Sunbreak

Макак слушает разговор в безопасности царских покоев. Гости всё прибывают — Гунчжу в главном зале принимает благородных сановников. Макак вскоре присоединится к сестре, как только та подаст знак. А до тех пор он распрямит свои уши и, ожидая, еще какое-то время побудет с детьми. ...даже если ему сейчас крайне не рады. Макак изо всех сил старается напустить равнодушие и сделать вид, что его вовсе не беспокоит смотрящие на него снизу вверх пара злобненьких красненьких глаз. Красный Сын — гордость и радость Царя Быков и Железного Веера, наследник целого царства, бывший хозяин первозданного Огня Самадхи... щерится на него, опустив к земле уши, и представляет собой образ совершенно разъяренного бесененка. Алая магия так и мерцает меж волос малыша — еще не до искр, но грозясь вот-вот вспыхнуть. Будь Макак низшим демоном, его бы здесь уже не было. Вместо этого он лишь надменно поднимает бровь и тяжело смотрит на своего дорогого племянника, как бы подбивая на риск: выкрасть спящую обезьяну. Сяотянь, вдоволь налазившись по тени Эрлана, которого дергал и дергал за длинные волосы, доспех и одежду и даже устроил насест на голове теневого создания, обессиленно спит на руках. По истине ошеломляющий опыт для малыша, особенно для того, кто родился почти неделю назад. Небесные обезьяны... и вправду что-то, но, кажется, силы его звездочки тоже не бесконечны. Поэтому Сяотянь совершенно не реагирует на возящегося с его хвостом Красного Сына — рогатый ребенок быстро научился быть аккуратней после того, как Макак пару раз клацнул зубами... И всё же есть одна вещь, к которой Макак его так и не смог приучить. — ...мк. Макак вздыхает. Он уже чувствует, как к голове подступает пока еще отдаленная боль. Не то, чтобы она у него и до этого не болела... Макак, по ощущениям, уже в сотый раз чешет висок и слегка запускает коготки в шкуру, тщетно пытаясь унять этот зуд и силой воли подавляет желание порычать на столь несговорчивого племянника. — Сяотянь, — повторяет он, как попугай, то, что повторяет уже на протяжении четверти часа. Он бросает тяжелый взгляд на племянника: безмолвная команда понять, насколько ему это важно. — Его зовут Сяотянь, — мягко произносит демон теней, хоть и с явным нажимом, не в первый раз обсекураженно поражаясь упрямости юного принца. Красные глазки сужаются, пытливо поглядывают на спящую обезьянку, затем возвращаются обратно к Макаку. И вновь смотрят на двоюродного брата — очевидно, в голове Красного Сына завертелись извилины. Макак ждет с выдержкой, рожденной в результате сиделок с детьми на цветочно-фруктовой горе, и с новообретенным терпением к младенцам, пришедшее к нему с Сяотянем... — ... мк. Левые уши Макака тотчас же дергаются. — Сяотянь, — повторяет он, жестко, глядя в глаза принцу-племяннику. — Сяотянь, — цедит Шестиухий Макак. Красные глазки сужаются. — Мк. — Сяотянь. Красный сын, приоткрыв рот, сокрушенно шипит... Макак уже чувствует подступающую детскую истерику. Не желая иметь дело с шипящим ребенком и накуксившемся Сяотянем, который терпеть не может, когда его будят, Макак быстро подхватывает племянника ловким хвостом. Ребенок вскрикивает и вертится всё то время, пока его дядя усаживает его рядом с собой на кровать. Маленькие когтистые ручки сжимаются в обескураженные кулачки, а брови сурово сдвигаются во властной манере, которая до ужаса напоминает Макаку недовольную чем-то Гунчжу. Ребенок под его боком ворчит в тщетных попытках вырваться из обвившего его тело хвоста. Пусть хвост Макака короче, чем у его некогда лучшего друга, — у которого тот был несколько длиньше, — и всё же его длины более чем достаточно, чтобы пощекотать черным кончиком лицо малыша, наблюдая за тем, как его мордочка морщится, а сам Красный Сын издает тонкие удивленные звуки, фыркая каждый раз, когда черный мех легонько проходится по носу. В мгновение ока ребенок оказывается очарованным этим новым хвостом. Наблюдая за Красным Сыном с легкой, самодовольной ухмылкой, Макак вновь начинает чесать Сяотяня и перебирать его шерсть. Сын Гунжчу умный ребенок. Разумеется, он в скором времени признает свое поражение и начнет правильно обращаться к двоюродному брату. По крайней мере, Макак на это очень надеется. Скоро. Возможно. Может, принц и взял больше черт матери, но в нем без сомнений сидит отцовское, непробивное упрямство. О да. Это всё Ню. Макак даже может разглядеть в уголках глаз племянника характерные морщинки, которые появляются на лице Ню каждый раз, когда демон оказывается чем-то обескуражен. Макак с легкостью их распознает: он видел множество восторженных обмираний Гунчжу, когда они были моложе. Так забавно... — Михоу. Уши Макак дергаются, ловя мягкий, слабенький звук своего имени, принесенного ветром. Точно. Время пришло. Он тотчас же быстро, но без торопливости, покидает детей, призывает теневого клона и тот подбирает Сяотяня и устраивает того у себя на груди, как любит малыш, чтобы мальчик не успел проснуться и навести суматоху своими недовольными визгами. Красного Сына устроили рядом: внимание принца целиком уделено дымчатому хвосту теневого клона. Макаку не совсем понятно это увлечение чужими конечностями, но у него нет времени задаваться этим вопросом, не когда есть дела поважнее, с которыми срочно приходится иметь дело. Убедившись, что дети спокойны, Макак оборачивается к стоящему напротив двери существу. Тень Эрлан-шэня, поклонный под его взором, всё это время не смел шелохнулся. Шестиухий осматривает его какой-то момент: изучает печать и подтягивает ниточки магии, с удовольствием наблюдая за тем, как те, щелкая, аккуратно и плотно встают на места. Всё кажется там, где должно быть. Тень бога для обороны, теневой клон для присмотра. Заклинания вокруг комнаты действуют, заклинания в коридоре — он их чувствует: идеально подобранные, полные сил и спрятанные там, где их меньше всего ожидают Кажется, всё в порядке. Дети должны быть в безопасности. Макак оглядывается на отдыхающих в постели детей. Хвост безутешно бьется о ногу, наблюдая за тем, как Красный Сын бросает возиться с клоном своего дяди и падает рядом с двоюродным братом, тянется к Сяотяню и притягивает ребенка к груди... после чего подносит ко рту локон золотистого меха, который немедленно принимается грызть. При этом не сводя глаз со своего дяди. Перед таким зрелищем и демонстративным неповиновением Макаку остается только вздохнуть. Кажется, в этом бою он не выиграет. Победа достается Красному Сыну за его настойчивость и упорство. Макак поворачивается, бросая на какое-то время попытки исправить ужаснейшее поведение племянника, и скользит взглядом влево, к своему боку, и обнаруживает, что на нем кое-чего не хватает. Лампа? Нет... не на бедре. ...и не на кровати. На мгновение он замирает, чувствуя, как по спине у него что-то гаденько ползает. Не тревога, но некое странное неудобство — легкое, капризное ощущение холода, что заставляет его кинуться второпях искать талисман. Макак быстро оглядывает комнату и находит Лампу на ближайшем туалетном столике. Искрящаяся, сияющая и прекрасная, как всегда, взывающая к нему своими нежными, таинственными лучами волшебного света. В этом нет ничего необычного, и всё же Макак в недоумении смотрит на артефакт, в тишине, озадачено. Как? Он может покляться, что поставил е е . . . Макак лишь трясет головой, хватает Лампу Теней и крепит ее на ремень. Когтистые пальцы проходятся по темному дереву, таинственный свет танцует меж острых ногтей, и Макак накладывает на Лампу простенькое заклинание, чтобы избежать ее кражи. Будет почти невозможно забрать ее у Макака и не привлечь к себе внимание воина тени, но он не хочет испытывать судьбу и потерять контроль над своим артефактом. Неважно, что по-настоящему она отвечает только ему. Пока он контролирует Лампу Теней, тень Эрлан-шэня находится в его власти... однако Макак не из тех, кто решит рисковать. Он прожил так долго не за счет безрассудства. Кроме того, последний раз, когда он позволил своему рационализму взять верх над собой, он лишился и глаза, и жизни. Недооценивать то, что может подкинуть Вселенная, — значит обнажить свою шею и дерзнуть на весь мир. «И сегодня....» — думает он, глядя из ближайшего окна и наблюдая за тем, как толпа демонов, далеко внизу, движется к главному залу. Они не видят его, ведь главные покои дворца окружены сильными чарами. Уши дергаются, ловя шепотки, приглушенные, предназначенные лишь посвященным секреты, что крадут шесть ушей и корыстно прячут к себе. «Сегодня вечер должен быть идеальным». . . . Сидя на троне, что когда-то принадлежал ее дорогому супругу, Гунчжу наблюдает за прибывающими гостями. Она грубо стучит когтем по твердому мраморному подлокотнику трона — который слишком большой для нее, но ей всё равно; она никогда не задерживается на нем слишком долго — приучает лицо быть спокойным и собранным, и напускает на себя безупречный образ монарха, наблюдающего за своими гостями. Она скользит взглядом по разношерстной толпе, подмечает, кто с кем говорит, кто кому отвечает, — в то время как демоны высших чинов приносят к её трону подарки. Они кладут их на низенький столик, что стоит на платформе — достаточно далеко, чтобы не стоять на проходе, достаточно высоко, чтобы все могли видеть, что именно принес каждый демон. И поэтому они постоянно пытаются превзойти друг друга. Было бы даже забавно, будь у Гунчжу настроение развлекаться этой мелкой игрой. И пусть эта возня не дает ее подчиненым, в общем-то, никакой власти, но это — их безмолвное доказательство силы. А сила для демонов — всё. Итак? Перед ней возвышается груда сокровищ. Шелк высочайшего качества, золото, серебро. Оружие и доспехи, трофеи и драгоценности. Сокровища со всех уголков поднебесной, каждое из которых дороже другого. «Для Вас, наша царица», — пророптали б дарители, глаза хитрые, лица жаждующие. «Для юного принца, — сказали б другие, — пусть он растет сильным и мудрым, как его отец», — проворковали б они, и она понимает, что должна внимательно осмотреть каждый подарок: мнимая угроза, спрятанная глубоко в невинных на первый взгляд безделушках, заставляет ее быть начеку. Когда-то вид стольких богатств мог заставить сердце демоницы пылать. Заставить ее скривить свои красные губы и ухмыльнуться дарителю, осклабляя клыки для того, чтобы увидеть, как они корчатся и, настороженные-недовольные, отступают назад, вместо того чтобы принять этот брошенный вызов. Только Ню осмеливался смотреть ей в глаза. Ее дорогой сердцу супруг, может, и нет так умен, как она, но он способен оценить свои силы, и, более того, ее силы. Он понимает, что она превосходит его в некоторых сферах, стоит выше на голову, но вместо того, чтобы пасть духом, он нашел способ учиться у нее: принимать ее подсказки, советы; отступать и позволять ей вести за собой; а также научился брать инициативу на себя, когда этого не могла сделать она, когда его опыт был больше. Может, ее поданные больше опасаются сил ее мужа, однако они не знают, что без него ее зубы всё столь же остры, а когти — всё столь же злы. Прошедшие годы вовсе не смягчили ее. Они просто сделали ее осторожнее. Насилие должно применяться спокойно, умело, с твердой рукой и ясным умом. Как когда-то давно сказал ей ее брат. Твой первый удар должен стать твоим последним ударом. На стол кладут последний подарок, — богато украшенный лук от змееподобного демона, недавно пополнившего ряды придворных, — а ее глаза блуждают по залу, и останавливаются только тогда, когда она замечает знакомое безвкусное золото. Среди демонов, облаченных в красные шелка и черные доспехи, выделяется фигура Сун Шуня. Сильнейший из всех генералов одет в церемониальные золотые доспехи, а под ними — синие и белые шелка. Одно плечо украшено золотистым покрытием, а другое — зубастым черепом водяного дракона. Меча при нем нет, что явно не к месту для праздника; однако Гунчжу не исключает того, что под нагрудником он держит кинжал. И раз уж на то пошло, когти — его любимое оружие. При всей своей гордости, в бою, когда льву надоедает красоваться мечом, он всегда их использует. Лев яогуай чрезвычайно горд, но как только его ярость пересиливает желание оставаться элегантно-достойным — вот тогда-то Гунчжу веселится. Ведь сколько бы шелка и золота не надел на себя этот лев, она знает, что под ними скрывается алчный и расчетливый демон. Она улыбается своему генералу и даже не утруждается сделать улыбку хоть капельку вежливой, пока сам лев в это время, не обращая и капли внимания на строй стоящих вельмож, прорезает себе путь к Гунчжу. Члены двора более низкого ранга воздерживаются от косых взглядов в сторону проходящего льва, но их стиснутые зубы и то, как они прижимают подарки, обо всем говорят. Они хотят что-то сказать, она чувствует. Как они ненавидят, как пренебрежение льва задевает их эго... но они знают, что Сун Шунь может превратить их жизнь в ад одним только шепотом. Порядок расстановки сил ясен, и пока что лев стоит на вершине, сразу же после Гунчжу. «Ненадолго», — думает, ухмыляясь про себя демоница. Она собирается насладиться тем, как Михоу методично разрывает льва на куски. Ее брат сильнее ее генерала, хитрее, он справится с этим яогуаем даже в ослабленном состоянии. В этом у нее нет никаких сомнений... и всё же, она больше ждет как именно Михоу сбросит льва с его обожаемого пьедестала, как он постепенно разберет его на куски, пока лев не останется стоять одной ногой на крошечном камне, безнадежно держа себя на весу и пытаясь не сойти с ума, пока каждый член двора, которого он до этого знал, с жаждой ждут, когда он потеряет баланс и падет. Скрывая под маской веселье от представления этого будущего, Гунчжу меняет выражение лица на элегантно-спокойное, когда Сун Шунь останавливается напротив нее, держа расстояние, как положено среди подчиненных. — Царица Железный Веер, — кланяется лев — так же драматически-зрелищно, как она и ожидала: лев кланяется глубоко и изящно, хвост томно скользит позади, выражая почтение. Гунчжу в ответ лишь кивает, замечая при этом, как тихо щерятся все еще стоящие в строю чиновники. Сун поднимается — глаза Гунчжу тут же возвращаются к его покрытому как бы пеленой взгляду и лукавой насмешке его якобы чистосердечной улыбки. — Вы выглядите так же свирепо, как и всегда. Должен сказать, я был удивлен, когда услышал про пир! Я и не думал, что в этом месяце у нас есть, что отпраздновать, — продолжает демон, глаза его шарят. Она не сомневается, что у него уже есть пара идей, но улыбка Гунчжу, тем не менее, слегка растягивается. Время прижать его к стенке. — У меня есть прекрасная весть, которой я хочу поделиться, — провозглашает она, позволяя нескольким самодовольным ноткам просочиться в тон ее голоса. — Повод великого празднования, которым я должна поделиться, — в конце Гунжчу нарочито мурлычет — дразнящий намек на то, что она знает то, чего не знает он. Выражение лица генерала Сун не меняется, однако цепкий взгляд Гунчжу подмечает, как на долю секунды замирает хвост льва прежде, чем отмереть и продолжить покачиваться. Его ухмылка кажется теперь слегка вымученной. Небольшая победа, но Гунчжу с жадностью присваивает ее себе. — Ясно, — любезно начинает генерал, и это почтение неприятно режет уши Гунчжу. Он слегка вздергивает голову, взгляд мечется от нее то влево, то вправо — показное действие, поскольку отсутствие рыжеволосого мальчика очевидно. — Царица, позвольте спросить, а где юный принц? — обходительно интересуется лев, и от фальшивого беспокойства в его голосе ее глаз чуть не дергается. — Отдыхает, — вежливо отвечает она, наблюдая за тем, как он даже не моргнул в ответ на столь простодушное заявление. — У моего сына был долгий день, — уточняет Гунчжу. В этом заявлении есть доля истины, но, скорее всего, по причинам, которые Сун даже не может предположить. — Я подумала, ему будет лучше сейчас отдохнуть. В конце концов, никто ведь не знает, какой хаос творят два маленьких демона, когда один хочет схватить золотой хвост, а его обладатель — забраться на самое высокое и опасное место в покоях. Уже не в первый раз Гунчжу радуется тому, что ее брат может создавать теневых клонов: похоже, лишняя пара-тройка глаз необходимы, когда имеешь дело с малолетними демонами. Лев улыбается, как ни в чем не бывало. Этой своей вежливой, полуширокой ухмылкой, полной напускной озабоченности: — Ах, дитя! — В глазах Сун Шуня сверкает что-то такое, что Гунчжу презирает. — Надеюсь, он не слишком усердствовал, — печально добавляет он так, чтобы его слышали все, кто стоит рядом с троном. — Я беспокоюсь о слабом здоровье нашего принца, — кончает Сун Шунь со снисходительной ноткой. Гунчжу хочет разорвать его глотку. Не желая показывать, как ее волнует его комментарий, Гунчжу улыбается. Она знает, что он сознательно задевал за живое. Это можно понять по хвосту, что слабо колышется позади генерала Сун Шуня, выдавая его удовольствие от скрытого замечания о том, насколько слаб ее отпрыск — от намека на то, что Красного Сына недостаточно. От этого она хочет всадить ему когти в горло и вырвать его. Прямо здесь. Прямо сейчас. На виду чертовых слуг. Заставить его захлебнуться своими словами и своей грязной кровью. Однако, несмотря на свое мастерство, она знает, что Сун в борьбе не уступит. Так что она глотает эту обиду и ярость, запирает их где-то в груди и пытается вернуть себе хоть какое-то подобие контроля, теша себя мыслью о том, что ее муж скоро будет свободен и Сун будет вынужден озираться в волнении следующие сотни лет, если Ню его вдруг пощадит. Кто знает? Царь Демон-Бык может просто отбросить любезности и вырвать ему позвоночник на глазах всех вельмож. ...Гунчжу не хватает той покровительственной, хозяйской черты ее мужа. Он никогда не был слишком уперт, слишком собственническим. Собственничество было, конечно, но Ню был скорее... тонок в этом. Удивительно, учитывая его положение. Демоны, особенно демоны-повелители, не оставляют место для нежности... и всё же, Ню нашел этому место, сделал возможным, выкроил под него уголок, для семьи. Для Гунчжу. Он знал, когда отступить, и знал, когда надавить. Он уступал, и она уступала в ответ. Безукоризненный танец, идеальная пара. Ее сердце болит от воспоминаний, что появляются вслед за этими мыслями: это старая, старая боль — боль, с которой она все больше и больше знакома. И кровь закипает сильнее, когда лев склоняет к ней голову и достает какой-то предмет, который благоговейно протягивает ей. — Подарок, моя царица, — предлагает он вежливо, так, что почти тошнотворно. Ровно выверенное количество почести к демону ветра, но она видит, что это лишь фарс. Он ее не уважает. Он ее хочет: хочет статус, трон, золото, силу. Гунчжу слегка сужает глаза, когда слуга берет подарок и подносит к ней. Ее взгляд изучает предмет, и она медленно принимает его из рук кланяющегося слуги. — Я нашел это во время одного из своих путешествий на восток. Быть может, оно окажется полезным для Вас. Книга. Судя по рунам у нее на обложке, это книга с древними заклинаниями печатей. Гунчжу в ответ лишь приподнимает бровь. Она нисколько не сомневается, что в этой книжонке нет ничего, что могло бы помочь ей освободить ее мужа. Сун Шунь не дурак — должно быть, он прочел эту книгу уже тысячу раз прежде, чем даже подумать о том, чтобы передать ее в руки. Может, он не понимает, что в ней содержится, но он, вероятно, знает, что у Гунчжу также нет нужных навыков, чтобы понять ее. Придворным невеждам, что сейчас наблюдают за ними, может показаться это весьма добрым жестом. Те, кто знает, понимают, что на деле — это лишь оскорбление. — Спасибо вам, генерал Сун, — цедит сквозь зубы Гунчжу, заставляя свой голос оставаться спокойным и ровным, уступчивым. Она поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с мужчиной. Тот вежливо дает улыбку в ответ — и всё же есть у него в глазах некий блеск, из-за которого их так хочется вырвать из черепа. — Я буду очень дорожить этой книгой. Уверена, она окажется очень полезной, — добавляет она и кладет книгу к себе на колено, обхватывая когтями старинный кожаный переплет — безмолвный жест, что этот предмет теперь принадлежит ей. На кратчайшую долю секунды в глазах демона-льва мелькает намек на сомнение. Такой быстрый, что менее внимательный демон и не заметил бы. Но она заметила. Гунчжу поборола желание изогнуть свою улыбку в клыкастый оскал. Хорошо. Небольшое волнение определенно пойдет ее дорогому генералу на пользу. Напомнит ему, с кем он имеет дело, и что Ню выбрал ее не из-за внешности. — Ах, я рад, — произносит Сун. Поклонившись, он готов удалиться. — Тогда позвольте мне отклониться, царица. Гунчжу смотрит, как он уходит, а затем переходит к следующему чиновнику. Ночь всё тянется. Она терпеливо ждет, пока каждый член ее двора преподнесет подарок, скажет несколько слов и отсыплют ей парочку совершенно непрошенных комплиментов. Лишь немногие спрашивают ее о Красном Сыне — комментарий Сун Шуня, несомненно, уже разошелся по всему кругу придворных. Гунчжу переносит это за напускным равнодушием, дожидаясь, пока все члены двора принесут ей свои подношения и начнут наконец-то садиться. Пора делать следующий шаг. — Михоу, — бормочет она, выдыхая — так тихо, что только он может услышать, только ее верный брат. Ответа, разумеется, нет, но она улыбается, чувствуя, как тени задевают края ее юбки, — крошечное, невинное действие, напоминающее ей о былом времени, о более простой жизни, проведенной в пути с бледным демоном. Изредка она позволяет себе улыбнуться чуть искренне, даже когда на нее устремленно столь много глаз. Ее брат теперь дома, и это сейчас — всё, что ей важно. (Она не одна, больше нет.)