для Укуна. Помимо того, чтобы быть золотой обезьяной, это его самый узнаваемый признак; он встречается в любых мифах и легендах о нем. Этот посох сделал его Царем Обезьян. Зачем он его бросил? «Что ты пытался оставить, Укун?» — Когда мне станет лучше, — обещает он, опуская руку сестре на плечо. — Я хочу взглянуть на эту печать. Мы найдем выход, сестра. Обещаю. Гунчжу оборачивается на него, мрачное выражение лица ее постепенно смягчается... а после она ухмыляется по-демонически самодовольной улыбкой. — Я ждала, когда ты это скажешь.