Sunbreak

Доспех ощущается на нем второй кожей. Шарф легко шелестит поверх пола, когда сам он неспешно покручивается напротив высокого зеркала гардеробной и супится, разглядывая мудреную, украшающую его грудь, чешую, что смещается при каждом движении. Он сводит руки и плавно разводит их в стороны, переходя от размеренного до быстрого, резкого темпа, проверяя длинные рукава новой брони: убедиться, что во время сражений ему будет доступна полная свобода движений. Макак с наслаждением отмечает, что ткань его нисколько не стягивает: ни стеснений, ни скованности за всё время, что он вертит руки. Хорошо. Даже лучше, чем он ожидал, когда Гунчжу озвучила мысль навестить придворную кузницу и озаботиться новой броней. Это был довольно срочный заказ, однако у Семейства Быков хранились и собственные доспехи Макака, еще с тех времен, как он здесь обитал. Их очень скоро нашли — Гунчжу, по-видимому, убеждена, что эта старая рухлядь осталась в том же своем первородном виде, как и в тот день, когда он покинул крепость и пустился навстречу рискованным похождениям — похождениям, что в конечном итоге завели его на Гору Цветов и Плодов и ее царю. Нахмурившись от того, в какую сторону пошли его мысли, Шестиухий Макак откидывает свой новый шарф и вздергивает подбородок в сторону зеркала. Он рассеянно чешет правую щеку и гудит, когда та колюче покалывает и как ему хорошо от того, что острые когти проходятся поверх зудящего места на шерсти. Дав ладони повиснуть у него на боку, он останавливается и тупо пялится в свое отражение. Частичка его тоскует от нехватки на новой одежде греющей бронзы и избытка мертвенно-черного. Полоска ткани, что легко колышется у него за затылком, чересчур напоминает ему о перьях феникса на голове у Укуна — хорошо, что это вовсе не феникс, а лишь только ткань, причем другого оттенка. В любом случае, Макак доволен своим новым образом. Чернота его шерсти смешивается с цветом доспехов. Он выглядит... угрожающе. Слегка худощав, однако и шарф, и новенький мех придают ему образ эдакого кинжала и тьмы, которого он никак не мог добиться со своей прежней шерстью. Теперь он выглядит совсем как ожившая частичка сумрачной ночи. «...Полагаю, в этом есть преимущества», — нехотя признает теневой воин. Звук шагов, доносящийся из коридора, заставляет его шесть ушей встрепенуться. Макак слушает в пол уха — вернее в три — как открывается дверь гардеробной. Гунчжу входит без единого слова; через зеркало он наблюдает, как та, с пустым, без выражений, лицом, подходит к нему со спины и принимается поправлять по одной ей только известно каким соображениям шарф, после чего приводит в порядок длинную полосу ткани, трепыхающуюся у него где-то сзади. От ее вида — сочетания этого цепкого взгляда темных глаз и насыщенной концентрации — он несдержанно фыркает. Он не спешит осаждать ее и позволяет себе насладиться вниманием к его образу, пока более высокий демон наводит последние штрихи в его внешности. — Как я выгляжу? — спрашивает он, наблюдая, как Красный Сын семенит прямо следом за матерью, неся обезьянку — мальчик держит Сяотяня так, как если бы тот был просто мешком, набитым картошкой. У Макака так и чешутся руки забрать у племянника сына, но сдерживается, напоминая себе, что детям важно заводить друг с другом друзей, — да и самому Сяотяню маленький принц, кажется, очень даже понравился. Гунчжу нечленораздельно гудит, смахивает с его плеч частички несуществующей пыли, и обходит брата по кругу, вставая напротив него. Губы царицы изгибаются в озорную усмешку. — Злодейски. — …что ж, сойдет, — отвечает он с легким намеком на вздох. Гунчжу закатывает глаза и тянется к воротнику, поправляя за братом ошибку, которую он, по ее мнению, без сомнения сделал. Он не знает, чем ей так не нравится вид чешуйчатого доспеха, накинутого поверх рубашки, однако Шестиухий Макак достаточно мудр, чтобы не спорить. — Более чем сойдет, — упрекает его демоница. — Хм. — Хотя, — аккуратно начинает Гунчжу, слегка наклонив к нему голову. Бордовые глаза сестры осматривают его с заботливой и знающей строгостью. — ...по началу я даже слегка сомневалась, ты прежде носил другие цвета, — упоминает она, проводя пальцами по темносинему пастельному шарфу, прежде чем одобрительно посмотреть на цвет морской глубины его штанов и рубашки. — Я думала, что тебе не подойдет... однако, хорошо смотрится. Как ни странно, ему правда идет. Красный цвет вызывает в нем зуд. Золото... присутствует только слегка, в качестве декорации, но в основном на нем — серебро и морская волна с легкими оттенками белого и темноглубокого красного. Синий никогда не был цветом Макака, однако сейчас? Очень... даже. Он кажется ему п р а в и л ь н ы м. В целом, он выглядит как идеальное сочетание изыска и грозности. Доспех отлично скрывает его тщедушную хилость. Макак знает, что он исхудал: в ногах до сих пор чувствуется некая слабость, даже после болезни, которая прошла благодаря заботе Гунчжу и ее многим-многим целителям, готовым прийти по первому зову демоницы. Макак одаривает сестрицу слегка раскосой ухмылкой: — ...спасибо. На этот раз очередь хмыкать достается Гунчжу. Вдруг она резко вздергивает ленту в его волосах, от чего Макак раздраженно дергает ушами. Он укоризненно щурится на сестру. В ответ она лишь усмехается. — Вот так в самый раз. Макак смотрит на нее косым взглядом: — Бесовка. — Мартышка. — М’ка! Оба, и брат, и сестра, оборачиваются на возглас Красного Сына. Сердце Макака колотится о скелет грудной клетки, вспышка тревоги спешно проносится вдоль всего тела, как порывистый шквал холодного ветра... до тех пор, пока он не осознает, почему его милый племянник выглядит таким оскорбленным. Сяотянь висит вверх тормашками и чуть ли не обмяк в руках у принца — новейшая и самая любимая стратегия обезьяны выскальзывания из рук. Верхняя часть тела свисает из объятий Красного Сына, а руки болтаются в ленивой попытке дотянуться до пола снизу. Хвост крутится и несколько раз, не очень-то неласково, ударяется о лицо Красного Сына, от чего маленький принц бросает на двоюродного брата прищуренный, явно обиженный, взгляд. Очевидно, звездочка Макака хочет смену повозки. Закатив глаза, Макак идет к детям, подхватывает Сяотяня под плечи и прижимает золотую обезьянку к груди. Сяотянь, под горькие ворчания Красного Сына, тотчас оживился. Когда проворные пальцы тянутся к левому уху отца, Макак лишь вздыхает. Счастливый щебет полнит собой комнату... и сердце шестиухой макаки. Шалости Сяотяня успокаивают его сердце и заставляют его чувствовать... тепло. Наполненность. Счастье. Его милая звездочка у него на руках, накормленная и здоровая, простодушно играется с ушами отца. — Он к ним слишком привязан, — слышит он позади голос Гунчжу. Воин тени лишь безразлично пожимает плечами. — По крайней мере, он перестал за них дергать, — замечает Макак. Как назло, милая звездочка слегка тянет за его нижнее ухо. От этого Макак корчится, а Гунчжу подавляет в себе рвущийся хохот. Он бросает взгляд на царицу, в котором так и читается: «Только попробуй...» В качестве наказания, Макак ласково убирает Сяотяня вниз, поближе у груди, и отдирает шаловливые ручки от заветных ушей. К несчастью, Сяотянь не успокаивается в его руках и, чуть погодя, со счастливым похрюкиванием начинает покусывать Макаку плечо. Благодаря рубашке и плотной коже, зубы даже не чувствуются, однако Макак ощущает легкую язвительность во взгляде Гунчжу, от которой он получает в ответ лишь хитрую по виду улыбку. — Ох, уже зубки прорезаются, да? — Гунчжу. Она качает головой и смеется, уходя за дверь и забирая с собой Красного Сына. Оставшись одни, Макак вновь глядит в зеркало. Хмурится. Он убирает левую ладонь из-под спины Сяотяня и скользит ею вдоль собственного левого бедра, ныряя в потаенный карман, который предназначен для хранения ножей. ...однако вытаскивает он вовсе не нож. Ключ-скелет мягко блестит под огоньками свечи, Макак глядит вниз. Золотые глаза рассматривают грубые края артефакта, вглядываясь в тускло горящие руны у ключа на боку — его пронзает искорка холода, когда он проводит по буквам когтем. (Он всегда так светился?) Справа от него, пытаясь дотянуться к ключу, появляется миниатюрная ручка. Макак тут же убирает ключ подальше от пальчиков сына. Его милая звездочка дуется, издает любознательный щебет и глядит на него, раздраженный, что занятная блестяшка теперь вне зоны его досягаемости. Макак делает вдох, сердце колотится. Он чувствует, что Сяотяню нельзя прикасаться к ключу. Так же, как о нем не должна знать Гунчжу. Она не должна знать даже о том, что он существует. Макак кусает губу, мысли тяжелые — руки тяжелые, пальцы холодные — он кладет ключ обратно в один из потайных карманов доспехов и смотрит в зеркало, ища в отражении малейшие несовершенства. Правая щека снова чешется, и он скользит пятерней в волосы, пускает в скальп когти и силится хоть как-то унять этот зуд. Недовольный, и без всякого выбора, Макак поворачивается и, с Сяотяням на руках, выходит из комнаты, готовый помочь с последними приготовлениями. . . . Дворец принца Лотоса точно такой же, каким его и запомнил Укун. Сидя в далеком уголке Небесных чертогов, спрятанный от владений остальных священных богов, дом его брата куда меньше и много практичнее, чем у большинства небожителей. Подворье, чертог, боковое здание для гостей, еще одно под оружие, а в задней части дворца — святилище, где хранится главное сокровище принца Ночжа: карта Огня Самадхи с вплетенным в нее заклинанием по разделению проклятого пламени, что вложили в древнюю бумагу с помощью частицы магии Трипитаки. От вида, что напоминает о случившемся с братом Быком, и ощущений остатков магии Трипитаки, Укун не выдерживает и решает как можно быстрее уйти от гробницы. Он следует за принцем Ночжа в главное здание, спеша уйти в часть личных покоев дворца. Они оказываются в небольшой, но довольно укромной и украшенной обеденной комнате — такой, что предназначена для одного принца Ночжа и его приближенным. Третий Принц Лотоса приглашает его к одному из множества множеств подушек вокруг низкого столика, что стоит в центре комнаты. Укун принимает предложение и ухает на пол, устраиваясь поудобнее. ...после чего замечает, что его горло слишком сжимает, чтобы хоть что-то сказать. Укун сглатывает, хвост хлещет, он ясно ощущает на себе недоуменный взгляд принца. Так что царь поднимает голову к брату и лишь решительно просит: — Мне нужен чай. Просьба вырывает из него с глухой хрипотцой, как резко сжатый надувной мешок испускает из себя поток воздуха. Ночжа моргает, на лице промелькивает искорка удивления. — Это можно устроить, — мягко говорит он. Мудрец кивает в ответ. Для себя самого Укун кивает как-то неожиданно быстро, а когда принц уходит, царь, оставшись один на один с хаосом у себя в голове, поднимается на ноги и принимается метаться по комнате. Его мысли, как шторм, влетают друг в друга, волнами бьются в друг друга, мешаются в одно целое единым куском. Гончая. Эрлан. Ведьма. Раб. Сяотянь. Михоу. Столько всего нужно сделать, столько увидеть, столько обдумать. Он делает глубокий вдох, хвост мечется по окружающим мягким подушкам. Тщетно пытается наладить дыхание. Мыслями он возвращается к мастеру, его наставлениям: в ранние времена, после долгого пути Путешествия, когда человек воспользовался мигом затишья и, как бы Царь Обезьян ни стонал и ни жаловался, заставил Укуна присесть, хотя ему в тот момент больше всего хотелось найти и сразиться с очередным жадным до плоти наставника демоном, чем заниматься глупыми дыхательными упражнениями. Сунь Укун итак кучу раз медитировал, когда изучал даосизм, с этим покончено. Трипитака тогда был поразительно терпелив и, вероятно, довольно хитер в вопросе удержания внимания обезьяны — он находил в городках разные цзаотаны и лакомства и раскрывал их тогда, когда Укун меньше всего ожидал. Подаяние человеческой пищи, подобно которой он не видел у себя на Горе, в сочетании с пятисотлетним глотанием меди под горой Пяти Стихий, сделали тактику Трипитаки крайне удачной, так что внимание Укуна удавалось удерживать на поставленных перед обезьяной задачах. По крайней мере, до тех пор, пока Укун сам не захотел их выполнять, невзирая на все ухищрения Трипитаки. (А после он и сам отчаянно, почти исступленно, требовал эти уроки, ведь не мог спать по ночам, не чувствуя крови у себя на руках, не мог поднять посох, не вспоминая о звуке, с которым раскалывался череп его лучшего друга, что трещал под тяжестью мощи Жуи Цзиньгубана.) Он почти не замечает, как приходит Ночжа, пока до него не доносится мягкий щелчок деревяшек. Подняв взгляд, он видит, как младший бог устраивается напротив него, ставит на стол запотевший нефритовый чайник и две пустые чашки, стоящие на сервировочном блюдце с золотистой каемкой. Ночжа поддевает чайник и скоро наполняет чашечки теплым, медовооранжевым чаем. Прочуяв знакомый запах, Укун против воли дергает носом. Персики. Мудрец даже не пытается сдержать крохотную улыбку, когда Ночжа протягивает ему одну чашку. Он принимает ее с легким поклоном. — Спасибо. Ночжа молча кивает, берет собственную чашечку чая и наконец-то усаживается. Взгляд Принца Лотоса спокоен, но безмолвно пытлив: терпеливый, уверенный, что Укун даст именно то, что нужно Ночжа — правду. Именно этот факт и заставляет царя сделать медленный, глубокий вдох и приготовиться, полностью осознавая: как только шагнет за черту — пути назад точно не будет. Но ведь это Ночжа. Его брат. Третий Принц Лотоса, что отвечает перед Чертогами и Императором, но Укун доверяет ему даже больше, чем самой Гуаньинь. И он ставит чашку себе на колени — ласково держа ту в пальцах, находит уют в тепле ее стенок, что касаются его исцарапанной кожи, и выдает: — Люэр Михоу жив. Реакция Ночжа именно такая, какую царь ожидал: бог медленно и задумчиво замирает. В розоватокрасных глазах на краткий миг видится искра. Укун изучает его, внимательно, настороженно. Наконец, спустя добрую пару секунд размышлений, Принц Лотоса говорит: —Шестиухий Макак? — На этот легкий вопрос Укун отвечает кивком. Ночжа поджимает губы и отпивает немного чая. — След смерти. Это был он. Укун снова кивает: — Его преследовал раб, — объясняет он, глядя, как понимание расплывается на лице у Ночжа. — У раба получилось удачное воскрешение? — полагает принц и снова верно. Укун кивает головой в признании его слов. — Прекрасное, насколько я вижу, — подтверждает Мудрец. Ночжа хмурится и вертит в руках чашку чая. — Даже боги едва способны такого достигнуть, — бормочет бессмертный, боле самому себе, чем Укуну. И всё же, эта капелька знаний тотчас укореняется в мозгу Мудреца. Этого он не ожидал. — ...так это... Белая Кость воскресила его? Я... ох, — замирает Ночжа, выражение его лица смягчается — смягчается для Укуна, даруя ему доброе сочувствие, которого Мудрец не заслуживает. — Уверен, для тебя это, должно быть шок, братец. Я понимал это еще до Путешествия... вы были довольно близки, — ласково говорит Укуну Ночжа и как бы извиняясь за то, что он уже помышляет о том, как они буду выслеживать демона тени. Укун едва вздрагивает. Это бережливое чувство, что он так рвется сдержать. Близки. Это... это один из способов всё объяснить. Не найдя, что сказать, — и не способный, из-за до одури сжатого горла — Укун предлагает Принцу Лотоса лишь кривенькую полуулыбку и протягивает Ночжа свою уже опустевшую чашку. К его чести, божество лишь берет чайник и без слов наполняет чашку царя. — Как ты намерен это уладить? — начинает Ночжа и — вот оно! — вот, что Укун постоянно оттягивает. Планирование. Политика. Всё то, что он, по правде своей, ненавидит. А всё потому, что пусть он уже мысленно видит, как подхватывает своих дорогих Луну и ребенка и несет в безопасность Горы Цветов и Плодов, он понимает, что это — верх глупости и принесет лишь больше проблем, чем решит их. — Между исчезновением Эрлан-шэня и возвращением Шестиухого Макака... — Третий Принц Лотоса спотыкается и с легкой настороженностью глядит на Укуна. — ...он же не ищет возмездия, верно? Укун тотчас с рыканьем качает головой и даже не сильно препятствует, когда шерсть на хвосте встает дыбом. Ночжа пока еще ничего даже не знает, но это его предположение всё же запускает в нем оторопь и будит инстинкты борьбы, что рвутся из него, прямо из сердца. — Нет, — говорит он с нажимом, наблюдая, как Ночжа слегка расслабляется от его слов. А это, в свою очередь, заставляет расслабиться уже Мудреца — хотя, некоторое напряжение всё равно остается, ведь, в отличие от принца, он знает, что это — еще не всё. — Он хочет, чтобы его оставили в покое. И он заслуживает, чтобы его оставили в покое. Несмотря на то, что Михоу не представляет угрозы, Ночжа, кажется, не успокаивается. Глаза принца сужаются. — ...ты мне что-то недоговариваешь. ...может, Укун недооценил принца Ночжа. Укун неторопливо отпивает из чашечки чай, осознанно тянет время и дает брату потомиться в тишине. Принц смотрит на него много внимательнее, и легкий гнев, прозвучавший в его обвинении, начинает испаряться из глаз. — Я должен знать, могу ли я тебе доверять. Бог сужает глаза. — Укун. — Ночжа, — ровно, без промедлений отвечает Укун. Его брат шипит, а после медленно дышит. — ...что это за секрет, который ты не можешь доверить мне? — как всегда дипломатично, произносит Ночжа. Теперь чуть спокойнее, но всё еще с лёгкой обидой в голосе, от чего хвост Укуна дергается напротив подушек. — Разве я не твой брат... разве мы не поклялись в братстве? — вопрошает Принц Лотоса, его хмурый взгляд становится более стянутым. Его сомнения заставляют сердца Укуна заныть. — Да, поклялись, — уверяет Укун твердым в решении голосом. — И я пронесу эту клятву до тех пор, пока земля не перестанет вращаться и дальше.... но, — медлит Укун, сжимая челюсти до видимых желваков, — ...это не должно покидать стены комнаты. Не должно. Ночжа смотрит на него светлым взглядом. — Ты думаешь о том, где лежит моя преданность, — вновь предполагает Принц Лотоса. — У Нефритового. Укун протягивает ему опустевшую чашку. — Чай. Ночжа в третий раз наполняет ее без единого слова. — Ни слова Нефритовому Императору, — мягко приказывает Укун, наблюдая, как принц в очередной раз наливает ему в чашку чай. После чего быстро притягивает ее к губам и залпом иссушает половину чашки. — Всё, что ему пока что известно, так это то, что Шестиухий Макак мертв, — добавляет Укун. Ночжа слегка наклоняет голову. Глаза бога туманны и грозны. — ...боишься, что он донесет Десяти Князьям Ада, — мягко полагает Ночжа. Укун резко дергает головой — напряженный кивок. — Я знаю, что донесет, — вырывается из него, и он тихо напоминает себе, что не смеет сжимать пальцы полностью, иначе чашка у него в руках — будь она хоть небесная чашка, хоть нет — лопнет от его расшатанных нервов. — Он очень любит сохранять природный порядок. — …а воскрешение Люэра Михоу идет вопреки целого цикла вселенной, — заканчивает Ночжа с толькой помпезности. — Ясно. — Мгм. — Однако... — говорит и ненадолго замолкает Ночжа, давая уже царю слегка потомиться в тишине. Укун даже слегка ухмыляется от такой смены ролей, — ...раз ты рассказал мне об этом еще до обета молчания, значит, тебе есть еще, что скрывать, — расспрашивает Ночжа. — Что-то даже более важное, чем Люэр Михоу? — вопрошает он, слегка склонив к царю голову. Взгляд цепкий, следящий за каждым движением. — ...равное, — мягко поправляет Укун, вспоминая Луну, золотистенький мех и лотосы-ушки. Сердце колит смесью тепла и тоски. — ...и это тоже должно остаться лишь между нами двумя, — говорит Укун брату, не оставляя и места для чего-либо лишнего. Без промедлений Ночжа поднимает руку и прикладывает ее поверх сердца. — Из меня никто ничего не вытянет, брат. — Глаза бога остры, темные радужки отсвечивают более ярким розовым цветом. Укун чует цветы: запах магии брата наполняет всю комнату. Это остепенит взбалмошное существо в его сердце. В очередной раз убедит его в том, что Ночжа — правильный выбор, его опора в этом выводке змей Небесных чертогов. Гуаньинь добра и справедлива — прекрасный бог, с которым можно поговорить, и кому можно довериться, но ее стремление защитить мир, как таково, без сомнений, встанет ребром в желании Укуна убрать нос Чертогов подальше от его светлой Луны. Да, Ночжа — идеальный вариант. Однако... С чего же начать? Его глаза внимательно следят за Ночжа, наблюдают, как бог терпеливо ждет, пока тот соберется и скажет всю правду. Мудрецу приходит в голову мысль, которую он не может отвергнуть. Она заставляет его дернуть хвостом, но не от тревоги, а от чего-то другого. ...ведь иногда, в некоторых вещах не помешает быть немножко попроще. В сердце царя цветет теплота, Укун ждет, когда брат пригубит стенку чашки, и едва подавляет озорную улыбку, подгадывая нужный момент. После чего прочищает горло и спокойненько так выдает: — Ты теперь дядя, Ночжа. Принц Лотоса тут же теряет приличие и выплевывает весь отпитый чай.