Sunbreak

Он летит высоко, далеко. Мимо пустыни, мимо рек, мимо гор, мимо городов и железных путей. Он сидит на облаке, наблюдает за закатом солнца и рассветом луны, и мир вокруг сливается в мутную кляксу, а над головой лишь слабый небесный свет. Звезды там, наверху, замечательны, ни городские огни, ни облака не мешали Укуну любоваться их красотой, не отвлекали от созерцания созвездий, мерцающих крошечными огоньками над ним. Потрясающий вид... которым не получается насладиться. Не сейчас, когда он сидит на облаке, скрестив ноги, и тяжело дышит, пытаясь вернуть под контроль дыхание и сердцебиение. Он старается унять сидящего в груди напряженного зверя, силится управлять каждым вдохом, как и учил его любимый учитель. Уговаривает существо вернуться ко сну, хочет неспеша размотать его, разобрать... выяснить, от чего же он пробудился, что стало причиной, — только тогда Укун мог бы вернуть себе хоть какое-то внутреннее равновесие. Как это трудно. Ему нужно понять, понять самого себя, как говорил ему когда-то наставник. Здесь нет и не может быть двух сердец... только он сам и его самые дурные желания, его величайшие провалы, самые прихотливые мысли и импульсы — всё, чему он являлся рабом до ярости Небесных Чертогов, до столкновения с Буддой и долгих пяти сотен лет, прошедших в нестерпимой агонии, что рухнула на него с тяжестью Горы Пяти Элементов. Он чуть не поддался этому во время схватки с Железным Веером. Жена его брата — ужас и страсть во плоти. Она дергает за нужные струны, и вот, спустя много часов, Укун до сих пор ошеломлен жутью своих же проступков. Она давила и давила без устали, словно не зная, что рассудок Укуна висит на тоненькой нитке, словно он не был — и до сих пор, до сих пор чувствует это — на волоске от того, чтобы разнести по кирпичику всю ее крепость, чтобы найти его тень и ребенка. Ребенка Укуна. Он одновременно и в изумлении и в ужасе от неукротимой порочности его мыслей и чувств. Укун осознает эту засевшую гадость в груди. Эту корысть, эту скверну, но он смотрит на это и чувствует себя так, как будто сейчас держит зеркало, и оно обнажает ему все грехи: все желания, стремления, всю правду за этим бессвязным, пылающим хаосом внутри его сердца. Отбросив терзания, страх и кручины, оставив лишь холодную, исполинскую честность, он принимает: Он хочет, чтобы вернулся Макак. Он хочет, чтобы вернулась его дорогая луна. До удивления гадко, сколько мыслей кружит вокруг этих желаний — нужды вернуть некогда белую обезьяну обратно на Гору Цветов и Плодов, обратно к нему, будто и не было этих последних сотен веков, словно Укун не отбросил одну из самых важных вещей в своей жизни. Он ни капли не жалеет о том Путешествии. Заточение под горой было самое справедливое кармическое возмездие. Он заслужил это, особенно после того, как разозлил почти каждое священное божество, обитающего под солнцем. Тогда Укун был мерзавцем, и, возможно, многое в нем с тех пор изменилось. Ему интересно, устыдился бы от его мыслей учитель? Вот Укун устыдился бы. Какое у него право требовать от Люэра Михоу вернуться к нему, когда сам он принес демону ветра ничего, кроме страданий? Какое у него право забирать ребенка себе? «Нет, ты не забрал бы ребенка, — часть него усмехается, часть, которая старый, жестокий и самонадеянный царь, тот, кто вломился к дракону и потребовал у него доступ к сокровищнице. — Ты бы его не просто забрал. Люэр пришел бы. Должен был бы прийти, если хочет видеть ребенка. Мальчик не только его, но и наш. Он наш наследник. Наш. Как и наша луна». «Забери ребенка и Люэр вынужден будет вернуться». «Сяотянь». «Маленькое облачко». «Он твой!» Укун тут же отгоняет от себя эти мысли, заталкивает их в самые дальние уголки подсознания, опасаясь, что они заразят его. От собственной жестокости в его желудке бурлит тошнота, омерзение. Сделать такое просто немыслимо. Укун бы... Это бы... разрушило всё. Какой же гадкий он человек, раз позволяет себе даже думать об этом. «Что бы ты обо мне подумал, учитель? — размышляет он с грустью, глядя на звезды. — Как бы я хотел, чтобы ты был сейчас здесь, но я чувствую... чувствую, что это будет неправильно: дать тебе видеть, как низко я пал». «Как мне избавиться от этих отвратительных мыслей? Я думал, что справился с ними. Я думал, что тот, старый Сунь Укун, давным-давно мертв. Я думал... Я думал, что после всего, после всего, чем я жертвовал, всего, что терял, после всех твоих наставлений... я стану лучше, чем был». «Я должен был стать лучше, чем был». «Так почему же?» «Почему здесь до сих пор этот голос?» «...как я могу всё исправить?» Укун пытается вспомнить уроки учителя. Извинения никогда не давались легко для Царя Обезьян. Ни до Горы Пяти Элементов, ни после. Ушло время, прежде чем он понял, в чем на самом деле суть извинений, для чего они созданы. Его учитель был тогда так терпелив, — словно не он постоянно читал нотации существу в несколько раз старше его. Укун отчетливо помнит, что тот говорил ему об извинениях. Это началось в самом начале, когда Укун, будучи полным сил и озорным от природы, ломал очень и очень много вещей в тех домах, где они останавливались во время своего Путешествия. (Он помнит морозную ночь, она была холодна, совсем как сейчас, только в воздухе еще витал запах скота, людей и жилья. Он помнит, как сидел под ветвями старого, чахлого дерева, продрог до костей, и прекрасно осознавал, что только тяжесть на голове не давала ему поддаться желанию снова войти в дом и сломать еще что-нибудь, независимо от того, что та семья приютила на ночь его братьев-паломников. Всех, кроме него. Где спит Великий Мудрец Равный Небу, Царь Обезьян, Сунь Укун? На улице, как простой скот. Наружу, ускользая от шума домашних забот, выходит наставник. Укун не глядит на монаха, когда тот присаживается недалеко от него и без задней мысли пачкает рясу. Человек больше ничего не делает, просто молча сидит, тихо составляя компанию. Сюаньцзан терпелив. А Укун нет. Вскоре он подрывается, шипит в ночной воздух и сокрушенно вскидывает руки. Из уст царя вырвался неистовый восклик: — Не понимаю! Почему это рыбе и борову предложили нормальную комнату?! — жалуется он и рычит, повернувшись к монаху, который даже не моргнул, когда легендарный Царь Обезьян рычит ему прямо в лицо. — Почему это я должен спать на улице?! Трипитака лишь поджимает губы и чуть наклоняется, чтобы убрать прядь с глаз Укуна. Это умаляет часть гнева; его сдержанный, спокойный, крепкий характер смягчает ярость в душе Царя Обезьян. Но этого все равно недостаточно. — Укун, ты разбил урну с прахом их бабушки, — ласково напоминает наставник. Укун, с пылающим лицом, отворачивается. Даже будучи обезьяной, он понимает, что никогда нельзя тревожить останки чьей-то семьи... но ведь он не хотел! — Дурацкая штука попала под хвост, ну и что! — бормочет он под нос возмущенно, хлестая хвостом. Оскорбленный, он глядит на монаха. — Я извинился! Как ты и просил! А они по-прежнему обращаются со мной, как с грязью, наставник! — восклицает он пылко. — Это не честно! Учитель тянется и без страха берет его за руки, по-доброму сжимая запястья. Укун, который поднимал горы и сражался с драконами, не противится смертному и становится тихим, пока монах в это время водит пальцы вдоль ладоней царя и мягко их разминает. Касания его утешают. — Я знаю, что это нечестно, Укун, — мягко бормочет ему Трипитака, зная о его боли, о гневе, смятении, не отвергая их, но и не соглашаясь полностью с его мыслями. — К сожалению, не все одинаково отвечают на извинения. Царь Обезьян утробно рычит — зловещий звук, что обращал в бегство целые царства. Монах даже не думает дрогнуть. Он лишь продолжает успокаивающе массировать, обветренные, грубые руки царя, подбираясь чуть выше к предплечьям. Он дышит медленно, ровно, и Укун очарован им, молча принимает урок и подстраивает собственное дыхание под дыхание монаха. Медленно, верно. Сдержанно. Вдох, выдох, вдыхать плавно, вдыхать глубоко, полной грудью, — так глубоко, что воздух заполняет всё его тело, не оставляя места для гнева. Дыхание сосредотачивает. — ...не понимаю, — бормочет Укун спустя долгое время, когда во взгляде Укуна наконец пропадают вспышки красного цвета. С мольбой в глазах он глядит на учителя. — Наставник, только на чистоту, прошу вас. Ответьте мне честно... разве мои извинения были не искренни? Что же они тогда до сих пор меня ненавидят? Трипитака покачивает головой. — Когда ты извиняешься, это не всегда значит, что извинения готовы принять. Ты должен признать, что они предназначены не тебе... они предназначены им, чтобы дать их душе утешение. Укун сводит брови. — Но они до сих пор злы на меня. Монах кивает. — Злость исчезнет со временем, — открывает он, кладя руки Укуна тому на колени. Укун смотрит, как он крутится вправо и подбирает то, что Укун не заметил во время своих терзаний. Покрывало, тяжелое, из толстой шерсти, добротное, в самый раз для свежего воздуха. То самое покрывало, что, как знает Укун, принадлежит Трипитаке — из них всех, юнец большего всего зябнет в ночью во время стоянки. — Ты сделал, что мог, но шрамы останутся. Приходи утром, к рассвету их гнев должен остыть, — предлагает монах, поднимая ему покрывало, и Укун легко кланяется, молча принимая этот жест доброй воли, когда Трипитака плотно оборачивает вокруг него одеяло. — Я извинился, — подвывает Укун. Трипитака ласково улыбается. — И глубоко внутри они чувствуют это, — говорит он ему. Укун сомневается в этом, но у него не такой большой опыт с людьми, так что он соглашается. — Дай им время. Твои извинения позволят шрамам зажить правильно, мой ученик.) Укун открывает глаза. Выдыхает. Дыхание спокойней чем раньше. Зверь спит, в груди уже легче. Он знает, что ему делать. Ничего. Ничего, кроме ожидания; ничего, кроме того, чтобы оставить чужое пространство, несмотря на то, какую боль ему это приносит. Лучше сосредоточиться пока на угрозах. Если он хочет, чтобы Люэр вернулся, он должен позволить ему сделать ход. Он не может заставить Макака вернуться к нему, ровно так же, как и требовать, чтобы их отношения вернулись к тому, что было до этого, что было очень давно. Ему нужно время. Макаку нужно время, и Укуну остается лишь ждать. Ждать и надеяться. ...ведь раны становятся шрамами, и не ему выбирать, как им заживать. . . . Он кое-где останавливается, прежде чем отправиться на могилу Макака. Когда его ноги касаются камня, вокруг уже глубокая ночь. Приземлившись, Укун рассеивает свое облако и вдыхает тонкий, холодный горный воздух вершины. Он оглядывается, видит вдалеке город и прилегающее к нему сзади море. Красивый вид, и всё же он совсем не умаляет боль в его сердце. Он отворачивается от человеческого поселения и, глубоко дыша, идет дальше по плато. Он активирует Золотое Виденье, чтобы наконец узнать истину. Здесь проблеск магии, ее тоненький трепет — эхо, что Укун пропустил в прошлый раз, но сейчас, когда смотрит, — теперь, когда знает, — он оказывается прикован к этому крошечному клочку небесной энергии. Она исходит от куска камня, — он не больше половины ладони. Только подходит к нему и Укун медленно скользит на колени, пытается не дрожать, когда замечает, что камень слегка изогнут влево. Для существа, что убивало богов и поднимало на руки горы, он до болезненного осторожен и медленен, когда берет с земли камень — как если бы тот был стекло или небесное золото. Он бережно укладывает камень в ладони, прежде чем повернуть, и странное чувство щекочет нутро, ведь он знает, он знает... А после он видит. Здесь, на изогнутой поверхности камня. Дыхание в миг перехватывает. Завитки. Сердце заходится, Укун поднимает глаза... вглядывается в плато и чувствует, как внутри у него что-то шевелится. Вскинув руки, он вцепляется в гриву и дергает, дергает, вырывая горстку волос, нисколько не заботясь о коже, после чего в тот же миг дует. Ночью, с Золотым Виденьем, его клоны прочесывают плато и гору, дотошно рассматривая каждую трещинку. Укун наблюдает за ними, крепко прижимает камень ближе и чувствует, как прыгает сердце, когда к ногам ему приносят всё больше и больше мелких кусочков. Когда вместе они приобретают всё более и более знакомую форму, — ту, что он кропотливо собирает обратно из подношений от клонов. Вскоре перед ним, из осколков-камней, оказывается треснутое, но слету узнаваемая форма яйца. Укун смотрит на него изумленно, бормочет ласково заклинанье под нос, обвязывает его вокруг камня, с любовью сплетает кусочки, чтобы они не распались. Он держит в ладонях каменное яйцо и чувствует, как сердце готово вырваться у него из груди. Укуну не нужен его мистический взгляд, чтобы узнать завитки на поверхности испещренного камня. Отметки чуть меньше, чуть деликатнее тех, что высечены на каменистых осколках, которые он хранит дома, — эти тоньше, затейливей, высечены не из грубого камня, а из чего-то иного. И когда он наклоняется ниже, прижимается лбом к этому крошечному, совсем небольшому яйцу, Укун чувствует жало магии ветра и слабый след тени, окутавшей камень. А после... после, он понимает. Кусочки пазла встают на места. Каменное яйцо, иссеченное ветром. «Вот оно что», — думает он изумленно, испуганно, полный благоговения от осознания того, что именно произошло. Камень и Ветер. Свет... это случилось вовремя затмения. Время встречи солнца, луны. Солнце и Луна. Тени и свет. Камень и Ветер. Сунь Укун и Люэр Михоу. Подарок вселенной. Шанс. Здесь, в ночной тишине, только горы были свидетелями горьким слезам Царя Обезьян.