Sunbreak

Она бежит вдоль коридора, придерживая одной рукой юбки, чтобы не споткнуться и не разбросать повсюду свой груз. Ее быстрые, семенные шаги доводят ее до огромной, украшенной двери личного зала царской семьи. Слегка запыхавшись, она останавливается, тянет руку к двери и осторожно, но звучно стучит по старинному дереву. Настаёт тишина. Дожидаясь ответа, она пользуется пустотой коридора и, пытаясь хоть немого поправиться, спешно разглаживает юбку дрожащими пальцами. Увлекшись занятием, она едва замечает, как тени у нее под ногами сгущаются, а дверь приоткрывается в сторону зала. Девушка замирает, когда из-за двери появляются новые тени. Чернушная дымка пляшет перед ней, как туман, а в нее саму упирается единственный, светящийся фиолетовый глаз. Тени в мгновение ока выхватывают одеяла из рук, так что она чуть не вскрикивает, после чего оторопело глядит, как огонек за дверьми грозно сужается, впиваясь в нее своим хищным пурпуным взглядом. Служка едва душит крик, когда он наклоняется ближе и, как ястреб, глядит на нее сверху вниз. — Принеси мне еще одеял. . . . — ...позволь спросить, дорогой братец, зачем это тебе понадобилось забирать из дворца почти все одеяла? Макак застывает, как будто его поймали что ни на есть на горячем. Судя по взгляду Гунчжу, кажется, это именно так. Крутанувшись на пятках, он обвивает когтями три аккуратно сложенных и схваченных у проходящих мимо слуг одеяла. — Ничего я не брал, — говорит он бесстрастно, смотря ей прямо в глаза, и не чувствует при этом ни капли раскаяния, когда сестра в ответ смотрит на него с приподнятой бровью. — Ну-ну, — мурлычет, легко кивая, Гунчжу. — Мило с твой стороны. Макак искоса глядит на нее. Губы царицы расплываются в легкой, полной веселья, ухмылке, и которая только растет, стоит лишь обезьяне-демону ветра недовольно на нее ощетиниться. — Издеваешься? — цедит раздраженно Макак. — Братец мой дорогой, не смотри так, — хмыкает она укоризненно и осматривает подготовленную для ее брата спальную комнату, которую она распорядилась устроить. Для ее семьи только самое лучшее: серебряные зеркальца, роскошные палáсы на стенах, плюшевые меховые ковры поверх теплого деревянного пола, комоды из старинного дерева и лакированные, покрытые золотом и серебром сундуки. Комната, достойная царской особы... вот только громадная куча тряпья на кровати слегка портит изящность всей спальни. Куча, которая к огорченью прислуги, только растет. Гунчжу понимает, что с этим надо бы что-то делать, — учитывая, как ее милый брат нагнал страха на слуг и лишь усугубляет слухи о его возвращении, которые ходят по крепости, — но она решает оставить всё так, как есть. Лишь глупец будет спорить с новоиспеченным родителем. Особенно, если он еще болен. И раз уж на то пошло, помимо возвращения ее брата — это абсолютное наслаждение видеть, как ее сын скачет вокруг, смеется, как не смеялся все годы, гонится за крошечной золотой обезьянкой, а сама Гунчжу впервые за долгое и долгое время чувствует внутри себя столько радости. Конечно, извлечь Огонь Самадхи было необходимо, однако пережитое оставило глубокий след в ее сыне, сделав его слабым и хилым. Гремящее пламя померкло до тускло горящей свечи, и мерцало, и глохло до страшных пределов в особенно тяжкие дни. Зимы всегда были суровым испытанием для ее сына, но после разделения холодные месяцы стали для маленького принца настоящей угрозой. Гунчжу пришлось принять эту жертву, а неустанные поиски лекарей, которых ее дорогой муж собирал со всего известного мира, помогли восстановить состояние сына. И вот, когда она уже думала, что жизнь вернется к тому, как было до появления Огня Самадхи, дряные людишки принесли ей новые беды. После заточения мужа Красный Сын стал оболочкой уже разбитого на осколки ребенка: тихим и нерешительным, спешно цепляющимся за ее юбки и до отчаяния ищущим любого вниманья и помощи. Видеть, как сын играется с Сяотянем было для нее исцеление и избавление. Прошло всего три дня с тех пор, как ее брат остановился у нее во владениях, а он и его сын уже успели перевернуть с ног на голову всю жизнь Гунчжу. Так же как Сяотянь переворачивает с ног на голову весь смысл жизни Макака. «Он к этому привыкнет, — думает демонесса ветра с весельем. — Со временем». Макак же, со своей стороны, не очень-то рад беззаботным насмешкам сестры. — Что? Гунчжу вздыхает, но звук по итогу похож на какое-то фырканье. — ...хоть небесная обезьяна, хоть нет, а всё же ты демон. Это нормально. У тебя же ребенок, — объясняет она, поглядывая в центр кучки подушечно-одеяльного шторма. Макак видит, как выражение ее лица чуть смягчается, когда она находит глазами подремывающих Красного Сына и Сяотяня. Наигравшись за день, оба дитя совсем измотались. Красный Сын, улегшись на спине, распластался посреди массы шелка и хлопка, а комочек золотистого меха, едва для него что-то весящий, скрутился клубочком у дитя на груди. Для Макака ее скошенный взгляд не значит ничего хорошего. Он внимательно наблюдает за ней, вертит в руках одеяла и разрывается между тем, чтобы отложить находки в сторонку или устроить их на кровати рядом с детьми, дабы помочь им согреться. Почти ужасает, как сильно его тянет сделать последнее. Однако гордость удерживает его строго на месте, и он с растущими подозрениями косится в сторону Железного Веера. — И? Что с того?.. — Ты гнездишься. — Голос Гунчжу одновременно и ровный, и полный игривой веселости. — ...просто прими это. Макак отворачивается от нее с горящим лицом, уши против воли порхают, а сам он силится побороть вдруг хлынувшее на него чувство смущения. Его сестра, эта вероломная чертовка, разражается тихим, дабы не разбудить детей, хохотом и запускает в лицо брата подушку. ...которую он, скоро оправивший, быстро подхватывает и укладывает к остальным одеялам. . . . — ...как это ты не вернешься? В жизни Ночжа редко случались моменты, когда он видел, как Сунь Укун, Великий Мудрец Равный Небу, увядает оставшимся без света цветком, однако сегодня — как раз такой случай. Как ни прискорбно, но ходящая туда-суда астральная проекция брата его нисколько не радует. Видно, что Укун не до банки печенья дорвался. Наоборот, в глазах его что-то не так, в них улавливается некое чувство усталости, которое Ночжа замечает во взгляде — и обида на Великого Мудреца немедленно падает. И тем не менее, принц скрещивает на груди руки и смотрит на брата в упор — попробуй, мол, увильнуть. Ночжа понимает, что вид у него, вероятно, не очень-то грозный, — безоружный, в уюте своих личных покоев, куда его отправили поправить здоровье, он лежит в одном только нижнем белье, без доспех, с голым торсом и прикрыт лишь бинтами, что вытягивают из его тела проклятую магию — но, о Император, он попытается. — Пока не вернусь, — подправляет Укун с блеклым юмором. Ночжа приподнимает бровь, но позволяет продолжить. — Кое-что изменилось, Ночжа. Молча, принц изучает Укуна какую-то долю секунды и ищет на подозрительно бесстрастном лице хоть какой-то намек на то, что случилось. Спокойствие Мудреца удручает. «Он тихий, — размышляет Ночжа. — Брат, твой свет никогда не был так бледен... что омрачает твой разум?» Что-то нет так. — Ты сказал, что потерял след, — начинает спокойно Ночжа, вспоминая, с чего они начали, когда Укун только вышел на мостик минуты назад. — Это была единственная нитка, которая вела к Эрлан-шеню... ты даже не представляешь, насколько Нефритовый Император близок к тому, чтобы отправить на поиски целое войско, — предупреждает он мягко и видит, как выражение лица его брата тотчас же мрачнеет. Не удивительно. Укун редко терпел вмешательство всяких богов, особенно когда дело касалось лично его. Третий Принц Лотоса — один из таких исключений. Ночжа не понимает, что же так изменило поведение брата. Новости об исчезновении Эрлан-шеня взволновали весь Небесный Чертог, и лишь скорые меры Нефритового Императора и его ближайших советников, оказавшихся рядом во время той встречи, не позволили правде покинуть дворец и расползтись за пределы. Но это лишь вопрос времени, когда отсутствие Владыки Сычуани будет замечено. Бомба замедленного действия. Эрлан-шеня едва ли можно назвать богом, которого интересуют бытовые дела Небесных Чертогов, но среди богов-воинов и святых генералов он часто и много общался. Ночжа полагает, у них есть в лучшем случае месяц, прежде чем люди начнут задаваться вопросами об Эрлан-шене. Он и прежде уходил на охоту в дальние уголки солнечной системы и Неба. Однако его отсутствие в течение месяца поставит под вопрос всякие границы доверия. — ...передай, что я над этим работаю, — отрезает спустя миг Укун, глядя в сторону. — Мне осталось проверить всего одно место. — Принц видит, как руки брата сжимаются в кулаки. — Не хочу, чтоб в это дело сейчас лезли боги. Ночжа вздыхает: — Укун... Глаза Мудреца моментально взметнулись к Ночжа, заставив того замолчать. — Я чувствую, как ближусь к чему-то, Ночжа, — обещает Укун с удивительной твердостью, заставляя насторожиться от одного только тона. — К чему именно — пока не скажу... но замолви словечко. — Голос Мудреца переходит на сдавленный тембр — не мольба, но молчаливая просьба пока обождать. — Я разберусь. Ночжа прикусывает нижнюю губу и тщательно обдумывает просьбу Укуна. Как это его брат дошел до того, чтобы будучи добровольцем расследования, в которое он вписался из своих интересов, начать требовать от Ночжа продолжить вести дела в одиночку — непонятно нисколько. Он что-то упускает, и Ночжа хотелось бы знать, что конкретно. Однако он сдержится. Он, как бы горько ему от этого ни было, позволит Укуну вести свое тайное дело... Но если Великий Мудрец зайдет чересчур далеко, Ночжа вздернет его за эту парочку красненьких перышек и не отпустит мартышку, пока тот не выдаст хоть что-нибудь, что успокоит Владыку Небес. Наконец, он вздыхает. Укун оживляется, и это заставляет принца бросить на него предостерегающий взгляд. — Ты так просто не отделаешься, — предупреждает Ночжа, уже чувствуя подступающую к голове боль от того, что ему придется передать Императору просьбу Укуна. Пусть Мудрец и Небесные чертоги уже давно не враждуют, и царя терпят как случайного гостя, — пусть и без жалоб, но настороженно пряча всякую утварь и роскошь, — Нефритовый Император способен держать себя рядом с ним всего лишь пару минут. Укун в ответ слегка усмехается. — Дай мне два дня, — обещает мудрец. — Мне осталось проверить всего одно место. А потом — сразу к тебе. — Уж надеюсь, — вздыхает Ночжа. — Я тебе верю. — Спасибо, дружище! — тепло отвечает Укун. Ночжа, порыкивая в ответ, лишь отмахивается. Золотистый образ Великого Мудреца машет в ответ, прежде чем стремительно раствориться, оставляя Ночжа наедине с размышлениями. Принц пристально смотрит туда, где была обезьяна... а после, пользуясь безопасностью личных покоев, где его никто не застанет, Ночжа с грацией пьяного голубя скользит вниз по кровати и, неустанно хромая, принимается ковылять к гардеробу. Быстро накинув на себя что-нибудь простое, но довольно приличное, Ночжа мысленно начинает прикидывать, как бы ему передать сообщение... и с чем вообще может вернуться Укун. Вернуть Эрлан-шеня — задача номер один, и это худшая часть просьбы Укуна. Вражда между этими двумя легендарна. Убедить Нефритового Императора в честности Царя Обезьян будет сущим кошмаром. Даже Ночжа сначала подозрительно к нему присмотрелся. И всё же... невзирая на историю между ним и Эрланом, Ночжа знает, что Укун не стал бы сбивать своего брата с пути. Ночжа должен ему в этом довериться... даже если очень не хочет. Ведь не просто же так Укун вдруг начал увиливать. У него еще будет возможность всё выяснить, когда вернется Мудрец. Укуну лучше прийти с чем-то стоящим, иначе Ночжа его не отпустит, пока тот не предложит хоть что-нибудь. Остается ждать и надеяться, что Укун принесет с собой хорошие вести: следующая встреча с Нефритовым Императором будет ужасной, Ночжа в этом не сомневается. Владыка и так достаточно нервный после потери племянника. Одевшись, Ночжа хватает копье и, проскользнув через окно, вылетает наружу. Стоит принцу только начать использовать магию, как холод тут же дергает его позвоночник, и он крепко сжимает зубы, стараясь отмахнуться от ноющей боли. Ночжа знает, что лекари особо настаивали не использовать магию, чтобы не питать ей проклятие, так что он постарается закончить свои дела побыстрее. Он дважды обходит владения, чтобы проверить защитные чары и убедиться, что вокруг всё в порядке — включая и самое главное: храм карты Огня Самадхи, что звенит словно колокол, когда Ночжа проверяет ее. Успокоившись, он поворачивается и мчится на запад, проносясь меж облаков, исполинских дворцов и столпов, сапфировых водопадов и зеленых, как чистейший камень нефрита, садов. Очень скоро перед глазами показывается грандиозное здание императорского дворца. Принц подлетает с востока — главный вход для гостей находится с другой стороны. Ночжа ближе к конюшням, нежели к главным воротам. Отсюда он видит полусгоревший персиковый сад и маленьких, словно точки, служанок и богов плодородия, что усердно пытаются спасти уцелевшие в пожаре деревья. Отбросив мысли о том, как ужасно выглядит сказочный сад, Ночжа берет вправо — летать прямо над дворцом считается у них грубым тоном. Придется сделать небольшой крюк и... Постой-ка. Он замечает внизу что-то странное. Конюшни в упадке. Двое грандиозных ворот, через которые выпускали не похожих ни на что в мире смертных грандиозных существ, настежь распахнуты... одна из дверей, разбитая вдребезги, лежит на земле. А вот там, по дороге вон из конюшни, лежит, сияя тусклыми нотками золота, длинная темная клякса — давно высохшая на солнце кровь божества. Ночжа чувствует, как сердце его замирает, и без дальнейших раздумий бросается прямо к конюшням, как только находит по нужным одеждам служителя высших чинов. Младший бог чувствует приближение принца и, весь растерявшись, начинает метаться, испуганно озираться и спешно, в поклонах, кивать. — Принц Ночжа! Мы не ожидали, что вы к нам заглянете! — сказал, робко распрямившись, смотритель. Ночжа знает, почему: насколько известно всем Небесным Чертогам, сейчас он должен находиться в постели. — Если вы ищете лошадь, боюсь, конюшни закрыты на ближайшие несколько дней. Нижайше прошу прощения, мой господин, — кивает в извиненьях смотритель. Жестом Ночжа просит его помолчать и оглядывается. Сами конюшни, кажется, не пострадали, но повсюду разбросаны щепки, а несколько служащих конюхов пытаются увести взволнованных лошадей в другую часть здания — подальше от основного подворья. Ночжа смотрит, как мимо него ведут лошадь: громадное животное, медленное, сильно прихрамывающее; на крупе, поверх перламутровой шкуры, у животины виднеется рана — по мерцанию целительной магии вокруг увечья понятно, что скакуном занимались. Но облегчения нет ни при взгляде на лечебную магию, ни при взгляде на эти огромные, абсолютно прямые порезы, как будто что-то прыгнуло на несчастную лошадь и яростно исполосовало когтями ей бок. — Мне не нужна лошадь, — говорит принц смотрителю, наконец оторвав взгляд от бедной кобылы, и видит, как плечи конюха в миг опускаются. — … что здесь случилось? Какая-то лошадь сбежала? — спрашивает он, где-то глубоко внутри уже зная ответ. Младший бог морщится. — Ох, боюсь, всё куда хуже, — говорит он стесненно. — Это не небесные лошади, а частный двор, господин, — объясняет мужчина. Ночжа сужает глаза, в животе медленно нарастает дурное предчувствие. — Дело произошло среди ночи, но по описанию мы уже знаем виновника. Ночжа мягко вздыхает: — Кто-нибудь?.. — спрашивает и прерывается он. Конюх трясет головой. — Нет, господин! Без смертей. Только... — вновь мнется он, терзая губу. Глаза его отрешенно смотрят в пространство. — ...в хаосе пострадали несколько конюхов. Одного волокли по земле, и он чуть не лишился ноги. Взгляд смотрителя обращается к разбитым воротам, когда он наконец раскрывает, откуда снаружи взялась лужа крови. Ночжа тихо вздыхает. У младших богов нет столько сил восстанавливаться: чтобы зарастить такую рану понадобится много веков, а то и больше, если увечья нанесены сверхъестественным существом. С ними не справится ни один младший бог, да и высшим богам вроде Ночжа, если честно, тоже было бы тяжело. Если подумать, то только Укун всегда был способен быстро залечивать раны после такого. А когда ворота конюшни сломаны так, — ворота, что, Ночжа помнит, хорошо зачарованы; ворота, которые не сломает ни один простой зверь, — картина складывается крайне ужасная. Чувствуя, как спирает дыхание, Ночжа вопрошает: — Кто мог это сделать? Конюх какое-то время колеблется. — Военная гончая владыки Эрлана, — говорит он, и кровь Ночжа застывает. — Она разбила небесные врата и сбежала.