Sunbreak

Всё то время, когда Ночжа провожает Укуна обратно в мир смертных — и назад к своими поискам, — принц чувствует тяжесть на сердце. И нет, он не дуется, — он ведь принц, в конце концов. Его воспитали в прилежной семье, а не как его брата — на дикой горе. Он знает положенный этикет, и манеры... и всё же, когда они с братом выходят из его личных покоев, ему так и хочется потянуть время подольше. Он сдерживает этот порыв усилием воли и силится не обращать внимания на тупую ненавистную боль в поврежденном боку, что принимается ныть каждый раз, когда принц, идя за Укуном, делает шаг. Мудрец, кажется, не замечает слабости принца, а только, поглядывая на плывущие облака, стоит на балконе и низко машет хвостом. — Я пришлю весточку через два дня, Ночжа, — говорит Укун и отбрасывает назад перья феникса, покачиваясь то взад, то вперед на своих кованных каблуках и готовясь спуститься в мир смертных. — Будем держать друг друга в курсе всех дел, лады? — Он оборачивается на принца Ночжа, красно-золотые глаза внимательно взирают на брата. — Надеюсь, сюрпризов не будет, — цедит сквозь зубы Ночжа и изо всех сил старается не глядеть на царя исподлобья, когда на него вдруг накатывает мрачная жалость, и он начинает особенно остро осознавать всю плачевность своего положения. Ему мерзко от собственной слабости, мерзко от того, что он остается стоять в стороне, как минимум, еще несколько дней и вынужден ждать, пока зачарованные бинты не выведут всю ядовитую магию из его организма. Устрашает, как его вывел из игры всего один удар проклятого меча. Страшно, что бы эта рана сделала с тем, кому не успели бы вовремя оказать медицинскую помощь. Холод... въевшаяся глубоко в тело магия демона до сих пор жалит где-то внутри его бока — теперь уже слабая, умирающая, и всё же какой сильной она ощущалась в момент удара меча, какой его, принца, тогда пробрал ужас. От ощущений разъедающей его сознание магии Ночжа до сих пор вздрагивает. Это лишь больше заставляет его беспокоиться — за Укуна, что теперь начинает свой собственный поиск. Демон захватил Эрлан-шэня. Если ему удалось побороть бога, что видел в бою Мудреца и сравнялся с ним в схватке, то Укун явно в опасности. Битва против Небесных Чертогов, печь и Путешествие хоть и сделали Укуна на порядок сильнее со времен их первой стычки, но беспокойство всё же остается на месте. Хозяин раба-человека — умное, коварное существо. Оно действует наверняка и хорошо оснащено, его брат может попасть в беду. Золотые силки. Калабаш. Столько всего может пойти не так, как планировалось. От такого Ночжа чувствует себя совсем плохо. И это чувство против воли принца лишь углубляется, когда Укун отвлекается от болтающегося сзади плаща и поднимает глаза на Ночжа, красно-золотые глаза скользят к середине повязки названного брата. Стыд окутывает принца стократ и сливается с легким ощущением паники, когда он встречается с Укуном глазами. — Ну-ка, как там дела? — Укун щурится, рысью подскакивает ближе к Ночжа до того, как тот успевает отпрянуть, и внимательно глядит на повязку. — Тю, а я думал, ты давным-давно вылечился! В чем дело? Что, магия сдулась? — Он тычет пальцем в бинты, Ночжа тотчас хватает его за запястье; принц сердито сверкает глазами на брата, Мудрец в ответ взводит голову. — Может, тебе отдохнуть? Ночжа угрожающе рыкает и смотрит на Мудреца до тех пор, пока тот не убирает руку, его лицо тут же озаряет улыбка — эдакая ухмылочка с петелькой, которая чуть ли не достает обезьяне до глаз. Ночжа известно, что за этим стоит. Укун беспокоится. Просто пытается скрыть это. Типично для Мудреца — прятать свои настоящие чувства за ширмой ужимок и хохота. — Я иду на поправку, спасибо, — говорит ему принц, наблюдая как тот в ответ лишь сужает глаза. Такой краткости ему явно мало. — Повязки зачарованы так, чтобы вытягивать магию демона. Если сам не буду использовать магию, то и ей не дам разрастись. Укун замирает. Поднимает бровь. — …и всё же летел до дворца Императора и обратно, чтобы увидеть меня. Ночжа отводит глаза, его здорово подловили. — ...это заняло всего пару минут, — говорит он, стараясь не видеть полуукоризненный прищур золотой обезьяны. — И мне вовсе не больно. — Не сильно. — Ночжа. — Для того, кто вечно лезет стремглав на рожон, причем чаще всех вместе взятых богов, Укун звучит на удивление серьезным. — Не шути с этим... Принц Лотоса решает состроить невежество: — О, и кто же это мне говорит? Сунь Укун? — отвечает он, с наслаждением замечая, как у царя недовольно щелкает хвост. Укун утыкает руки в боки и смотрит на него совсем как огорченный родитель. Хах. Укун-то. Родитель. Ужас какой. Ночжа представляет, сколько бессмертных на Небе возьмутся за сердце, когда о существовании Сяотяня станет известно. — Ночжа. Названный бог тотчас вздыхает. — ...ладно. Не буду, — соглашается он и видит, как расслабляются плечи Укуна... и тотчас добивает: — ...но при малейшей опасности вызываешь меня, ясно? — по-командирски требует принц. Укун щурится — царь, очевидно, не рад столь внезапной смене ролей. — Разумеется. — Разумеется? — Ну хорошо, так и быть. Ночжа улыбается. — Чудно. Укун в ответ злобной позыркивает. Удовлетворенный, принц продолжает уже более ровно: — Я поговорю с Лао-цзы, — говорит он Укуну и видит, как до того негодующий, но всё же веселый взгляд Царя Обезьян растворяется и сменяется более серьезным выражением лица. — Те урны раба... Если смогу убедить Императора послать в то место отряд и собрать всё, что осталось, мы сможем немного узнать ее замысел. Что там планирует эта... Белая Кость, — последнюю фразу Ночжа говорит уже на тонкую ногу, мысленно возвращаясь в те жуткие катакомбы — в памяти они столь же отталкивающие, как и в действительности. Принцу не хочется вновь посещать то проклятое место... но нужно выяснить, что произошло с теми людьми. Как демону удалось собрать столько душ и не привлечь внимания ни Небесных Чертогов, ни преисподней. А ведь под теми сухими, ледяными песками закопано целое царство. Ночжа должен проявить заслуженные уважение и справедливость к тем бедным, несчастным людям. — ...верно. — Договорив, Укун сжимает губы в полоску... а затем оживляется, сверкая ухмылкой. — Ну, значит, тебе есть чем заняться. Ночжа щерится, борясь с искушением призвать ленту и сбросить его с края балкона. Словно почувствовав желание брата, Укун в свою очередь озорно усмехается. . . . — Ты получаешь от этого слишком много удовольствия. — Сомнительное заявление, — парирует Макак, сбрасывая на пол кусочек какого-то фрукта и наблюдая за тем, как одна конкретная тень поднимает ошметок и выкидывает его в ближайшую мусорку. — Всего лишь изучаю возможности Лампы. Он чувствует у себя на затылке тяжесть взгляда сестры. — Конечно, — сухо, без капли веселья отвечает Гунчжу — демоница до того беспокоится о предстоящем пире, что ее напряжение не способна развеять даже разыгравшаяся перед ней забавная сцена. — А я-то думала, он будет сторожевым псом. — Что, хочешь, чтобы я нарядил его горничной? — острит Макак и с хитрой усмешкой поднимает глаза на сестру. — Есть на примете какое-то платье? Или... хочешь, чтобы я сам придумал дизайн? — Он слегка наклоняется в сторону, опирается локтем о стол и, подперев голову ладонью, плавно мурлычет: — А что? Сама знаешь, каким я могу быть изобретательным. В это время тень за спиной у Макака продолжает подбирает оставшийся после Сяотяня бардак. Приподняв бровь, Гунчжу с довольным видом встречает взгляд брата. — Братец, — медленно начинает Гунчжу, выражение ее лица нечитаемо, но с определенной ноткой тревоги. — ...у тебя самое коварное и жестокое воображение, — хмыкает она. Ухмылка Макака до того расплывается, что из-под губ виднеются зубы. — Так, значит, нет? Гунчжу, даже не удостоив его ответ собственной фразой, лишь продолжает смотреть на Макака. Царица берет свою чашку чая и выходит из комнаты — не иначе как проверить, как идут дела в детской. Макак слегка трясет головой и отводит взгляд в сторону, сосредотачиваясь на собственном чае. Он надеется, что это скоро пройдет — Макак начинает чувствовать, как к его голове до тревожного быстро подступает мигрень, — это последнее, с чем хотелось бы иметь дело во время столь важного события, как пир. Всё должно быть идеально. До пира остаются считанные часы. Он потратил изрядное количество магии, чтобы раскидать клонов по царским покоям — он не готов оставить тень наедине с детьми. За всё время Макак еще не терял контроль над тенью, созданной Лампой, никогда — его власть абсолютна, но от навязчивой тяги собственного чутья ему не избавиться. Эрлан-шэнь — тот, кого нельзя недооценивать; даже если он физически не способен причинить вред ни Макаку, ни детям; даже если сознание бога находится в Лампе и совершенно оторвано от превращенной в тень магии. Макак не из тех обезьян, которые хотят рисковать. Не когда дело касается его семьи. Особенно когда дело касается его семьи. Поэтому большую часть последних часов перед пиром он провел укрепляя защитные чары семейного зала, добавляя свои и пряча клонов туда, где люди их меньше всего ожидают. Его двойники будут следить за каждым, кто подберется к личным покоям, и наблюдать за каждым шагом тени Эрлана, как ястребы. Сама Лампа останется в крепкой хватке Макака, чтобы он всегда мог призвать тень обратно, если она хотя бы подышит неправильно. Макак не потерпит ни малейшего подозрительного колыхания дыма. Всё будет идеально. Макак хочет убедиться, что всё идет согласно их плану. Последний раз бросив взгляд на тень Эрлан-шэня —одного из величайших воинов Небесных Чертогов, встающего на колени, чтобы подобрать полоски апельсиновой кожуры, оставленные Сяотянем после очередного набега на еду — Макак берет чашку с чаем и поднимается. Крутанувшись на пятках, он направляется к сестре, Лампа Теней подпрыгивает на его левом бедре. Мысли о том, что священный воин растворится, когда он зайдет за дверь детской, а также всякие волнения, вопросы и беспокойства в момент рушатся, когда Сяотянь, устроившийся на полу, замечает его. Маленький демоненок тут же подскакивает, радостный щебет слетает с губ золотой обезьянки. Макак чувствует, как в его сердце нарастает ответ — участливый огонек, что ныряет под грудь и мчится к горлу единым порывом, переполняя желанием, с которым он не в силах сражаться: он щебечет в ответ — ответная трель от родителя к сыну, — после чего подходит поближе и берет на руки сына. Он покачивает его на груди, целует лоб и фыркает, когда жадные пальчики Сяотяня тянутся прямо к его левым ушам. Это уже привычка... одна из тех, которая каждый раз заставляет его улыбнуться, невзирая на легкую боль от крошечных тупых коготков, что впиваются в раскрытые уши. Тонкий всхлип заставляет Макака отвлечься от сына, и он оглядывается, находя смотрящего на него исподлобья надутого Красного Сына. Мастер теней, в свою очередь, надувает щеки в ответ и прижимает щебечущего Сяотяня поближе к себе. В ответ на такое явное пренебрежение маленький красный принц только больше сужает глаза. Макак усмехается. — Продолжай в том же духе и скоро и он защебечет. — Голос Гунчжу веселый, ласковый. Она встает со своего изысканно украшенного лежака и, подойдя, наклоняется к сыну. Красный Сын оборачивается на нее, выражение лица чуть смягчается, когда он просто... прижимается к бедрам матери. Гунчжу издает легкий, с придыханием, звук и ласково проводит по волосам сына когтями. Макак наблюдает за этой сценой и не в силах сдержать еще более мягкой улыбки. — Разве это будет так плохо, сестра? — спрашивает Макак и перехватывает Сяотяня, когда мальчик пытается вскарабкаться на его голову... куда так упорно пытается попасть обезьянка — Макаку не очень понятно. План Сяотяня, кажется, заключается в том, чтобы взобраться на плечи отца, заползти на голову — и, видимо, перевалиться через спину Макака и шлепнуться на пол, если бы не вмешательство вышеупомянутого демона тени. Макак машинально хватает сына за шкирку и отцепляет от плеч, меняя хватку на вертлявой мартышке, чтобы придержать ту за спину. Маленькое красное личико недовольно стреляет глазами из обвивших его рук отца. Сяотянь бедственно мякает и яростно машет хвостом, отчего Макак наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. Далее следует еще более раздражительный щебет. Очевидно, вмешательству Макака в невероятные приключения маленькой обезьянки не очень-то рады. — Едва ли, — фыркая, отвечает Гунчжу и приподнимает голову сына за подбородок, вглядываясь в его лицо. Красный Сын жмурится и ближе прижимает к груди стиснутые в пальцах игрушки. Этот жест заставляет его мать улыбнуться. — ...по крайней мере, он станет громче. Макак чувствует, как от этой картины у него смягчается взгляд. Не секрет, что молчание племянника огорчает Гунчжу: знак ее кажущейся неудачи. И это несмотря на то, как она старалась, пыталась — ей не удалось полностью избавить малыша от той силы, что ему даровала вселенная. Огонь Самадхи. ...ох, как бы ему хотелось быть там. Если бы только он не был так глуп, так зол, так безумен, чтобы в ярости броситься за своим лучшим другом, ослепленный дымом и вкусом смерти на своем языке, криками свиты царя, танцующими у него в ушах даже спустя годы после того злодеяния — годы спустя, когда Эрлан-шэнь просто-напросто развернулся и вернулся к Небесным Чертогам. Но... ...это прошлое. Что-то, что не так просто изменить. И кроме того... глядя на своего сына сейчас, зная, благодаря чему эта маленькая золотая обезьянка с пушистыми ушками появилась на свет... что ж, Макак считает, эти сто лет страданий — справедливая плата. Всё ради того, чтобы он мог сделать то, что он может сделать сейчас: уткнуться лицом в шею малыша Сяотяня и нежно подуть теплым воздухом на тонкую, как бумага, детскую кожу, чтобы услышать, как его сын обиженно вскрикивает и раздраженно чирикает. Он всё еще слаб, неустойчив, ему предстоит сделать еще столько всего... но это уже хорошо. Он чувствует, что оно стоит того. Макак не уверен, может, на него так сказалась природа, собственное одиночество или трогающий струнку в душе вид золотистого меха, — а, может, всё сразу, Макак еще разбирается, — но всё, что он знает, так это то, что за него, Сяотяня, он готов расколоть землю и извести целый мир, если потребуется. — Четыре часа до пира, — бормочет он напротив малыша Сяотяня, достаточно громко, чтобы могла услышать сестра. Его уши улавливают, как она сглатывает, едва вздрагивают. Вслед за этим она издает крошечный звук. — Генералы скоро прибудут, — говорит демоница, в ее голосе слышится нотка задумчивости. Под этим мягким тоном царицы таится опаснейший яд, отравляющих всех, кто осмелится выступить против ее семьи. — Им будет... крайне интересно узнать, как ты сбежал из Диюя. Макак едва сдерживается от того, чтобы фыркнуть. Это как раз то, что они оба решили оставить туманным настолько, насколько возможно. Как известно простым, рядовым демонам, Шестиухий Макак умер в схватке с Царем Обезьян — однако, исходя из того, что сказала Гунчжу, никто по-настоящему не показывал тело Макака. Никаких доказательств... и хотя прямое заявление о том, что Макак собственно ручно прорыл себе путь из могилы (что даже близко не истина), позволит воину тени оказаться на несколько шагов впереди других демонов, рисковать никто из них при этом не хочет. Если хоть один демон донесет об этом Десяти Князьям Ада, это обернется несчастьем. Его спасение в том, что никому нету дела до того, что какой-то там демон вырвался на свободу. У них довольно хлопот, чтобы беспокоиться о преисподней, которая хочет утащить Макака обратно на вечные муки. Демоны, сбежавшие из царства мертвых — явление далеко не обычное, да и Десять Князей не совершенны в делах собственного подземного царства... но хвастаться своим воскрешением — значит нарываться на беды. А у Макака и так много бед на обед. — Пусть погадают, — бормочет теневая обезьяна, скользя пальцами по левому ушному завитку Сяотяня и наблюдая, как поеживания малыша-обезьянки проходят, уступая место расслабленному урчанию и щебету. От такого Макак усмехается. Еще одна общая черта в их характере. — Это добавляет таинственности, — говорит он, особенно ласково беря пушистое ухо меж пальцев, и спускается вниз к основанию, чтобы помассировать кожу там. Хвост Сяотяня маячит в его руках, как потерявшая сознание змея, сам мальчик совершенно обезоружен хитрыми махинациями отца. Макак слышит, как Гунчжу фыркает. — Они могут узнать о твоих навыках. На это Макак, не отрываясь от Сяотяня, лишь сужает глаза. Несложно догадаться, о чем толкует сестра. «Они узнают, когда попытаешься освободить Ню Мо-вана». Осознав это, они должны понять так же и то, к чему приведет их стремление — их борьба за престол станет бегством. Макак должен действовать быстро. Он понятия не имеет, какую печать наложил Сунь Укун, кроме того, что он опустил на Царя Быков посох... но он выяснит. Пусть его некогда лучший друг невероятно силен, но он не настолько сведущ в этой теме, как Макак. Под нужным углом расколется даже алмаз, — а Макак очень, очень хорошо умеет подбирать нужный угол еще и в столько гадких раскладах. А с генералами? Что ж, так будет лишь интереснее. — Они же не так сильны, как Мо-ван, верно? — глухо бормочет Макак, не желая беспокоить детей. Сяотянь уже искренне спит, мурлыча в руках и наслаждаясь касаниям к ушам. — Я справлюсь с ними, — уверенно гудит воин тени. Он слышит, как мягко вздыхает сестра. — Не сомневаюсь, — тепло отвечает она, лишь холодный подтон ее голоса выдает то, как много она замышляет. Хорошо. Макак всегда полагал, что их общие планы и схемы представляют собой самую гремучую смесь. — Ты ведь мой брат... я знаю, что ты сделаешь всё, что в твоих силах. Макак кивает и глядит на сестру. Он всматривается в ее собранное, невозмутимое лицо... а после поворачивает голову к притихшему и счастливому Красному Сыну на материнских коленях — более оживленному, чем тогда, когда Макак впервые увидел племянника. Глаза теневой обезьяны опускаются вниз, на дремлющего в ладонях сына. Для того, кто полностью перевернул его мир с ног на голову, Сяотянь выглядит совершенно спокойным на руках у Макака. — Всё ради этого, — тихонько бормочет Макак. Гунчжу безмолвно кивает. Семья, в конце концов, это всё. . . . Может Укун и запретил ему пользоваться магией, но у принца есть обходные пути. Стоит Укуну уйти, как Ночжа начинает действовать. Достать лошадь из личных конюшен достаточно просто; Ночжа седлает коня и направляется прямиком в чертог Лао-цзы. Он совсем недалеко от дворца Императора — вторая остановка Ночжа, как только принц встретится с богом-алхимиком. Ночжа жмется поближе к садам, не желая сталкиваться с другими богами и рискуя застрять в нескончаемом разговоре. Он и так уже натерпелся, пока за ним ухаживали боги-целители — теперь ему просто хочется, чтобы его осмотрели, проверили раны и немедленно уходили. Другие боги, вероятно, думают, что он восстанавливается у себя во дворце, так что на стороне принца есть хоть какая-то милость. Ночжа идет по одному из каменных мостиков, отходящих от главных садов, и направляется в чертог Лао-цзы по дороге, которой обычно следуют слуги. Краем глаза, справа от себя, он замечает бегущую яркую вспышку... и последовавший за ней всплеск небесной энергии. Их легко распознать. Даже за облаками можно проследить их движения. «Гарнизоны», — понимает Ночжа, наблюдая за тем, как боги спускаются на землю. Громовержцы. Военные боги. Вооруженные до зубов и, кажется, готовые с битве. Принц следит за отрядами и тихо считает. Один, два, три... Четыре? «Минутку». — Ночжа сидит, облокотившись о перила моста, и хмурится только сильнее, когда видит, как четвертый, пятый, шестой, седьмой отряд планируют вниз в облака, покидая Чертоги. Так не должно быть. Это не то, что Владыка сказал его брату. Он говорил лишь о трех батальонах. Трех. Только трех. Укун и так явно показал свое отвращение к этому... так зачем больше? Это не группа разведки — это несущаяся к миру смертных настоящая карманная армия, что-то чего не было уже очень и очень давно. Сердце принца заходится, мысли пульсируют. Зачем Император солгал Сунь Укуну? Он знает то, чего мы не знаем? Нужно докопаться до сути... и по какой-то причине ему никак не отвязаться от мысли, что брата стоит предупредить и немедленно. Происходит нечто, что они оба упускают из виду. И Ночжа кажется, что никто не оценит сюрприз.