Sunbreak

Есть в этом что-то забавное: наблюдать за тем, как Ночжа, Третий Принц Лотоса, один из самых примерных и правильных духов, что Укун когда-либо видел за всю свою долгую-долгую жизнь, из кожи вон лезет, чтобы не дать чаю брызнуть из его благородного носа. Ночжа захлебывается и кашляет на всю комнату, и Укун довольно хохочет. Сжалившись, он вырывает из своей копны шерсти волос и дует, превращая его в большущий носовой платок, который тут же хватает прослезившийся от кашля Ночжа и принимается чиститься от разлитого чая. Укун смотрит, как тот силится вернуть себе хоть какие-то остатки достоинства, судорожно вытирает с лица капли чая и даже пытается что-то хрипеть: — Ты... разродился?! — Ночжа чуть ли не взвизгивает. Он всё еще кашляет и плюется чаем в промежутках между словами. Укун что-то корчится, только чуть-чуть. Его задевает, его будто бы обвиняют... или просто на просто издеваются? Ночжа ему как будто не верит. — ...что-то вроде? Ночжа ахает руку об стол. — Укун! — возмущается он, кашляет и вновь тянется к носовому платку. Он моргает на него прослезившимися глазами. — Ты это нарочно! В свою защиту Укун может лишь улыбнуться. — Возможно. — Поверить не могу... — Извини!.. — Ничего, — вздыхает Ночжа, прерывая. — Тебе нужно было посмеяться, — бог сердито побуркивает. Укун моргает. А. Он и не думал, что это так очевидно. К сожалению, а может и к счастью, ему не дают долго думать, и Ночжа, опустив руки на стол, пристально глядит на него. — Ближе к делу, — начинает тот, наклоняясь вперед, глаза сужены. — Ты. Сунь Укун. Дал потомство. — Недоверие в голосе бога заставляет Укуна подозрительно сщуриться. — Я... мне кажется, или меня где-то задели? — огрызается Мудрец... а после, убедившись, что ему совершенно не нравится резкость в голосе брата, хмурится окончательно. — И почему ты так говоришь, ты что, мне не веришь?! Ночжа издает странненький, приглушенный звук, и лишь указывает на него: — Ты-то! — возмущается он, махая руками, как будто бы это отвечает на недовольство царя. Укун щурится. — Ладно, определенно задели. Ночжа фыркает. — Братец... уф. Просто... — На секунду он откидывается на спину, прикрывает ладонью лицо и сипло вдыхает воздух. Укун наблюдает за тем, как тот вздыхает, а после опускает руку на колено. — Как? Погоди-погоди. — Ночжа застывает, по лицу прокатывается осознание. Распахнутыми глазами он глядит на Укуна. — Ты зачал отпрыска с Шестиухим Макаком?! — восклицает он пораженно. Укун уверен: будь под рукой зеркало, то он увидел бы, как его лицо становится красным, как помидор. Настал его черед фыркать, и он поднимает руки в защите, пока Ночжа терпеливо ожидает ответа. — Да, — ворчит он, а потом вспоминает, что нет, всё не так. Он и Михоу никогда не были партнерами, и уж точно никогда... уф, Укун чувствует, как пылает лицо и отдает жаром щеки, стоит его мыслям свернуть в нечто такое, о чем в приличной компании говорить не положено. Так. Нет. До свидания. Возвращайтесь в темные уголки подсознания. Он кашляет, с трудом подбирая слова. — Нет? Ну, то есть да. И да, и нет, — булькает он. — Это сложно. Всё очень сложно, — наконец, едва слышно буркнув, добавляет Укун. Ночжа изучает его сквозь проступившие от кашля слезы, выражение лица вдумчивое. — Оно видно, — безучастно произносит бог. Укун дает голове ухнуть о стол, и слышит, как от удара трескается поверхность священного дерева. Он не раскаивается. Ночжа может позволить себе новый стол. — Не издевайся, — даже не подняв голову, со стоном огрызается он. — Не унывай, брат. Я не нахожу твое положение таким уж безвыходным, — Ночжа говорит это настолько ровно и осторожно, что Укун наклоняет голову, чтобы украдкой глянуть на брата. — Я не вижу, но чую здесь какой-то подкол, — шипит уже подмученный всем этим разговором Укун, даже почти огрызается. Н-да, рассказать это принцу было тем еще бездумным порывом: желание поговорить об этом хоть с кем-то, кто не воткнет ему веер в череп, и подтолкнуло рассказать всё Ночжа — единственному богу, которому он действительно может доверить эту историю. Правда, сейчас он немножко жалеет об этом, даже если по итогу всё сложится в его, царя, пользу. ...по крайней мере, он на это надеется. В любом случае, невзирая на то, что случится, Укун верит обещанию брата. — ...могу я знать, как? — колеблется принц, а после бледнеет и говорит: — И- И я не про это!.. Укун прыскает и старается не обращать внимание на то, как вспыхнули щеки от предположения бога. — Не бойся, я не Чжу Бацзе. Можешь не беспокоиться о своей маленькой невинной душе, — говорит он Ночжа и медленно приподнимается, чтобы сесть правильней. — И нет, вовсе не так, как ты думаешь, — добавляет Мудрец и смотрит на брата — по глазам так и видно, как у принца вращаются шестеренки в мозгах. Ночжа сводит брови. — ...река Матери и Младенца? Укун давится воздухом. — Нет! — Тогда как...? — Луч света, Ночжа, — напоминает Укун. Глаза принца темнеют, а затем расширяются, когда он складывает кусочки пазла. — Во время затмения. Мы ничего... — он машет руками, а лицо неудержимо краснеет, когда его мысли тупо блуждают по всяким двойным подтекстам... — ...ничего не делали. Ребенок просто выпрыгнул из камня с моим лицом, — запинаясь кончает Укун и сглатывает, смотря в глаза брату. На лице Ночжа мелькает искорка осознания. — Оу, — тихонько роняет он. Бог моргает. — Оу. Так вот, почему ты решил возместить все убытки за сад? — с интересом предполагает Ночжа. — Да, — кивает Укун. — Чем быстрее всё разрешится, тем быстрее Нефритовый высунет нос из моих личных дел, — раскрывает он и стискивает челюсти от одной мысли о том, что Нефритовый Император может приблизиться к его сыну или Михоу. Перемирие между Небом и ним длится уже сотни лет, но это не помешает царю нарушить его, если потребуется. Ночжа морщится, видимо, приходя к тому же выводу, что и Укун. — Есть лишь одна проблема. — Да, — рычит Укун, рассерженный предстоящей задачей. — Эрлан-шэнь. Если бы дело было лишь в одном Сяотяне, — его маленьком, крошечном сыне, который заставляет бедное бессмертное сердце Укуна неудержимо забиться лишь об одной мысли о нем, — то оплата ущерба бы всё устаканила. Все проблемы с Небесами бы были закрыты, и он бы сосредоточился только на том, чтобы загладить вину перед своим бывшим другом и Принцессой Железный Веер, — пытаться доказать им, что он достоин того, чтобы снова быть рядом со своими Луной и ребенком. Но... но это как распорядится судьба. Даже если и так, трудности всё равно были бы велики, однако ничего, что Укун не смог бы преодолеть. Или, по крайней мере, он на это надеется. Ему всегда говорили, что его оптимизм ведет только к бóльшим проблемам, однако ему хочется думать, что он достаточно вырос под наставлениями своего дорогого учителя, чтобы быть способным справиться с любым испытанием, что ему бросит Шестиухий Макак, даже если это будет полный и категоричный отказ. (Ведь как бы ему ни было больно, он должен признать, что, пусть это лишь шанс, но так может случиться, и нет ничего, что он может с этим поделать, кроме как уважать желание того, кем он дорожит больше всего.) Но... Нет. Это не нужно. Напротив. Из всех людей похитили именно Эрлан-шэня. «И эта ведьма чуть не схватила Ночжа», — злобно размышляет Укун. Зная, что она приготовила для принца Ночжа, будет разумно предположить, что владыку Сычуани ждет та же судьба. К черту вражду, если Белая Кость приберет к рукам силу Эрлана, это будет настоящая катастрофа. «Эрлан-шэнь может быть давно мертв, а мы даже не узнаем об этом», — осознает Укун про себя. Мрачная мысль. Укун ненавидит его каждой фиброй души, но его смерть — скорее заноза, чем сладкое осознание того, что бог замахнулся на непосильный кусок. И это уж не говоря о том, сколько в итоге ведьма получила кровавой небесной магии — достаточно для того, чтобы забрать еще одного бога, если захочет. Остается надеяться, что она всё еще взаперти. — Если Белая Кость взяла Эрлан-шэня... — начинает Укун, мысли бушуют. Он не знал ведьму лично, он не знает, как она думает, но он в состоянии сказать, как она действует. Она плут, кукловод — демон до мозга костей, дух, что решился схватить и украсть превосходящую ее саму силу. — ...то это лишь вопрос времени, когда она воспользуется его силой, — предполагает Укун, бросая на принца Ночжа тяжелый, волнующий взгляд. — Она демон. Она наверняка попытается. Ночжа заметно стискивает челюсти. — Кощунство, — шепчет брат, наполовину с ужасом, наполовину со злобой. Его глаза вспыхивают розоватовым светом, после чего принц жмурится и глубоко вздыхает. — Но... Если твоя догадка окажется правдой, на поглощение бога потребуется какое-то время, — размышляет Ночжа, голос мягок. Не полный горечи, скорее учтивый. — У него много энергии, — отмечает он. Укун кивает. — По ней и найдем. Ночжа сужает глаза: — Пока не поздно, — говорит он. — Пока она не убила его, — добавляет он и еще больше хмурится. — Да. — Укун размышляет над словами Ночжа... и находит себя спиной на подушках, с выдыхающим воздух сквозь стиснутые до скрежета зубы. — ...угх. Его брат с любопытством глядит на него, морщинки над бровями разглаживаются. — Что? Гримасничая, Укун слегка пожимает плечами. — Скажу всё по совести: вот уж не думал, что мне придется спасать Эрлан-шэня, — открывается он. Он ожидал всего что угодно, но не того, что Ночжа в ответ лишь простодушненько фыркнет. — ...и даже станешь отцом? — говорит принц, подначивая его с полуухмылкой. Укун щурится. — Зря я тебе рассказал. Ночжа издает тонкий смешок — нежный звук, который слегка ослабляет нависшее напряжение в комнате и снимает тяжесть с сердца Укуна. — Нет, вовсе не зря. Даже чудесно, что ты рассказал, — говорит ему Третий Принц Лотоса и, чуть кивнув головой, тянется через весь стол, чтобы положить ладонь на руку Укуна. Мягко сжимает и продолжает: — Это честь, что ты считаешь меня достойным дядей своему ребенку, Укун, — с трепетным почтением произносит Ночжа. Великий Мудрец Равный Небу не так часто чувствует, что у него спирает дыхание, однако горло Укуна тут же сжимается от слов его брата. Ребенок. Дядя. Слова кружатся в голове бурей сверкающих звезд, делая осязаемой давно ставшей чудесной реальность, что врезалась в его душу хвостатой кометой в тот самый день, когда он догнал свою цель и обнаружил того самого человека, которого никогда уже не думал увидеть... ...вместе с прекрасным, удивительным чудом, о котором он и помыслить не мог, что оно когда-нибудь окажется явью. Укун мягко вздыхает, а после ласково сжимает руку Ночжа. — Сяотянь, — шепчет он тихо, просто произнося имя вслух, он ощущает вспышки волнения, трепета, страха, что проносятся сквозь его бессмертное тело. Может, он и является одним из самых могущественных существ во вселенной, и всё же... просто произнося это имя, он чувствует, как слабеют колени. Что это реальность. — Его зовут Сяотянь. В глазах принца проносится удивление — и что-то еще, что-то более резкое, что вскоре смягчается до теплого света. Ночжа улыбается своей маленькой, по-ласковому честной улыбкой и чуть сильнее сжимает ладонь Укуна в ответ. — Мы справимся, братец, — обещает Ночжа, уверенно и одновременно мягко; твердый в своем убеждении, он наполняет Укуна энергией. — Мы защитим их. Укун берет руку брата, держа ее в крепком захвате, чувствует тепло его кожи и стрекочущую волшебную искорку между ладоней. На душе становится легче. Да. Они справятся. «Осталось только найти эту чертову псину». . . . До праздника остается каких-то пол дня, а они в тупике. Сидя во внутреннем дворике с выходом на виды пустыни, Макак ест без всякого аппетита. Еда хороша — свежа и прекрасна, — ибо его сестра не позволила бы им ничего, кроме самого лучшего, способного угодить всем их вкусам, и всё же Макак не находит в себе сил полностью насладиться моментом. Он чувствует на себе тяжесть пронзительного взгляда Гунчжу, чьи глаза так и сверлят его голову — эта демоница единственное живое создание, что так легко может... сказать, когда Макака грызет его же сознание и отвлекает его от того, что должно быть последним спокойным ужином в семейном кругу, после которого начнутся разборки с вопросами внутридворцовой политики. Взгляд скользит к детям, Макак смотрит, как спит устроившийся рядом с ним Сяотянь: одежда на мальчике смята, сам он лежит, растянувшись, на одной из мягких роскошных подушек и выглядит совершенно счастливым, развалившись именно здесь. Ноги и руки раскинуты в стороны, живот открыт небу, и обычно столь неуемный детеныш сейчас до того сыт и доволен, что посапывает уже после обеда. От этого вида сердце приятно щемит, и он вспоминает о летних деньках и персиковых садах. Золотые глаза внимательно изучают мордочку сына, не упуская легких подергиваний Сяотяня во сне. Ребенок едва не похрюкивает, лицо его выглядит умиротворенным и лишь нос слегка морщится, греясь на полуденном солнце. Это успокаивает Макака и рокочущего у него в груди зверя, заставляя протянуть руку к сыну и погладить по голове, нежно поскребывая когтями лоб младенца, взглядом и пальцами запоминая каждый локон волос у того на лице. Мягкий, но слышный щелчок отдается где-то с другого края стола, и это тут же напоминает ему о том, где находится и чем поражены его мысли. Макак вздыхает, он поднимает глаза на сестру, что предлагает Красному Сыну еще одну порцию острых, сделанных специального для него, пряных пельменей. Юный принц ест тихо, однако с большим аппетитом, рдея и улыбаясь каждый раз, когда откусывает новый кусочек от свежего блюда. Макак смотрит на него какое-то время... а после, он наконец поднимает глаза на Гунчжу, что теперь свободно держит между когтистых пальцев бокал, полный красного, как багрянец, вина. Выражение ее лица терпеливое — в темно-алых глазах промелькивает настойчивый блеск, когда она встречается взглядом с Макаком. — Мы не может взять детей с нами, — говорит он, очерчивая слона в комнате, которого они тактично не трогают, пока дети — а если точней, Красный Сын, — бодрствуют Гунчжу, с некоторым безразличием, кивает. — ...и здесь их оставить нельзя, — соглашается она мягко. В окружении детей они не могут дальше развивать эту тему. И, в общем-то, не должны: их мысли и так пришли к одному заключению. Они в тупике, и они оба знают об этом. Понесешь детей с ними на пир — жди беды. Они рискуют безопасностью Красного Сына: яд можно передать в куске какой-нибудь пищи, в нежнейших духах, в мельчайшем прикосновении. Убить юного демона — дело не хитрое, а здоровье у Красного Сына и без того хрупкое. …да и Сяотянь только всё усложнит. Возвращение Макака уже подтвердилось постоянными сплетнями и разговорами дворцовых прислуг, но вот Сяотянь — тщательно хранимая тайна. Были слухи, — уши Макака внимательно слушали, — но никто не видел ребенка. А значит, еще никому не удалось разглядеть золотой мех дитя и обо всем догадаться. Разница между обсидиановым мехом Макака и искрящейся золотой шерстью Сяотяня настолько броская, что сразу понятно, кто является отцом. Дружба Шестиухого Макака и Великого Мудреца, Равного Небу была прекрасно известна в демонических кругах, и пусть люди располагали лишь жалкими обрывками сведений, они всё равно не имеют значения. А вот генералы, оставшиеся со времен правления брата Быка, имеют. Потому что они не упустят возможности надавить на мудреца Сунь Укуна. Как только о существовании Сяотяня станет известно, начнется бойня. И в то же время ни сама Гунчжу, ни Макак не могут появиться на пире, оставив детей без защиты. Заклятий и барьеров недостаточно. Все, кто увидит, что Гунчжу без Красного Сына, поймут, что принц находится в спальне, один. И те, кто желает причинить вред Гунчжу, осознают эту возможность. Оттого назревает вопрос: как обойти эту проблему, если они не могут взять детей с собою на пир. Макак не уверен. Они не могут использовать клонов. Они не сработают. Их для охраны не хватит. Им нужно... им нужен страж — кто-то, кто будет следовать за детьми, словно тень... Макак моргает. ...ох. По телу проносится разряд осознания. Возможно, возможно!.. — Жди здесь, — быстро говорит он Гунчжу, неспеша поднимается — так, чтобы не разбудить Сяотяня, — и тихо уходит, крутанувшись на пятках. Он направляется прямиком к своей комнате. Царица никак не отвечает на приказание брата, однако остается там, где была, в то время как Макак открывает и заходит за дверь личной спальни. Долго искать не приходится: Лампа стоит и приятно поблескивает недалеко от постели Макака, призывно мерцая, когда тот подходит к кровати. Как будто она уже знает, что нужна ему. Может и так. В те времена, когда он создавал артефакт, магические предметы имели свойство с годами обретать собственный разум. Магия невероятна и непредсказуема. Посох Укуна тому наглядный пример. Пусть он содержит в себе силы самого Мудреца, но Макак прекрасно запомнил магию самого артефакта, когда Укун показал ему посох тысячи лет назад. Макак надеется, что за века, прошедших со дня его смерти, посох не потерпел значительных изменений. Иначе будет сложно справиться с печатью, наложенным на темницу брата Быка. Больше такого не будет, думает он, хватая Лампу в ладони и проходясь коготками по затейливым узорам стекла. В глубине пойманных внутрь теней блещет свет. Священное золото ярко сияет лишенной свободы звездой, и всё же оно как-то странно мерцает, как... (Это был синий?) ...что. Нет. Ему просто привиделось. Удовлетворенный, он приносит Лампу к семье. Гунчжу поднимает бровь, когда он, с лампой в руках, показывается на балконе. В ее глазах мелькает доля внимания, когда Макак делает вдох, придерживает Лампу и сосредотачивается. Магия отделяется от души легко, тени зыбятся под ногами Макака, и из них выходят очертания тела: руки впиваются в покрытие пола, фигура толкается, вытягивает себя из земли и, возвышаясь, бесшумно поднимается на ноги. Неясное нечто, широкие плечи в доспехах, тонкие остатки плаща — золотые глаза, ставшие полыми из-за магии тени, обращены на Макака, ожидая команды. Тот молча приказывает выпрямиться, что тень и делает. Он обходит темную фигуру по кругу, ищет в совершенном волшебстве недостатки и чувствует тяжесть взгляда сестры на спине, которая занимается точно тем же. Макак гадает, о чем она думает. Он успел рассказать ей о пойманном боге, однако они никогда подробно не говорили о нем. ...до этого случая. — Как долго ты можешь держать его так? — Дни, если потребуется, — признается Макак, глубоко размышляя. Непростая задача, но Макак справится, если это касается безопасности его сына и племянника. Гунчжу хмыкает. — Оставь его на ночь, — говорит она. — Посмотрим, как долго ты можешь его контролировать. Макак пожимает плечами и тыкает палец тени в лицо. Не отзывается. — Дело не в этом, — говорит он сестре, ни на секунду не отворачиваясь о теневого двойника того, кто в одиночку уничтожил его старый дом. Есть в этом нечто жестокое: в удовольствии видеть Эрлана таким. Макак ведь, в конце концов, демон, это не должно удивлять его. — Это не он. Это его магия, — мягко поправляет Макак. — Если я потеряю контроль, он остановится и вернется назад в лампу. — Чтобы придать веса словам, он поворачивается к сестре, держа Лампу. — Вот, что держит его. Гунчжу, по видимому, убежденная, удовлетворенно кивает. — Блестяще, — хвалит она. Макак пожимает плечами. — Защита на случай утраты контроля. Я никогда... не держал кого-то с такой силой, как у него, но... — Он супится, глядя на Лампу. — Это работает. — ...Небеса знают? — …об этом? — Макак трясет головой. — Нет. Что он пропал? Может быть. В ответ он получает от сестры недовольство. — Нельзя провоцировать Небесный Чертог, — бормочет Гунчжу. — Знаю, — рычит он, прекрасно осознавая, чем это может для них обернуться. — ...но Эрлан знает о Сяотяне. Он... он пытался... — Макак стискивает до скрежета зубы, глядит на спящего Сяотяня и слышит, как шипит неподалеку Гунчжу — его сестра, без сомнений, всё поняла. — …Я не могу отпустить его, — горько отрезает Макак, едва сдерживаясь от желания потрясти Лампу, чтобы бог, закованный в цепи, почувствовал хотя бы толику той самой агонии, которую испытывал он. Гунчжу гудит, размышляет. — ...очередная проблема, которую придется решить, — бормочет она, а после качает головой и вздыхает. — А теперь пойдем, закончим с едой. Узнаем всё после того, как уложим детей по кроватям. Макак кивает. Они быстро расправляются с ужином — остатки еды очень скоро уносятся на кухню через порталы Макака. Демон подбирает на руки спящего Сяотяня, а Гунчжу прижимает к бедру Красного Сына. Не бросив в сторону существа ни единого взгляда, они проходят мимо безмолвной, охраняющей покой семьи тени. Макак по-прежнему прижимает к себе артефакт, чутко следит за каждой струйкой проходящей сквозь него магии. (И силится не обращать внимания на то, как ему до странного холодно... это всё ерунда, это не важно.) ...однако потом, после того, как он уложил Сяотяня, Макак, по не совсем ясной прихоти, возвращается на балкон. Тень всё еще там, неподвижная. Макак долго и пристально смотрит на эту черную кляксу... а после хватает ближайшую вазу и с яростью кидает ее в голову существа. Сосуд разбивается о нее с диким треском. По балкону проносится звук треснувшего от удара фарфора — и в тот же момент, когда последний осколок касается пола, Макак обнаруживает, что таращится на безупречно спокойное и необремененное мыслями божество, Эрлан-шэня. Он щурится. Тень тупо и безучастно пялится вдаль, в магии нет ни намека на неприязнь или злобу. Удовлетворенный, Макак отворачивается. ...вообще, он мог бы бросить еще одну вазу — на всякий случай.