Sunbreak

Острые когти рыхлят землю и камень, раскапывая и являя на свет древний, закопанный глубоко в недрах туннель. Освящая дорогу одним единственным танцующим меж его пальцев огнем, создатель туннеля движется вдоль коридора и сужает глаза, когда замечает легкость и беспрепятственность каждого шага. Последняя проверка лишь подтвердила то, что Укун и так в глубине души знал. Все защитные заклинания сняты. И... Добравшись до конца туннеля — простой, высеченной из камня пещеры, — перед ним оказывается обветшалое, пришедшее в абсолютный упадок пространство, без единой волшебной печати, отгоняющей нежеланных гостей, и без единого сигнального заклинания, что было бы способно вовремя его известить. Всё должно быть совсем по-другому. Но ничего. Потому что их нет — только жалкие нити умершей магии, что печально свисают с каменных стенок подобно брошенной на произвол судьбы паутинке. От досады он яростно скрежещет зубами. Теперь всё понятно. Это было последнее возможное место. Ее гроб унесли. Укун смотрит обратно в туннель. ...он знает, что он не лучший по части охранных заклятий, однако его безразмерных волшебных запасов с лихвой хватало, чтобы покрыть любые недостатки мастерства в столь тонком искусстве печати. Сигнальные заклинания должны были сработать. Для укрепления защиты он даже приставил сюда двух своих клонов... но и их здесь нет, а Укун так и не почувствовал, как их развеяли. А значит... ...а значит работа была проделана очень и очень тонкая. Укун догадывается о том, как такое вообще могли сделать, но он в это даже не верит. Иначе это бы значило, что кто-то был здесь годами: ходил только чтобы поесть, попить, облегчиться, а потом вновь долго и упорно бился над каждой печатью — так медленно и терпеливо, что ни одно из сигнальных заклятий не распознало угрозу и не забило тревогу. Это... это работа мастера — работа того, кто в совершенстве овладел искусством печати, причем такого уровня, каким не обладает даже Укун. Он в этом, конечно, не лучший, да и его разработки не блещут изобретательностью, однако он более чем достойно ставит печати. Большинство хитросплетенных кусков заклинаний Укун сделал не сам... даже не так — большинство его работ были основаны на кое-чьем опыте. И это кое-чье возвращение — и есть та причина, по которой Укун большую часть последних двух дней бегает вдоль и поперек всех дорог, по которым он путешествовал на запад с паломниками, вероятно, попутно еще и пугая своим видом всех местных духов, которые помнят его. Его ужас медленно рос с каждым разом, когда ему не удавалось найти, где именно мог находиться этот проклятый гроб со скелетами. Кто-то упорно сидел здесь и годами разбирал все печати. Годами. Укун не может в это поверить. Это же как минимум пятьдесят лет сплошной медитации, когда ты только и делаешь, что осторожно вскрываешь мудреные части печати и молишься, чтобы ни одна из них не сработала. Бред да и только. Ни у кого же нет такой... Золотые глаза расширяются. ...верности. «Раб», — тут же вспоминает Укун. Всё упирается в это создание. Макака, должно быть, воскресил тоже он. Это ее глаза, руки и уши — ее единственная связь с внешним миром. ...а значит, если отыщет раба, то он покончит с этим безумием. Укун так и жаждет найти его. Выследить эту скользкую, гадкую куклу и голыми руками оторвать рабу голову. Порабощенная тварь преследовала Макака, потому что его луна не согласилась бы никому подчиняться, тем более такому чокнутому демону, как эта проклятая ведьма. Раб переместил гроб, чтобы Укун не смог найти ведьму и затолкать ее в глубочайшие недра цветочно-фруктовой горы, раз вместо того, чтобы смирно сидеть и, может, подумать над своим поведением, она посмела затеять какое-то дельце. Из-за этой порабощенной заразы ему придется еще и с Небесным Чертогом дела утрясать. Рождение Сяотяня — благословение, которое заставляет его сердце заныть от переполняющих, избыточных чувств, что охватывают его лишь от одной только мысли о маленькой золотой обезьянке — его обезьянке, его сыне, с его мехом, но с хорошеньким, напоминающим крылья бабочки, узором на мордочке и лотосовидными ушками, как у Михоу. Чудесное слияние двух. Его сын. От прокручивания в голове одной этой фразы его дыхание спирает, мир идет хороводом, а сам он испытывает какой-то невиданный душевный подъем. Сяотянь. Его сын. Его кроха — тот, ради кого он без всяких сомнений сожжет Небеса до самого последнего храма, если они только посмеют коснуться его хотя бы одним своим пальцем. Светопреставление его сына — настоящий бардак, разумеется, но ничего такого, с чем Укун бы не смог разобраться. Однако, если ущерб, нанесенный деревьям, он возмести в состоянии, а свой собственный персиковый сад — принести в жертву Чертогам, то сделать нового Эрлан-шеня из ничего он просто не может. Не то, чтобы он хотел вернуть его в принципе, но, черт возьми, этот проклятый солдафонский божок ему сейчас нужен. …ну только, разве что, для того, чтоб стукнуть его, может, дать еще пару тройку пинков и только потом притащить его жалкую тушку к Небесным Чертогам. «Сплошная головная боль, чтоб тебя», — думает он про себя, представляя и ведьму, и как она покатывается от смеха у себя в саркофаге. Он знает, что она еще заперта. Иначе, он давно был бы в курсе. И она тоже. Этот барьер не из легких, его просто так не разрушишь. Им занимался лично Наставник, а Золотая Цикада настоящий мастер печати. Он обладал и волшебными силами, и врожденными знаниями, как создать нечто, через что даже боги не смогли бы пробиться. А значит гроб, вероятно, всё еще цел. Только вот где? Гроб, наверное, уже сто лет как не здесь. У раба было полно времени замести все следы. Магия почти что сдулась, потухла и держится на одной только крепости совместной работы Трипитаки и Сунь Укуна. Делать здесь больше нечего. Вздохнув, он поднимает вверх руку и щелкает пальцами, разбивая устойчивые остатки защитных заклятий. Убедившись, что в месте не осталось ни капельки магии, Укун выходит из пещеры на свет. Раздраженный Мудрец недовольно смотрит на симпатично синее небо и щурится, когда солнечный луч пробивается сквозь редкие облака и отбрасывает золотые лучи на цепочку окружающих гор. Красота. Когда он и его братья пришли сюда, держа гроб, здесь было до того туманно и влажно, что шерсть Укуна стала сплошное пушистое безобразие. Золотые глаза медленно опускаются вниз, смотрят на слабо колышущуюся траву возле ног, и мысли его текут далеко. Во времена далекого прошлого: к воспоминаниям о дымке костра, на который он так и не смог заставить себя глядеть без опаски из-за его, пусть и неудавшейся, казни; к звукам радостных возгласов братьев, празднующих окончательное заточение ведьмы. ...к тускнеющим воспоминаниям о ласково проводящем расческой по его голове Трипитаке, что извиняюще пытается помочь ему привести в порядок напитанной влажностью шерсть, безмолвно благодаря за то, что пощадил ведьмину жизнь, и раскатистый смех Чжу Бацзе при виде каждой неудачной попытки. Губы Укуна покидает еще один тягостный вздох. Он открывает глаза, которые даже не осознал, что закрыл, смотрит на окружающую его мураву... после чего разворачивается и с силой вбивает закрытый кулак в стену входа пещеры. Гора, возвышающаяся над его головой, гулко грохочет. Земля и камень ее расщепляются, и Укун с молчаливым довольствием смотрит, как туннель, обрушаясь, сжимается внутрь себя. Пыль и щебенка, ребя плащ, проносятся мимо царя. Всё успокаивается, медленно-верно вновь становятся слышны звуки природы, и Укун, наконец, отворачивается, когда, к его радости, от пещеры больше ничего не осталось. Как будто ее здесь и не было. Когда он прыгает в небо, под ногами пляшут сгустки плотного пара, и его облако становится осязаемым лишь от одной небольшой струйки магии. Укун взмывает высоко и стремительно, смотрит в открытое небо, и ощущает растущее внутри отвращение от того, что ему предстоит. До того, как раб сделает ход, он его вряд ли найдет. А пока... пока ему ничего не остается... кроме того, чтобы исполнить обещание, которое он дал Ночжа. Время встретиться со стариком наверху. Блеск. К голове уже подступает мигрень. «Ну хоть сейчас, когда у нас перемирие, он не станет швырять меня в печь». . . . Макак вглядывается в необъятную ширь глубокой смоляной черноты. Уши щелкают, перьеобразные кончики собираются вместе и опускаются от нависшей в комнате влажности. Вокруг него мягко кружится ленивый обжигающий пар, что поднимается из невыносимо горячей воды, в которую он лишь наполовину присел. Личные купальни царской семьи — что-то с чем-то: просторная комната из добротного дерева, полы отделаны мрамором, золотые гравюры чуть ли не на каждом сантиметре каждой из мебели, высокие и внушительные стопки ворсистых больших одеял, стоящие в близлежащих корзинах — только руку к ним протяни, а сам бассейн настолько большой, что способен вместить в себя кучу персон, не говоря уже о Макаке, который может в нем свободно поплавать. Вместо этого он лишь сидит на каменистой скамейке, неподалеку от ступенек бассейна, и тихонечко размышляет о том, что ближайшие несколько дней повлекут за собой... и чересчур долго, — явно дольше, чем хотел бы Макак, — рассматривает чернющий мех на руках — до того темный, что рядом с ним даже чернила наверняка покажутся бледными. Он ненавидит свой разум за то, что тот раз за разом возвращается к мыслям о шерсти. Что за мелочность. Глупость в сравнении с масштабом проблем, с которыми Макак вынужден теперь иметь дело. Укун, долг, Сяотянь, двор Гунчжу, Небесный Чертог, этот ключ — столько всего, слишком много всего, и всё-таки вот он: отмокает в воде вместо того, чтобы поскорее помыться. Пялится на свою новую шкуру и чувствует, как его сердце сочится одной сплошной скорбью и злобой на себя самого — за то, что только позволил дать себе слабину. Макак не должен быть настолько тщеславен. Ему не позволено быть таким жалким. ...но иногда, когда он слишком торопится или когда играет в гнезде с Сяотянем, он ловит взглядом собственные черные руки и ноги и весь напрягается — думает, что эти конечности не его, что это чужое. И это, он в глубине души знает, нормально. Всю свою жизнь он привык видеть сверкающий, искрящийся белый. Даже когда был в преисподней, где нет самого понятия дня или ночи, кроме одной только боли, — которая несравнима настолько, что Макак не способен ее описать, — цепи и вечные муки; даже когда к его шкуре прилипали дрянющая грязь или кровь, от которой весь мех становился багровым — на теле всё еще оставалось немного белесого. А теперь ничего. Ничего, кроме безобразного, гадкого черного, как будто его существо запятнали за одну лишь попытку пойти против цикла реинкарнаций. …поэтическое объяснение его изменений. «Я и вправду чересчур драматичен», — думает он горьковато и пробегается пальцами вдоль по рукам, перебирая черную шерсть коготками. Он безразлично пускает когти в тонкую шкуру и сужает глаза, когда находит некое наслаждение в резко пронзившей его порции боли — вероятно, слишком сильно почесал за запястье. Макак наблюдает за тем, как в воду падают поврежденные от его путешествий клочки черного меха. Может, однажды, вся эта шерсть отпадет; может, тогда за место нее вырастет такая привычная белая? Он на это надеется. Желание увидеть, как вороной черный мех сменяется сверкающим белым почти непреодолимо. Он хочет, чтобы хоть что-то вернулось... в каком-то, смысле он хочет, чтобы он сам вернулся. Ничтожная, жалкая мысль, но от нее он только сильнее чешет предплечья... — …что ты делаешь? Макак вздрагивает. Он разворачивается всем корпусом тела, и когти скоблят край бассейна, когда он чуть не теряет свое равновесие. Там, у входа в купальни, стоит с огромной корзиной Гунчжу. На ней не надета какая-то ни была обувь: одна лишь простая, но изящная, темно-красная с золотом юбка да легкая кофточка, что едва доходит до бедер — самое то для купальни. Сбоку от нее Красный Сын держит в руках Сяотяня, который перекинулся через грудь и плечи ребенка, как кот; одежда обезьяны измазана в чем-то вроде фруктового сока. Опять. Макак вновь устремляет взор к неподвижному взгляду Гунчжу. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, опуская руки под воду. — Сяотянь затревожился, — отвечает демон ветров, и глаза Макака тут же устремляются к маленькой золотой обезьянке, висящей на руках Красного Сына. Его звездочка поглядывает на него необычайно пытливо и с явным томлением... однако вода прекрасно удерживает порывы молодой обезьяны выкрутиться из рук новоиспеченного друга и броситься навстречу Макаку. — Что-то я задержался, прости. — Ничего, — бормочет Гунчжу, и пусть ее голос низкий и мягкий, но глаза прямо-таки не дают ему двинуться с места, после чего взгляд неспешно скользит к обдерганному меху предплечий. Смущенный, Макак только больше прячет руки под воду. В ответ его сестра негромко мычит и подходит к краю бассейна. Она ставит корзинку на пол, дает Макаку заглянуть через край, и тот отмечает, что помимо очередных полотенец в ней были и крем, и масла, расчески, бальзамы... Ага. ...а это что, щетки? Брови взмывают ко лбу и он глядит на сестру. Его родной демон ветра, со всей грацией, садится на кромку бассейна, берет его плечи, слегка погрузив коготки в спутанный мех, и притягивает брата вплотную к ногам. В ответ он только вскрикивает и лишь малость попискивает, когда чувствует на своей голове одну руку Гунчжу, которой она, заставляя сидеть неподвижно, держит его за макушку... а другой прижимает к нему то, что ощущается на волосах как расческа. Наконец узнав о ее цели, он перестает суетиться, расслабляется у нее подле ног, и она начинает распутывать в его шерсти комочки, приступая к вычесыванию его многострадальных волос. Его даже едва беспокоит, что он перед ней почти голышом — вода прикрывает, да и, учитывая, как долгое они в свое время скитались вдвоем — до того, как Макак прижился на Горе Цветов и Плодов, а она — породнилась с братцем Быком, — они успели повидать друг друга открытыми и обнаженными. Соблюдать в пути чистоту — задача нелегкая, так что проведя так вместе долгие годы, они пришли к тому, что им теперь совсем безразлично кто из них, как и насколько раздет. А учитывая, как быстро и тихо Гунчжу приступила к столь внезапному уходу за шерстью, Макак более чем способен понять, что попытайся он отстраниться, как та, не задумываясь, прыгнет следом в бассейн, прижмет его к себе как кота и, невзирая на всякие визги, в итоге займется его свалянной шерстью. В его же интересах будет не двигаться. Да и... ощущения довольно приятные. Купание в человеческом доме только больше затянула колтун, а от болезни весь его мех был прямо вымочен в поте. Шерсть ощущалась тугой и стесненной, особенно у него за ушами: ловкие завитки с трудом шевелились от спутанного, липкого меха, который стягивал нежную и тонкую кожу за ними. Язык так и чешется сказать сестре, чтобы та просто состригала всю шерсть — хотя бы для того, чтобы утолить тайное желание посмотреть, не решит ли это проблему с темноокрашенным мехом. Однако, помня реакцию Веера на его... скребку, Макак всё-таки сдерживается. Наклонив голову по ее молчаливой просьбе, он глядит на детей. Красный Сын добрался до одного из ворсистых низеньких кресел, стоящих возле бассейна, а Сяотянь устроился у него на коленях, как тряпичная кукла. Его звездочка оставила попытки подобраться к Макаку, так что мальчик уделил всё внимание красноволосому малышу, принимаясь урчать как тигренок, в то время как старший ребенок чесал ему ушки. Видно, что обезьяне хотелось быть котиком, но у него что-то не очень выходит: липкие пальцы принца и всё в таком духе. «Царенок. Право слово, царенок», — думает Макак с легким смешком. А после он неожиданно крякает, когда Гунчжу сильно дергает его за колтун возле левого верхнего уха. — Прости, — шепчет сестра и тянет руку к корзинке, доставая оттуда тоненький маленький ножик. Макак закрывает глаза и чувствует, как она со всей осторожностью отрезает спутанный узелок волос. Он делает всё, чтобы не дергать ушами, пока она им занимается. — Ерунда, — ворчит он, — …всё равно это гиблое дело, бросай. Накидаю на себя завтра чары. — Некоторые из двора хорошо их просматривают, — мягко упрекает Гунчжу, убирая прочь нож. — Не хочу, чтоб мой брат выглядел, как полуобритая крыса, еще и на собственном пире, — говорит с легким укором царица. Макак хохочет под нос. — И всё равно буду как крыса. В ответ она тянет его за левое среднее ухо. Макак бьет ее по пальцам остальными двумя. Она фыркает. — Ты невозможен, — бормочет Гунчжу. — ...Мне нужно, чтобы ты завтра выглядел, как можно достойней. Они будут охотиться. Макак закрывает глаза. — ...имена? — Первого генерала зовут Сун Шунь. Лев-яогуай. — Голос Гунчжу достаточно громкий, чтобы Макак уловил суть — легко, с его-то ушами, — но не настолько рокочущий, чтобы дети к ним повернулись. Красный Сын и Сяотянь, между тем, кажется, полностью увлечены друг другом. — Отвечает за оборону дворца: северные и южные округи, командует основными полками. Он — основная угроза. — Она замирает, расческа покоится на макушке Макака. — Просил моей руки без свидетелей, трижды, — пресно добавляет царица. Макак насмешливо фыркает. — Гм, — рокочет он рассудительно. — Ему нужен трон. Даже не глядя на Гунчжу он знает, что Веер кивает. — Всем нужен, — аккуратно поправляет она и вновь начинает чесать. — Они просто слегка терпеливей — учатся на ошибках своих генералов-предшественников. ...он уже чувствует, какую головную боль это ему принесет. — Блестяще, — отзывается Макак без капли веселья и юмора. — Что остальные? И вот, Гунчжу ему говорит. Сюэ Чан, шепчет она, — генерал восточного округа. Старый военачальник, которому, с учетом всего, можно больше всего доверять. Этот вол-яогуай — дальний родственник брата Быка, так что Гунчжу полагает, что ждать от него угрозу можно меньше всего. Он командует восточным округом и держится довольно-таки обособлено. Следующие два помоложе: Вэнь Вэньянь и Вэй Бай. Первый, демон-таки́н, заведует западным округом. Хорош репутацией, хоть и тщеславен — любит похвастаться своей силой и властью. Один из тех, кто больше всех стремится снискать расположенья Гунчжу. Не так силен, как первые два генерала, но беспокоиться о нем всё же стоит. Последний, Вэй Бай, — рысь-яогуай. Совсем недавно получил звание военачальника. За неимением подходящего ему рода занятий, — а также того, что она недавно казнила его генерала-предшественника, — Гунчжу поставила его отвечать за охрану дворца и подготовку солдат. Он очень близок к Сун Шуню — на этом Макак сразу же заостряет внимание. Держать всех четырех генералов на расстоянии, не давая объединиться в союз, — вопрос первой важности, иначе они осмелеют, если упустишь момент. — Они частенько встречаются, — отмечает она. — Вэй Бай готовит новых солдат, а Сун Шунь потом забирает их к себе под крыло. — Видимо, с этим ничего не поделать. Пока, — Макак, раздумывая, кусает губу. — Кому ты из них можешь верить, хотя бы немного? — Ни одному. Макак сдерживает за зубами ругательство. — Даже Сюэ Чану? Разве он не семья Ню Мо-вану? — Брат моего мужа приставал ко мне первые двадцать лет после его заточения, — бесстрастно отвечает Гунчжу. — Я не верю, что кровная связь остановит Сюэ Чана от того, чтобы лишить меня власти. — ...понятно, — вздыхает Макак. — Запугаем их силой — и это их, разумеется, сдержит... вот только надолго ли? — Достаточно, чтоб спасти моего мужа, я чувствую. — Гм. — Макак всё обдумывает, хвост мечется под теплыми водами. — До тех пор мы не можем оставить детей без присмотра, — отмечает он, и губы обнажают клыки от одной только мысли о том, на что бы при такой возможности решились те демоны. — Если они узнают, что я снова жив... — Прислуги шепчутся. — Тогда полагаем, что они уже знают, — отвечает небесная обезьяна. Гунчжу кивает, расчесывая новый участок волос. — Должно быть, они понимают, что возвращение брата Быка лишь вопрос времени. И с ним они потеряют надежду на трон, — отмечает он. Его сестра кивает ему в знак согласия. — Именно. Макак сужает глаза. Это уже очень серьезно. — Возьмем детей вместе с собой, — говорит он. — Их нельзя оставлять без присмотра, ни на минуту. — Пиршество завтра, — отмечает Гунчжу, глухо гудя. Если бы он не слышал, как ее сердце грохочет в такт его мыслям, он бы подумал, что она совершенно спокойна. — А на следующий день мы пойдем встретиться с моим мужем, — добавляет она. — Примат знает, когда я его навещаю. Он расставил сигнальные печати по всей тюрьме Ню Мо-вана, — продолжает она, заставляя Макака застыть и изумленно на нее посмотреть. — Однако лица он никогда не показывает, — быстро, но мягко добавляет она. Макак выдыхает, хотя даже не знал, что всё это время он сидел не дыша. — Хорошо. Мысль о том, что Укуна придется увидеть так скоро? От этого голова идет кругом. «Рано или поздно всё же придется», — шепчет какая-то частичка него. Это не ключ, в этот раз эхо. Эхо Люэра разумного, мудрого, который красивей, у которого белая шерсть, а взгляд чистый и светлый. Который жил на Горе Цветов и Плодов, каждый день оттачивал мастерство с генералами и с нетерпением ждал возвращения царя. Люэр до Сожжения. Тот, что мог вдыхать воздух и не чувствовать подозрений на дым в своих легких. Макак опускает глаза на свои черные руки. Он хочет продолжить скрести — скрести и скрести, пока не сойдет темный цвет. Он уверен: если бы Гунчжу тогда не вошла, он бы стер себе кожу до мяса. Он вздыхает, откидывается на заднюю стенку бассейна и нерешительно тянется поскрести себе волосы. Правая щека у него так и чешется. Гунчжу, пошикивая, шлепает его по кисти. — Не порти мой труд, — ругается она на него хоть и в полголоса. — Я расчесывала эти дурацкие волосы клочек за клочкем. Потерпи. Макак корчится, сам себе строит рожицы и поглядывает в воду перед собой. — Лучше сбрить их, — говорит он в сердцах. За что и получает небольшой рывок за волосы. — Чушь, — одергивает тотчас Гунчжу. — Их стоит оставить. Макак сглатывает, горло подозрительно странно сжимает. Гунчжу нутром чует смысл молчания брата — и ее нежные движения щеткой замедляются до плавных поглаживаний. Наступившая следом за тем тишина оглушает. — Знаешь, милый брат мой, — начинает она, проходясь по его волосам тоненькими коготками и мягко чеша ему голову. Макак, следуя какому-то внутреннему порыву, подается навстречу и слегка хмурится, когда слышит вереницу тщательно подобранных слов. — Ты выглядишь вовсе не дурно, — говорит она, дергая виновника переживаний Макака. Макак изо всех сил пытается оставаться спокойным и не сжиматься всем телом в комок. В ответ на молчание брата Гунчжу гудит про себя и принимается активней работать над следующим участком волос. Ее голос, уверенный, мягкий, проносится по стенам купальни: — Черный жемчуг — гораздо более редкий, чем белый — считается символом мудрости, — говорит та ему. От ее слов у Макака сжимает нутро. — И раз уж на то пошло, братец мой... он очень идет твоим глазкам и ушкам. Ее голос нежен и чуток. Макаку хочется опуститься под воду и раствориться — но Гунчжу, вероятно, знает об этом, если судить по тому, как ее ноги сомкнуты по обе стороны от его тела. Никуда он не денется. Детский крик отвлекает обоих, заставляя повернуть в сторону возгласа головы, однако, обернувшись, брат и сестра видят лишь Красного Сына, держащего в пальцах хвост Сяотяня, и маленькую возмущенную звездочку, которая, под ряд собственных неодобрительных щебетаний, громко и рассержено жалуется. Макак прыскает. Гунчжу хихикает, когда ее сын отпускает мартышку и обнимает ее в качестве извинений. Напряжение сломлено, Гунчжу молча возвращается к прерванному занятию, а Макак тихонечко тает под ее ласковыми коготками. На то, чтобы привести в порядок шерсть на его голове, ей потребовалась добрая доля целого часа, еще один уходит на затылок и плечи. Позже Макак отходит, чтобы быстро помыться, затем берет предложенное сестрой полотенце, а после и сухую одежду, когда окончательно вытерся. Потом его усаживают поодаль от Красного Сына и Сяотяня, просят не двигаться, а Гунчжу, между тем, пускает в дело принесенную с собой корзинку со всякими средствами. Она проводит по его шерсти маслами, распределяет их по густым волосам на затылке и заставляет его сделать так же с мехом у него на ногах, животе и руках. Капля за каплей Макак без слов наблюдает, как грубый, тонкий, черный, неотесанный мех, что он так ненавидел, становится более гладким и обретает здоровый, хорошенький блеск, который он до этого ни разу не видел. Когда он проводит пальцами по рукам и ногам, мех ощущается уже много мягче, намного послушней и приятней на ощупь — это больше не свалянный толстый, грубый ком жесткой шерсти, что напоминает ему об олене, на которого ему приходилось охотиться во время путешествий с Гунчжу. На него теперь... даже почти возможно смотреть. (Он всё еще хочет вернуть себе белый, но... этот жест так его трогает. Гунчжу знает. Конечно же знает. Ничто от нее не укроешь, и она делает всё возможное, чтобы помочь.) Сдавшись, он просто следует указаниям сестры. К тому времени как Гунчжу уже удовлетворенно вздыхает, на полу оказывается только громадная куча грубого, угольно-черного меха, которую она быстренько смахивает в ближайшую мусорку с помощью магии ветра. Две щетки были безоговорочно сломаны и отправлены следом в ту же самую мусорку, половина чистящих средств полностью израсходована. Макак молча наблюдает за тем, как она чинно и быстро складывает всё, что осталось, в корзину, отставляет в сторонку, а после приковывает его к месту одними только глазами — рассматривает его каждую грань, как бы пытаясь найти в нем изъян. — Что? — спрашивает он, чувствуя настороженность под остротой ее взгляда. Она клонит голову в сторону, выражение лица не читаемо: — ...единственное, чего тебе не хватает, — так это красивого бантика, — с улыбкой произносит она. За это Макак слегка дергает сестру за ее левый рог. В ответ она только хохочет и озорно ухмыляется, когда ее брат недовольно рычит. Водные процедуры окончены — они оба встают, и каждый подходит проведать ребенка. — Ну как ты здесь, веселился? — спрашивает Макак, поднимая к себе Сяотяня из цепких пальцев племянника. Красный Сын тут же издает полурык-полустон и тянет ручки к золотой обезьянке. — М’к! Макак моргает, глядя на бойкого малыша, а затем, усмехаясь, смотрит на улыбающуюся Гунчжу. — Собственник, — без всякого укора журит он ребенка. Красный Сын лишь свирепо смотрит в ответ, детские щечки раздулись от недовольства ребенка, а сам он весь куксится, когда Гунчжу берет и уносит его. Сяотянь же слишком занят долгожданной игрой с ушами Макака, чтобы обратить внимание на горе и муки своего скорбящего друга. Потягивания маленьких рук за нежные завитки больше не ощущаются так уж болезненно — даже наоборот, успокаивает. От этого Сяотянь на руках кажется ему живым, настоящим. Он смотрит на сына, улыбка смягчается. Несколько дней, проведенных сплошь под рубашкой и в узелке тканей, привели к тому, что Сяотянь стал относиться к одежде не слишком доброжелательно. Взять с него мерки, даже с учетом его крошечных размеров, было сущим кошмаром, так что Макаку пришлось усыпить его убаюкивающими заклинаниями, иначе маленькая обезьянка ни за что бы не далась измерить себя. Взять мерки — один сущий кошмар, а вот натянуть на него сверху с иголочки сшитый наряд — уже совсем другая беда. Брыкаясь и вереща, обезьянка выла так, что к ним подскочил Красный Сын и тот закатил им уже собственную истерику. Потребовалось много мягких плодов и пряных лакомств, чтобы два маленьких принца успокоились и стали вести себя хорошо... и даже когда всё уже разрешилось и Сяотянь нехотя принял, что показывать тетушке свою голую задницу — не очень прилично, Макак до сих пор застает сына за раздиранием ткани одежды и попытками тайком, пока никто не видит, раздеться. Хотя, после всего этого, Макаку даже в голову не пришло, что на одежде Сяотяня не было ни намека на ярко красные или золотые оттенки. Только мягкая бронза, темный пурпурный и алый — цвета герба Быков. Это сделано, очевидно, намеренно, равно как и пламя, стегающее ткань наряду со звездами и яркими лунами. Он сразу узнает замысел, сплетенный Гунчжу, когда видит его. ...и это так забавит его, что он спускает всё с рук. Это знакомо, это его утешает.