Sunbreak

Когда он прилетает на место, ночь уже близится к своему завершению. Укун приземляется в двух верстах от могилы, рассеивает облако и ступает на землю; он молча идет по тихому, спящему лесу, руки его низко и ненужно опущены вдоль всего тела, и сам он старается не заплутать в темноте. Здесь тихо. Слишком уж тихо. Неподвижная тишина, скованная, притемненная. Укун закрывает глаза, делает вдох и в легкие, хлынув волной, пускается воздух и магия — магия, что ощущается ему очень знакомой, такой же знакомой, как луна или ночь. …и тонкие, нарастающие нотки льда вгрызаются в нее паразитом. Укун открывает глаза. Он вглядывается в темноту среди деревьев, в горящие огни вдалеке, в слабый лучик надежды среди мрачной рощи деревьев. Он набирает шаг. …и воспоминания сжимают за плечи, шепча старые, отчего-то еще не забытые, древние сказки. (Он услышал это, когда отправился собрать своим братьям еду. Звуки бегущих шагов, хруст переломанных веток и шелест раздвигаемых заросших кустарников — звуки доносятся справа, и он откладывает в сторону посуду полную свежих плодов и настороженно тянется к уху. Он присматривается к кустарникам справа, готовый в любой момент бросится в схватку. Демон, так близко? Так рано утром? Взаправду?!.. Он использует Золотое Виденье. Глаза тут же распахиваются. Зеленая листва раздвигается, давая дорогу вспышке яркого света. Укун чувствует, как его сердце рвется вперед, а рот широко открывается, стоит только жемчужно-белому пятнышку едва не сбить его с ног — золотые глаза искрятся и вспыхивают, хвост мечется взад и вперед, уши открыты, распущены во всю их длину и такие же яркие и хорошенькие, какими он их запомнил. Укун не шевелится — боится спугнуть, а его луна, бледная, искренняя, с распахнутыми руками бросается к Царю Обезьян. Оба демона падают наземь, кувыркаются в ворохе лап и только потом останавливаются: Укун на спине, ловит ртом воздух и чувствует, как крепко сжимается вокруг него пара рук, — настолько, что он чувствует себя чуть более смертным, Люэр Михоу мог бы с тем же успехом до смерти его задушить. «Это он, правда он», — думает исступленно Укун и смеется, приподнимаясь, всё ближе прижимая к себе чуть менее рослое тельце и чувствуя, как Михоу мягко рокочет куда-то в изгиб его шеи. Белый демон слегка отстраняется от него, поднимая свои большие, золотые глаза. Укун тихонечко млеет. Он хочет поцеловать его. Здесь и сейчас. …но после Укун смотрит, по-настоящему смотрит, и сердце его немедленно падает. Глаза Люэра налиты кровью, совсем не его. Он выглядит хрупким, как сам не свой. Его отливающий жемчугом белый мех, которым тот, Укун знает, гордился, выглядит посеревшим, заросшим и грязным. Он выглядит нездорово. Не похоже, что ему больно, но есть некая пустота в его взгляде, от которой грудь Укуна беспокойно сжимает. Что случилось? Как долго он так путешествовал? Почему он не дома… не в безопасности Горы Цветов и Плодов? — Луна моя, как ты? — спрашивает он, беря в ладони лицо его милого друга, и сердце дрожит, когда белый демон льнет к ним, прикрывая глаза. — Как давно ты не ел, на тебя больно смотреть… пойдем на стоянку, у нас есть поклажа… Глаза Михоу в миг раскрываются, взгляд пронзительный, настороженный. Он трясет головой. — Нет, — выпаливает он и молнией подрывается с коленей Укуна, не без труда дергая вверх каменную обезьяну. От этого Укун лишь больше волнуется: его друг силен, пусть и не настолько силен, как и он, но всё еще достаточно крепкий. — Нам нужно идти. Они далеко, нас не успеют заметить!.. — Уши трепещут, его голос надрывный. Издерганный. На него это совсем не похоже. — ….Михоу? — в недоумении, Укун запинается. — Куда? Михоу смотри на него, словно бы тот потерял свою голову: — Гора Цветов и Плодов, — говорит он, словно бы это очевидные вещи. Сердце Укуна подскакивает. — Обезьяны. Им нужен их царь. — В ушах Укуна звенит утаённое: «Ты нужен мне». — Я… — Укун сомневается, его луна это видит. — …солнце? — Не могу, — наконец выдавливает он из себя приглушенно и в ужасе смотрит, каким до боли тихим начинает становиться Михоу. — Мне жаль, Михоу, правда жаль… — он полукивает в знак извинений, но еще и старается не смотреть на разбитое и бледное выражение лица обезьяны. — Прости, но я обещал завершить Путешествие. — Ты обещал, что вернешься. — Слова Михоу тихие, обличающие. — Ты сказал, что вернешься, как только сможешь, — говорит он, не то, чтоб шипит, но хвост хлестает где-то у него позади — осколок лунного света, что блестит подобно слоновьей кости. Он прекрасен. Укуну хочется плакать. Кричать. Сломать что-нибудь. Прошло слишком много с тех пор, как он произнес те слова, что вырвались из него в тот момент, когда за ним, утаскиваемым прочь в волшебном браслете, бросился в погоню Михоу; лишь скорые меры остальных генералов Укуна сдержали его лучшего друга, не дав загубить свою жизнь в безрассудной борьбе с Эрлан-шенем. Более пяти сотен лет прошло с того обещания. Укун не знает, что и сказать. Что еще спустя столько времени он мог сказать? Какая надежда на то, что удастся унять горький гнев, который Михоу, без сомнений, с тех пор затаил? У него никогда не получалось донести свои чувства или понять, что лежит на душе у других. Над этим-то он и работает. Неизменно. Но недостаточно быстро. Не обвиняй — понимай, как учил его мастер. Признавай боль. Пытайся строить мосты между собой и другими. …стоит попробовать. — Я понимаю, — начинает Укун, язык ощущается грузным, пока сам он пытается думать, а не просто ляпать первое, что придет ему в голову, как он привык. — Мне жаль… Я вернусь, я сдержу слово. Михоу глядит на него, словно на потерявшего голову, и неизменно молчит. Укуну невыносимо от этого. — Месяц мой, я вернусь, — бормочет он, обещая. Сердце его замирает, когда Михоу в отвращении морщится и низко жмет уши. — Это займет еще пару годков… — Рычанье в ответ не сулит ничего хорошего. — …но я вернусь, стану лучше, — обещает он, напитывается этим обещанием, знанием того, что ждет его в конце Путешествия. — Лучше, как царь, — говорит он уверенно, глядя в глаза своей милой луны. — Лучше, как друг. И еще кое-что, но Укун затихает. Тонкая грань, что связывает дружбу с нечто большим, на которой они танцевали последние несколько последних веков. Как только он завершит Путешествие, когда станет лучше, как только Укун наберется права спросить… он попросит. Но не сейчас. Он пока не заслуживает. Он навлек на себя беды по собственной глупости. Гора Пяти Элементов была его карой, как и кольцо на его голове — поводок, который боги дали наставнику против воли обоих, лишь бы убедиться, что ужасный Царь Обезьян усмирен. Приручен, как скот. Заслуженная участь после всего, что сделал Укун. — Тебе нужно идти. Возвращайся домой, там безопасней… — Укун колеблется, когда серебристый хвост низко и медленно бьет по земле. — Если, правда, ты уверен, что не хочешь пойти вместе с нами?.. От упоминания о доме их вечного лета, Михоу тотчас, как обжегшись, отпрядывает. Укун едва не бросается следом, отчаянно силясь прогнать от себя вдруг хлынувший холод. — Еще чего, — отрезает Михоу с какой-то удивительной жесткостью. От такого Укун застывает. — Ты наш царь, нечего тебе с ними делать. Они же заодно с богами, они… они же чужие! — злобно шипит демон ветра. Еще никогда к Укуну не обращались так зло. Ошарашенный, он отступает. — Они мои друзья, — бормочет Укун. — Трипитака спас меня. Михоу резко поднимается на ноги. — Эту сказку я слышал, — горько бормочет демон теней. — Он тебя на цепь посадил. — Глаза его, резко вспорхнув, смотрят Укуну на лоб. Вес золотого обруча теперь ощущается особенно четко. Укуну известно, как это выглядит. Он знает, что говорят друг другу селяне, о чем шепчутся местные боги, когда они путешествуют через их земли. Он знает, что они думают: будто Небесные Чертоги посадили его на цепь, как собаку, а поводок отдали человеку. С кем бы он ни боролся, все демоны язвят, глумятся над ним и прямо посреди боя высмеивают сверкающий золотой обруч на его голове. Спустя пару лет ему уже почти наплевать на это. Вот только… Его луна смотрит на обруч с такой злобой и ненавистью — он должен был догадаться. Именно этот момент Укун ненавидит вспоминать больше всего… будь у него тогда больше чуткости, больше решительности, заставь он тогда Михоу остаться подольше, чтобы выходить бедного демона и как следует объясниться — тогда всего, что пойдет дальше, может, и был бы шанс избежать. — Это… это формальность, — тихо признается Укун. — Михоу, прошу, возвращайся домой. Там безопасней. — Дом, — бормочет Михоу, полный желчи и горечи. — Дом. До Укуна доносится сухой, надтреснутый смех нездорово побледневшего демона. Это заставляет его нутро сжаться. Эта веселость — горькая, полная злобы веселость — в ней что-то не так. Как будто это часть шутки, которой он даже не знает. Вспомни об этом, и ясно: он должен был догадаться. Но тот, старый Укун, был обезьяной глупой, еще сомневающейся. И всё-таки его берет чувство страха, он тянется к белой обезьяне… но Михоу уходит в тень, прежде чем Укун успевает до него дотянуться. То было, пока неизвестное ему, начало конца.) Не стоило его отпускать. Каждый раз, когда он вспоминает, каждый раз, когда Укун думает о том самом моменте… он чувствует, как к горлу поднимается желчь. Потому что будь он умнее. Добрее. Тогда он бы понял, что его лучший друг ни за что бы не ушел просто так — только не после столь долгих путей, не после столь долгих попыток найти его. Не после потери всего — участи, о которой ему станет известно лишь после конца Путешествия, когда он вернется домой и обнаружит могилы. «Им нужен их царь», — Михоу говорил с ним так отчаянно, а Укун даже не смог разглядеть всего ужаса между тех строк, безмолвной мольбы в его жестах. Михоу всегда было трудно сказать, чего он действительно хочет, всегда держал всё в себе, всегда берег свои стены. Стены, что Укун во времена их молодости брал с осторожностью, а по итогу с бессилием обнаружил перед собою преграды, которые вновь повстречались ему, когда он увидел Михоу по дороге на Запад. «Им нужен их царь». …но кто такой царь без придворных? Возвращаться на Гору Цветов и Плодов было особенно горько. Учитель, обманутый ледяной ведьмой, отправил Укуна домой, и тот чувствовал, как в ушах у него звенит замогильное эхо предупреждений Михоу, не дающие покоя всю дорогу к блаженному краю. Домой. (без Михоу, но… он сам навлек на себя этот ужас, и эту тяжесть греха он будет нести до могилы.) Вот только, рай его не приветствовал. Нет, не приветствовал… Пробившись сквозь облака, облепившие остров, он не нашел изобилие цветочных полей, садов из всех плодов мира, синих морей и покрытых необъятными джунглями, неизменно купающихся в летнем золоте горы. Вместо этого он с ужасом смотрит на бегущие перед глазами угольно-черные полосы: леса превратились в жалкие чаши пыли и пепла. Трупы, коих давно разделали падальщики, оставили после себя лишь почерневшие кости, разбросанные по площади пустоши, что когда-то была его домом. Всё пропало. Всё. …или не всё. Когда он обнаружил уцелевшее от несчастий святилище с горсткой молодых обезьянок внутри, Укун был готов разреветься — в его теле не осталось ни единой капли воды. Ни один из малышей не помнил его, конечно, ведь они были так молоды… но они были в порядке, они были здоровы, накормлены, укрытые слой за слоем крепким барьером, который начал стираться лишь после смерти создателя, к самому приходу Укуна. Внимательней взглянув на барьер, следующие три дня Укун был готов впасть в беспамятство — ужасное осознание, что это был последний дар его любимой луны. Что Макак делал всё, что в его силах, до последнего бился, пока в конце концов ничего не осталось. «Генералы погибли», — сказал, как умел, старший из малышей-обезьян. В тот же день Укун обнаружил могилы. Маленькая, но аккуратно уложенная вереница могил. С любовью рассаженными вокруг них цветами любых видов и красок. «Тот, Белый, был с нами какое-то время». «Он сделал нам гнезда». «Научил искать пищу». «Он часто плакал, ваше высочество». Это сломило его — когда узнал, через что пришлось пройти его людям. Тогда он и понял жестокость Михоу. Его расчетливое, хладное безумие. (— Ты сломал ногу этому ребенку, Укун. — Голос наставника отдается в тишине осени мягкой, глубокой печалью. — Перед самой зимой. Он больше никогда не сможет ходить. Укун не хочет смотреть на учителя. Он, разрываемый острой виной и бушующей злобой, опускает взгляд в ноги. Ему не хочется видеть боль Трипитаки, не хочется видеть, как монах читает молитвы в честь последнего человека, который пострадал по глупости самого Сунь Укуна. Он не хотел… он споткнулся! Ему показалось, что на земле что-то есть, а когда начал падать, схватился за первое, что попалось под руку… не его вина, что люди такие… такие хрупкие! Или, что Укун весит несколько больше из-за своей каменной плоти! И что с того, что он выглядит плохо? Сколько раз его называли уродливой обезьяной, несмотря на мягкое замечание Трипитаки! Укун теперь сдержанный… он… он выучил дыхательные упражнения, он может думать, не обращая внимания на кипящую злость, он способен понять, что это лишь семилетний ребенок… он больше не тот монстр, что раньше! Почему боров и рыба смотрят на него с таким отвращением? Почему местные… так напуганы им? Он же старается! Это… это просто оплошность! — Я не хотел. — Он задыхается, руки слепо тянутся к бледным одеждам. Трипитака позволяет ему зацепиться, руки человека крепко берут его за предплечья. У монаха всегда был странный запах: что-то сродни сладкому ладану, солнечному свету и магии. Не удивительно, что его хотели съесть столько демонов. Запах успокоил расстроенные нервы Укуна, напомнил ему, что он больше не там, не в Небесных Чертогах, где его судили за ряд преступлений перед богами, — богами, что в свое время совершали дела много хуже. Трипитака приподнимает вверх руку и кладет ее на макушку Укуна, пропуская мех обезьяны меж пальцами: — Я… Я… Я верю тебе, — бормочет мужчина. Укун сводит брови и поднимает глаза. Его учитель не глядит на него — скорее на дом, где живет семья того мальчика. Не поймав взгляд наставника, его хвост опускается. — …учитель? — Пойдем, отдадим им дань уважения. — Трипитака вздыхает. — И прочитаем на удачу пару молитв. С камнем на сердце, Укун не мог не заметить, как его наставник был нерешителен. Это был первый раз, но не последний.) Михоу не просто так был его главным советником, его правой рукой. Он не был — и есть, есть; почему это так сложно сказать? наконец-то усвоить? — сильнейшим из его генералов, не со стороны грубой силы уж точно. Он был вторым, сразу за Ба. Сила его луны была в необычайной гибкости ведения боя, в его способности вовремя сообразить, подстроиться, набросать план и застать кого угодно врасплох, прямо на лету расставив ловушки. Магия ему в этом очень способствует. Михоу всегда предпочитал свои тени, чтобы сбить врагов с толку и загнать их туда, куда ему нужно, как скот. И лишь убедившись, что добыча загнана в угол, или что настало время слегка сменить тактику, он использовал магию ветра. Шквалов Гунчжу достаточно, чтобы рассечь плоть и метал; ветры Макака разрезали горы и скалы, рушили города и перекраивали облик целых земель. Он не так силен, как Укун, но он — небесная обезьяна, так что никто не смеет насмехаться над ним. Укун уверен: как только его лучший друг восстановится, он станет для всех невиданным ужасом. Укуна страшит это будущее. Страшится и в то же время желает его. Ведь может быть, может! , Макак позволит ему подойти чуточку ближе. Так близко, чтобы хотя бы увидеть ребенка; так близко, чтобы он мог извиниться. Выбор за Шестиухим Макаком, — правила на своих границах диктует он сам, как сказал бы учитель, если бы тот был рядом с ним и, выслушав, дал наставления, — однако Укун жаждет этого так же сильно, как и боится: чувство такое, что попытка у него лишь одна. В конечном счете это выбор Макака. Принять извинения и принять его обратно к себе — будущее, что так жаждет Укун. Принять извинения и пожелать больше никогда с ним не видеться. Отвергнуть его извинения и раствориться в ночи. …чем больше он об этом думает, тем чаще поглядывает на кривую тропу через лес, тем больше Укуну хочется взвыть. Как подло и горько думать об этом… но… но Макак тоже ранил его. (Это случалось снова. И снова. Тогда он не смог уловить связь между Люэром, что пришел к нему две недели назад, и вдруг участившимися всякого рода несчастьями, что неизменно указывали на вину Сунь Укуна. Разбитые вещи, пропажа припасов, всяческие непонимания между ним и братьями, которые клялись, что делали в точности то, что он им сказал буквально минуту назад; растерзанные с жесткостью живодера разбойники, когда всё, что сделал Укун — сломал им всем руки. И подобного становилось лишь больше. Один за другим, капля за каплей, грозящаяся пролиться за край. Тогда он и помыслить не мог, кто мог стоять за всем этим. Он и не думал, что его месяц способен на это… не то, чтобы он не знал как, скорее, не ясно откуда могла взяться такая жестокость. Однажды они проснулись от криков приютившей их в доме хозяйки, когда та обнаружила умирающего на заднем дворе своего взрослого сына. В последовавшем за всем этим хаосе, паломники оказались на улице, их погнали из дома, изгнали селяне, и уцелели только благодаря устрашающей внешности братьев и Укуну, которому удалось отпугнуть людей прочь. Все жители деревни кричали одно. Они видели, как это сделал Укун. Укун же всё отрицал. Но он ругался с тем человеком всего день назад, на глазах у двадцати с лишним селян. А после, когда улеглась пыль на дорогах, когда они целые и невредимые унесли ноги с деревни, паломники на него ополчились. Он пытался оправдываться, предлагал всякие выходы… но никто ему больше не верил. Не после всего, что случилось. «Мне жаль», — казалось, говорили глаза Трипитаки, когда тот складывал руки в молитве и начинал читать сутру. Мир Укуна помутился от боли. Тот месяц был месяц, когда Трипитака использовал проклятую сутру чаще всего.) Братья начали от него отдаляться. Укун мог слышать, как они перешептываются посреди ночи, или когда уходил разведать дорогу и возвращался послушать их в форме пчелы. Они думают, он делает это нарочно. Что он сорвался спустя стольких лет, как его посадили на цепь. Что он что-то готовит. Что он хочет измотать Трипитаку, и заставить монаха избавить его от проклятого артефакта вокруг головы. Укун не может в это поверить. Слышать, как его братья нерешительно спрашивают друг у друга, способен ли он на такое, разбивает сердце Укуну. Ему хочется думать, что на самом деле они верят в обратное. Но… После, в самый неподходящий момент, Трипитака исчез. (— Где он?! ГДЕ ОН?! Деревенские трепещут от страха и вскрикивают, спасаясь и убегая от впавшей в гнев обезьяны. Укун рычит вслед, красная дымка липнет к глазам, как миазма, как скверна, отрава, что заставляет оскалить клыки, заставляет его кровь закипеть. Далекая, крохотная частичка него уговаривает его успокоиться, вдохнуть и вспомнить уроки наставника… но всё это потеряно в боли, во гневе, в печали от осознания, что никто не знает, куда исчез человек. Никто не видел, как поймали Цикаду, нет никого, кто мог бы указать направление, путь, по которому можно пустить всю проклятую ярость и направить ее на жалкого демона, что решил насладиться плотью Золотой Цикады. А его братья… — Укун! — Угомонись! Он обернулся, едва сдерживается, чтобы не налететь на них за то, что те помогли деревенским сбежать. — Где Трипитака?! — проревел он. Эхо голоса разнеслось по горам, ярость воплотилась в дрожь земли у него под ногами. — Исчез! — орет чертов свин, обвиняет, и его собственный гнев туманит здравомыслие демона. — Пропал пропадом… женщина говорит, его забрал ты! Укун помнит, какой взгляд тогда был у его братьев, какие они все тогда были высокими, как они смотрели на него обвиняюще. Без капли доверия. — Ложь! Я ушел за припасами! — неприятно и мерзко шипит он, чтобы никто не смел возражать. Алые глаза его полыхают, рыщут, шныряют. — Где она? Я вырву ее лживый язык! — Сунь Укун, утихомирься хоть раз! Гнев в голосах, недоверие в братских глазах… это охлаждает пыл обезьяны, хоть и не в лучшую сторону. Ощетинившись, он глядит на дракона и демонов, видя, как те скалят зубы и сжимают кулаками оружие. На Укуна. — Вы мне не верите, — понимает он тихо, а после с гневом рычит. — Вы мне не верите. — Нет, не верим. — В кои-то веке честность его свино-брата приемлема. Укун всё равно ненавидит его за это. — Мы всё еще можем доставить священные книги, — предлагает им брат Ша Уцзин, голос его мягкий, скорбящий, в нем чувствуется страх неудачи. Укун отшатывается, как от удара. Рыча, он трясет головой: — Не без него. Чжу Бацзе сужает глаза: — Если это и вправду не ты… тогда найди его, обезьяна, — требует он, и Укун загорается, и горит изнутри, и ему до отвращения гаден голос свиньи и до отвращения гадко, что никто из оставшихся братьев не встает ему на защиту. — Твой срок — до рассвета. — Вы — ублюдки, вы все! — Молчать! — встает демонам на защиту, оскалив на Укуна клыки, Байлунма. Его лошадиный облик исчез, и сам он теперь угрожающе нависает над ними. — Учитель пропал, и это твоя вина, Сунь Укун! Сделай хоть что-нибудь, чтобы доказать свою невиновность, или оставь нас самих завершить Путешествие! Сунь Укун. Не брат. Укун улетает. И начинает искать. Всё могло быть сложнее, если думать об этом сейчас. Макак мог всё усложнить… но демон ветра знал, что ему делать; знал, как разыгрывать карты. Сразу после того, как Укун покидает деревню, до него доносится знакомый запах сладкого ладана, солнечного света и магии — и Укун хватается за него изо всех сил, словно от этого зависела вся его жизнь. И во многом оно так и есть. Благодаря Трипитаке он стал таким, как сейчас. С ним он стал лучше. Он смотрел на него и видел перед собой не дикого Царя Обезьян, не злобного зверя с Горы Цветов и Плодов, не грозу Небесных Чертогов — он видел перед собой человека. Человека, привыкшего к власти и устремленно идущего к ней; человека, у которого, как сказал ему Трипитака, внутри доброе сердце, который просто не знает, как им воспользоваться. Так что, когда до Укуна доносится запах монаха, он летит так, как не летал никогда. Он достигает долины. Ни пещеры, ни крепости. Просто… вот так, на земле лежит брошенное, словно крыса, знакомое тело. Укун кричит ошарашенно, глухо, как кричит ребенок, нашедший своих несчастных мертвых родителей. Он спешит к Трипитаке, весь дрожит до кончиков пальцев, когда переворачивает тело монаха. Сердце разбивается дальше, когда Трипитака, слишком уставший, чтобы кричать, издает тихий болезненный звук. Его тело испещрено порезами, синяками и кровью. Не слишком глубоких. Жить можно, но ему нужен лекарь. И это заставляет Укуна осознать нечто странное. Их нанесли… их нанесли, чтобы причинить боль. Демоны, что забрали учителя не хотели… съесть его?.. — У-Укун!.. — скрипит голос наставника, окровавленный, сломленный. И всё-таки, вспоминая об этом сейчас, Укун понимает, что пытался сделать монах — какого зверя он отчаянно пытался смирить, ведь из всех паломников, что он знал, он знал его лучше всего, он знал, что за гадкое существо жило в его сердце… — …не… Я… — Поберегите силы, наставник! — воскликнул Укун, пытаясь осторожно усадить монаха обратно на землю, силясь не вырвать из наставника больше ни одного звука боли. Трипитака дрожит у него на руках, задыхается. Его руки, некогда такие сильные, крепкие, трясутся, когда он хватает предплечья Укуна. — Не… он не… — тихо и тонко, запинаясь, молвит наставник. — …он… так… больно… Укун хмурится. — …Учитель?.. — А я-то уж думал, он остынет раньше, чем ты придешь. Кровь Укуна замерзает от вдруг возникшего за спиной знакомого голоса. Он разворачивается, держит наготове свой посох… сердце падает, когда он видит перед собой демона, стоящего всего в нескольких шагах от него, — и на исхудавшем, остром лице демона нет ни следа сожаления. Он не может в это поверить, но чем дольше его месяц стоит перед ним с кровавыми лапами и искривленной улыбкой из времен их юных дней сумасбродства, тем больше Укун хочет, чтобы под его ногами разверзлась земля. И гнев… он бурлит в его венах, жжет его разум, едва сдерживаемый вопрос «почему почему почему», который смешивается с «как ты посмел» так, что та часть Укуна, которая еще не измученная, не преданная и не растерянная, а просто потерянная, боится этого гнева. Его злость никогда не приводила к добру. Что бы он ни делал, Укун, знает, что в конце концов тот настигнет его, как тогда, когда он в безумстве выскочил из печи, крича и ревя, и жаждая крови богов. — Зачем ты сделал это? — Им нужен их царь. — Голос Михоу пустой, тихий, озлобленный. В голове Укуна вдруг щелкает. Те несчастья. Нападки… сбитые просьбы, случаи, когда братья твердили, что делали в точности, как он и сказал всего минуту назад, ты что успел всё забыть, глупая ты обезьяна? Вся эта путаница, вся эта боль, наказания и неразбериха, что последние три недели ходили за ними, обрушились на плечи Укуна колоссальной волной, топя его в зимнем морозе. Теперь всё понятно. И он не может в это поверить. Он не хочет во всё это верить. Но ничто не мешает ему глядеть на свою дорогую луну и тихо шептать: — Ты пытался их прогнать от меня. Усмешка Михоу уставшая, но потрясающе гордая. Прежний мир Укуна, каким он его помнит, всё сильнее гибнет и рушится. — Не пытался. — Улыбка его луны расползается. — А добивался. — Его издевки звенят в пустоте диким гулом. Укун не может в это поверить. — Зачем?! — вопрошает он жалко, а со следующим вдохом в нос забивается запах крови святого, и его разум вращает от ярости, предательства, ужаса. — ДЛЯ ЧЕГО?! — воет он. Лицо его луны выворачивает в нечто уродливое, в нечто полное ярости: глаза налиты кровью, как никогда, мешки под глазами выделяются среди багряного узора на лице обезьяны. Он выглядит, как сам не свой. Весь уставший. Измученный. Совсем не та луна, каким Укун его помнит. Он не узнаёт его. И сейчас, когда он так стоит перед ним, и кровь наставника стекает у него по рукам, разум Укуна вращается. Рев Михоу гремит в голове так, будто именно Укун обладает легендарными шестью ушами: — Чтобы ты понял! — ревет небесная обезьяна, ярость и яд рвутся из губ. Темнеющий дым клубится у ног и превращается в посох, в призрачную насмешку оружия самого Сунь Укуна. — Чтобы ты наконец-то увидел, глупец! Укун трясет головой; у него в глазах всё плывет; всё, что он чует — лишь кровь, кровь учителя, и что он чувствует особенно сильно — ноюще растущую яму в глубине его сердца, кипящий где-то там гнев, и он задыхается, задыхается от этой горькой, желчевой ярости, от собственной злобы, беспомощности. Он кричит: — Мой лучший друг ранил учителя! Моих братьев! Вот, что я вижу! Михоу рычит. Где-то вокруг воет ветер. Тени протяжно скрежещут. Ночь осерчало гудит. — Какие у тебя добрые братья, — выплевывает Михоу и этот гнев, эта брезгливость, этот покрасневший, обезумевший взгляд снобского удовольствия, которое только растет, когда на лице у царя отражается осознание всего его замысла… — Так легко от тебя отвернулись? Ничтожества. Совсем недалеко от Мудреца из Трипитаки вырывается последний жалобный стон — отчаянная попытка произнести его имя, прежде чем скользнуть вниз к земле и, став недвижимым, окончательно стихнуть. Его бледные одежды забрызганы алым. …в этот момент Укун теряется в пелене красной дымки.) Почти два века спустя Укун открывает глаза. Он достиг своей цели. Перед ним лежит поле цветов, покрывавших каждый свободный клочок на лужайке небольшого залива — бывшей могилы Макака. Тихое, чистое, отдаленное от всего мира местечко. Покой. Единственное место, на которое ему удалось договориться с Принцессой Железный Веер. Идеальное место для упокоя Люэра Михоу. …должно было быть. Цветы потускнели. Завяли. Трава потемнела и умерла. Место опустошенно глухое, а в воздух витает привкус льда и паршивейшей магии. Укун наблюдает, как глыба тающего льда медленно стекает с соседнего дерева, и не чувствует ничего, кроме ненависти и озлобленной горечи. Так он был прав. Магия… черта с два ее спутаешь. Демоны льда где угодно огромная редкость, но вот ее магия чувствуется совсем по-другому, у нее крайне особенный вкус. Что-то старое, что-то холодное, застоявшееся, резкое и нестерпимое. «Но ведь ты запечатана», — думает он сбитый с толку. Его взгляд устремляется в самый конец пещеры залива — туда, где земля также должна быть покрыта цветами, укрывая могилу луны от непрошенных глаз… «Я сделал всё». «Чтобы запечатать тебя». Но чем дольше он смотрит на яму, где должна быть могила, на раскопанную землю и опустошенный пейзаж, тем больше Укун сомневается. Ему нужно на запад… мимо людских городов, крепостей демонов — искать самую глубокую во всем западном Китае яму, куда он сбросил кропотливо созданный им и учителем гроб. «Что ты задумала, ведьма?» . . . Макак нерешительно смотрит на ключ на руке. Ему нужно что-то сказать. Он должен что-то сказать. Шестиухий Макак пробегается пальцами по скелету ключа и хмурится, чувствуя знакомые шепотки волшебства, — шепотки, что цепляются за уши, — и слабое шипение тумана, струящегося из артефакта. Он вновь скользит поверх ключа пальцем и почти слышит, как тот медленно и невесомо шипит, словно ленностный тигр. Его звездочка и Красный Сын вместе с Гунчжу, сам он отошел одеваться. Макак видел остатки рюкзака, брошенного рядом с его самодельной кроватью и напрочь позабытый в суматохе Гунчжу, когда та готовилась встретить Великого Мудреца. Она не заметила ключ, насколько он знает. …он хочет сказать ей. Но… Он чувствует… Он не уверен. Не уверен, что следует. Он не должен никому говорить. Его маленькая семья счастлива. Укрыта. Накормлена. …зачем это рушить? Он поднимает глаза. Взгляд цепляется за собственное отражение внутри дамского зеркала. Золото в его глазах потускнело, померкло, сделалось похожим на желтый. (Кажется, ему видится синий.) Он почти чувствует, как его шерсти касаются женские пальцы и нежно скользят по правой части лица, проходясь по ушам. Он дрожит. Он хочет… «Да что же со мной?» «Почему это… так… так тяжело?» «Почему я волнуюсь?» Он не должен волноваться. …он должен идти. Теневой воин отворачивается от зеркала и хмурится, когда комната на краткий миг кружится, когда что-то неправильное течет в его жилах и рябит его магию. На правой стороне лица ощущается холод, и он спешно проходится рукой по растущим там волосам — ничего кроме тепла и волос там не чувствуется; всё на месте, ничего не исчезло. И всё же… Он вновь глядит в зеркало. Ничего. Никого, кроме Макака. Сердце тяжелое. Неуверенный, Макак заталкивает ключ между складок домашнего платья и торопится вернуться к семье, усилием воли заставляя себя не обращать внимания на жуткое ощущение ползущего по спине холодка и звенящего фантомного смеха в ушах.

Х О Р О Ш И Й С О С У Д