Sunbreak

Рассадка гостей тянется до ужаса медленно. Гунчжу, с терпением демона, который ждал тысячи лет, ждет, когда каждый из прибывших займет свое место. Генералы с присущим им темпом и статусом садятся за главный стол, в то время как остальные сановники находят места на других трех столах. Слуги мечутся от одного угла зала к другому, разнося последние тарелки с едой, и Гунчжу, аристократично сложа свои руки, наблюдает, как два юных демона со всем возможным благоговением, что есть, силятся поставить откровенно громадное чайное блюдце. Бронзовая посудина в ширину, вероятно, не меньше их роста; по краям отлиты свирепые и остророгие по виду быки, и создается иллюзия, будто они, со своими чересчур хлесткими хвостами и опасно обнаженными зубами, только рады с гордостью держать эту хитроукрашенную, фигурную чашу. Демонята устраивают чашу в центре основного стола и, стоит ей коснуться поверхности, тотчас же неприкрыто от всех выдыхают. Гунчжу разглядывает вихрящиеся узоры на поверхности блюда: картина свирепых ветров, хлестающих гору. Быки и ветра, представляющих пир. Частичка нее почему-то вдруг вспомнила, что именно эту и другую посуду ее дорогой супруг Ню изготовил для их с Гунчжу свадьбы. Давно ушедшее время. Она смотрит, как слуги поднимают огромную, тяжелую крышку, являя гостям три изысканные пекинские утки, уложенных на подушку из сочного весеннего лука и тонко нарезанных огурцов; тут же стоит богато украшенная глубокая миска c пастой и сладкой фасолью. Достаточно кинуть беглый взгляд на тронный зал, чтобы понять: не только на их столе стоят пекинские утки в качестве главного блюда. Какая-то ее часть тихо рычит от того, сколько на один этот вечер уйдет бюджет их казны. Их владения бедны плодородными землями, и лишь немногие оазисы достаточно обширны для того, чтобы стабильно выращивать пищу… однако недостаток еды, они с лихвой восполняют металлом. Бронза, серебро, золото, железо — все богатства скрываются у нее под песками, до которых не так-то просто добраться. Вулканический хребет, на котором построена крепость — один из путей: бескрайний поток расплавленной лавы всё время контролируется ее слугами и магией, чтобы массивные, как драконы, с соответствующим пламенем, пе́чи, ни на миг не лишаются необходимой подпитки. Слуги быстро закончили устанавливать главное блюдо. От только что выставленного на стол пира мяса поднимается пар, его аромат достигает носа Гунчжу, и это заставляет ее почти усмехнуться. В отличие от прошлых пиров, проводимых со времен заточения ее мужа, сегодня она вдоволь насладится едой. В конце концов, сегодня ее ждет не только чудесный пир, но и зрелище. Она чувствует жадное ожидание брата, что так и вздыбился в тени ее ног, как кружащая возле добычи акула. Никто из демонов еще ничего не заметил, никто, даже Сун, даже сильнейший из ее генералов не видит опасности, не видит прячущихся в темноте глаз; но, без сомнений, прислушивается к каждому шепоту, каждому неосторожно брошенному в разговоре секрету, пока сановники неторопливо рассаживаются на банкет. Он всегда был таким скрытным: его магия до того изворотлива, что способна обставить даже богов. Прятаться и выжидать — вторая натура теневой обезьяны; он процветает в тайнах, уловках. Гунчжу надеется, этот трюк ему тоже понравится. Уж больно он интересный. Демон ветра поднимает глаза и глядит на своих генералов. Сюэ Чан, восточный генерал, который, по мнению Гунчжу, представляет наименьшую угрозу, похоже, действует так, как она и предполагала. Пока Сун тихо беседует, а Вэй Бай, генерал-рысь, цепляется за каждое его слово — похоже, очень интересуясь тем, чем Сун как раз таки хвастается, а Гунчжу кривит нос в отвращении — старший демон-бык разглядывает громадное блюдо с сяолунбао: пельменями из свинины с ароматным бульоном. Очевидно, старик-генерал учуял запах свинины, в конце концов, это его любимое блюдо. Небольшая затея, которой Гунчжу озаботила повара, только и всего. Демон-бык слишком измотан, чтобы пререкаться с другими генералами. Скорее всего, большую часть пира он проведет, пытаясь выловить себе все пельмени, при этом всеми силами изображая достоинство. Простое отвлечение для простого демона. В конце концов, он никогда не был проблемой. Гунчжу помнит, как он подарил ей цветы, платье из шелка и старинные томики после заточения мужа — приличная и не наглая попытка ухаживаний. Гунчжу приняла его подарки с надлежащим достоинством, но отвергла любые попытки мужчины провести время вместе. А после, с удивительной для демона с уже виднеющейся сединой проницательностью, Сюэ принял ее молчаливый отказ, как полагается. Помнится, в то время она как раз таки повесила другого генерала за его чрезмерную дерзость. Гунчжу простой демон: она всегда любила уделять внимание мелочам. Так, она незаметно проходится взглядом по тронному залу и отмечает, что почти все гости рассажены. По-настоящему ждет лишь пара заплутавших сановников и ее генералы. Она скользит взглядом к Вэю и сужает глаза, когда замечает, что тот совершенно не интересуется другими гостями. Нет, вместо этого всё его внимание направлено к Суну. Вэнь Вэньянь, восточный генерал, с другой стороны, уже сел за стол и ждет, руки сложены на коленях в завершающей позе, и сам он сдержанно-приглушенно беседует с демонами за столом; имя одного из них Гунчжу пока не известно, но она четко помнит, что он один из служащих казначейства. Царица скрывает недовольство невежеством рыси с наработанной практикой. Сун знает, что делает, когда тянет с началом пиршества. Безмолвный намек, мелкая игра, в которую Гунчжу сейчас не хочет играть. Если Вэй так хочет держаться за юбку Сун Шуня, Гунчжу похоронит их вместе. Она встает с трона, руки ее сложены вместе, и она выпускает магию, давая ей пробежаться по тронному залу тонкой, едва уловимой волной. Импульс довольно слабый, но все взгляды тут же обращаются к ней. Сун не пропускает ни единого колебания магии и плавно занимает свое место, заставляя Вэя последовать его примеру. Оба поворачиваются, чтобы посмотреть на Гунчжу. Она игнорирует слабую ухмылку на губах льва. Ее глаза обращены на весь двор и ее не заботит внимание ее генералов. — Спасибо всем, что пришли, — начинает она, слегка прибавляя себе громкость голоса магией, чтобы он наверняка достиг каждого в зале, — много лун прошло с тех пор, как мы в последний раз собирались на пир, рада, что вы все пришли. — Все взгляды устремлены на нее, а она стоит прямо и росло, не желая даже на миг показаться им слабой. Ее улыбка довольно сдержанна, однако искры довольства в ее глазах заставляют нескольких демонов неуверенно поерзать у себя на сиденьях. От этого ее улыбка лишь шире. Еще не ухмылка до белых зубов, но уже явно видна непозволительная пара клыков. Гунчжу наплевать, она лишь вздергивает голову влево и гордо провозглашает: — Ибо у меня есть новости, которыми я хочу поделиться, — продолжает она, голос все больше напоминает мурчание, становится чрезмерно довольным для той, кого до сих пор считают скорбящей вдовой. Несколько благородных лиц хмурятся. Сун же начинает выглядеть лишь немного подавленным, — своего рода чудо. Такое, что облегчит мне сердце и придаст нам новые силы, — продолжает Гунчжу, а после, расцепив пальцы, размашисто, плавно и широко поднимает по обе стороны от себя руки. Безмолвный сигнал, которого и ждал ее брат. Она чувствует, как генералы впиваются в нее взглядом. Но Гунчжу это не останавливает, она все так же спокойно поднимает вверх руки, совсем как в благоговении, и, в каком-то смысле, оно так и есть, ведь по всей комнате, как по ее приказу, начинают мерцать свечи, колышутся тени. Демоны то врастают в сидения кресел, то подпрыгивают на месте, обмениваются друг с другом недоуменными взглядами и смотрят на нее, ища наставлений. Она же не дает ничего, ее взгляд устремлен вверх, на поднимающиеся со всех сторон тени, что, возвышаясь над ней, начинают принимать некую форму, в то время как пурпурный свет пронзает черную пелену над ее головой. Два ярких фиолетовых огонька смотрят на нее — ее прислуг, ее двор — с высока, как сам древний бог. В зале раздается грохотание стульев. Шелестит ткань, как демоны поднимаются на ноги, скрежещет металл, когда обнажают оружие. Многие пятятся, отступая назад, когда ужасающее существо возвышается над Гунчжу и пристально смотрит на собравшихся перед ней духов. Ослепительные пурпурные огни вглядываются в каждую душу, изучают их так, как будто на пиру появился сам божественный зверь, чтобы явить им возмездие. Даже если б хотела, Гунчжу не в силах удержаться от ухмылки. Есть что-то расслабляющее в их опасениях, в их жалких страхах, что появляются, когда две руки размером со стол мягко ложатся по обе стороны от Гунчжу. Лапы существа украшают острые когти: кручковатые, злобные штуки, рвущие плоть. Один взмах такого когтя и, Гунчжу кажется, не станет большей части двора. Хотя двое ее генералов вполне могут выжить. А что остальные? Станут запекшейся кровью на стенах. Она прочищает горло, и ее голос, перекрывая доносящиеся от гостей звуки паники, разносится эхом по тронному залу: — Мой муж, ваш царь, всё еще запечатан, но судьба даровала мне милость. — Она смотрит на верх и дает себе время полюбоваться блестящими, благородными пурпурными огоньками, сияющими, как маяк во внезапно опустившемся на комнату мраке. Боевая форма слегка наклоняет голову влево. Призрачное эхо хихиканья — издевательский смех, от которого пошатнулся не один демон — раздается по залу. Многие дрожат. Веки Гунчжу наполовину прикрывают глаза, улыбка смягчается, и она торжественно изрекает: — Мой брат, Люэр Михоу, Шестиухий Макак, вернулся ко мне. Теневое создание начинает опускаться всё ниже, и ниже, и ниже; пасть искривляется в змеиной усмешке. Выщербленные клыки размером взрослого человека становятся всё ближе и ближе к основному столу, пока наконец боевое чудовище не исчезает — не растворяется — на глазах у ошеломленных от ужаса зрителей… …и не выходит из-за спины у Гунчжу, как будто Михоу — ее дорогой брат Михоу — просто выходит из ее тени и встает напротив униженно-присмиренной, потрясенной толпы. Уши и шрамы скрыты за чарами, глаза пылают охватившей комнату пурпурным светом магии тени, и сам он — высокий, с расправленной грудью — властно скользит взглядом по залу, смотря так, как его научила сестра. От этого улыбка Гунжу расползается по лицу, становится шире, острее, клыкастей, может быть, даже на грани дозволенного, пока она наконец не отрывает взгляд от своего любимого брата и не обращает глаза толпу. В частности, на своих генералов. Никто из них не двинулся с места — слишком умны, чтобы поддаться на столь очевидную демонстрацию силы. И тем не менее, они замирают, нерешительно глядя на новую, нежданно стоящую перед ними фигуру их шахматной партии, что обводит зал желто-фиолетовым взглядом… …а после делает маленький полупоклон, не забывая легонько, изящно и стремительно, как ленточку танцовщицы, повести обсидиановый хвост. Его шерстка чиста и красива, уже далеко не настолько грубая и грязная, как была раньше; многочасовая работа Гунчжу и тонны потраченных мазей на эту несчастную шкурку, судя по всему, оправдались: его мех мерцает от света огня, и сам он до того гладкий и темный, что языки пламени отблескивают от него янтарем. От этого Люэр выглядит просто чарующе, словно ожившая, высеченная из обсидиана скульптура. Зрелище, которое по праву приковывает внимание каждой души в тронном зале. Гробовое молчание. Гости царицы — кто стоит, кто сидит — замерли. Кто-то только-только успел привстать с кресел, да так и застыл, другие же неловко стоят рядом, не зная, как поступить. Их замешательство весьма занимательно. Особенно, когда ее дорогой брат оборачивается, посылает ей небольшую улыбку и делает несколько шагов назад. Гунчжу тут же выступает вперед: безмолвный посыл весьма ясен, Шестиухий Макак дает ей право пройти. Он считается с ней, а не она с ним. Все это видят. Теперь вопрос, кто осмелится выступить против? Она уже видит, как они думают. Некоторые из них присутствовали здесь еще до смерти Люэра. Быть может, они и не знали Михоу достаточно близко, но все они помнят, — а большинство даже знает, — где лежит преданность шестиухой макаки. Даже если рядом нет ее мужа, старшие демоны знают, что Михоу не уступит. А значит, они теперь вынуждены иметь дело с всецело преданным, могущественным демоном, стоящим на ее стороне. Причем демоном, не ищущим выход на трон, — демоном, соблюдающим клятвы, независимо от того сколько золота, женщин и славы будут брошены к его сапогам. Вокруг нее долгое время кружили акулы. Что ж, теперь у Гунчжу есть своя собственная, зубастая, злая акула, готовая пуститься в игру. Такая, что растерзает, порвет и распорет любого, забрызгав их кровью всё царство, — всех, кроме нее. О да, всё становится куда интересней. — Он вернется на должность Главного Советника Семейства Быков. — Взгляд Гунчжу обращается на генерала Сун Шуню. Тот смотрит на нее скорее заинтересовано, чем настороженно, в отличие от своих товарищей по высшему рангу. Гунчжу даже почти может услышать, как в его напыщенной голове скрипят шестеренки. Несомненно, лев пытается выяснить, как использовать пополнение в царском дворе в своих интересах. Гунчжу не хмыкает, но она еле сдерживается. «Что ж, — с легким разочарованием промелькивает у нее в голове, — по крайней мере, мы сделали выход». А затем… Ее осеняет мысль, и она, не отрывая взгляда от Суна, произносит: — Кроме того, вступив на пост, он немедленно займет место главного генерала. — Любопытная улыбка Сун Шуня тут же становится едва скрываемым недовольством, но ей всё равно, она просто снова обводит взглядом весь двор. Отстраняет от должности и снимает с поста в тот же час. Необычайно приятно. . . . Макак кожей чувствует, что на него смотрят. Тысячи глаз, сотни демонов, ждут, наблюдают, вдоль и поперек изучают его, ищут изъян — просвет в броне, уязвимое место, куда вонзить когти и вырвать из груди его сердце. На Горе Цветов и Плодов было проще. Сила каменной обезьяны всегда была непреложна, а его генералы — благочестивы и дружественны. Они следовали за царем обезьян из чувст дружбы и преданности — что среди демонов явление довольно-таки редкое. Управлять подчиненными-демонами значит постоянно иметь дело с борьбой за власть, и неважно, насколько мелочной была эта дрянь — цель всегда была больше, чем просто власть: гордость, опошленный вид чести, доступный лишь демонам, ведь только они по-настоящему способны понять значение… этого. Такова была большая часть жизни Макака во дворце Ню мо-вана. При дворе Сунь Укуна было иначе. Он был меньше. Местами не менее суровый, конечно… и всё же в тех залитый солнцем красно-золотых залах всегда ощущалась уверенность, отсутствие настоящей опасности. Вера и понимание, что они — единое целое, царство, что находится под властью могущественного, неоспоримого в своих силах царя. Система, правление которого, как сейчас вспоминает Макак, больше напоминала Небесные Чертоги из рассказов Гунчжу. Ну. С меньшим количеством политических верток. В царстве Хуагошань было много всего, но точно не сложностей. Дворец был, но на этом большие сооружения на горе ограничивались. Большинство демонов, живущих внутри него, были счастливы, — остальные устраивали хижины на горе в своих любимых местах. Или попросту укладывались спать на деревьях. Как дикари. Потому что не важно, как сильно он за это стоял, но Макак просто не мог это вынести. Он никогда не поймет как… как Укун мог так жить. Повсюду жуки: в ушах, в волосах, на одежде… повсюду. А еще этот шум… Шестиухий Макак открывает глаза и отгоняет от себя старые воспоминания об ушедшей глубоко в прошлое жизни до того, как они помутнеют и неизбежно покроются дымом. Вместо этого он обращает глаза на стоящую перед ним гору еды. Вид, запах, шум; мягкие лязг и щелчки серебряных столовых приборов, гам разговоров за большими столами… …сущая какофония, и всё же она может сыграть в его пользу. Он смотрит направо, обращает взгляд на сестру, прекрасную и гениальную, что сидит во главе банкетного зала и, несмотря на свой рост, возвышается над подчиненными. Она отрезает себе кусок от грудинки пекинской утки и деликатно откусывает, прислушиваясь к светскому разговору. Первое время они оба сидели в абсолютной тишине. И только Гунчжу своим палящим взглядом заставляла танцоров и приглашенных артистов заняться работой, от чего зал заполнился мягкой, располагающей к общению музыкой, что окончательно привело всех в нужный настрой… и всё же, несмотря на легкость мелодий, есть в них какая-то… остаточность скованности. «Возможно, это даже из-за меня, ” — небрежно размышляет Макак, делая долгий глоток лунцзинского чая. Он проходится взглядом по залу, шесть ушей скрытых под многослойными чарами, через которые не пробьется даже золотой взгляд Укуна, легонько подергиваются. — …царица имеет к этому отношение?.. — Что же дальше? Люэр Михоу — генерал. Это лишь вопрос времени, когда он сделает шаг… — Как он вообще смог сбежать из преисподней? — …узнай о нем Сунь Укун, что же будет?.. Макак скрывает хмурый оскал за глотком чашки чая, чувствуя, как его голова начинает болеть. Его затылок зудит, снова; покалывающая волна жара и холода, и лишь благодаря долгой практике он сдерживает себя от того, чтобы начать чесать скальп, как невоспитанная обезьяна. Он не знает, почему она возвращается, но это его раздражает. Она втекает под кожу и въедается в кости, как вирус, инфекция; хочется выскребсти ее — да что толку, да и есть у него толика предчувствия, что это ему не поможет. Похоже, это все мази. Куча всяческих мазей, которые Гунчжу старательно втирала под шерсть. Конечно, они помогли оживить ему шкурку, но Макак знает, что прежде, чем она перестанет быть грубой, уйдет как минимум год. Должен полностью смениться старый покров, — а для этого Макаку придется ждать осени. Тело поймет, что температура меняется, и начнет появляться подшерсток — головная боль слуг и облегчение для демона тени. Может… Может, ему повезет, и она вновь станет белой. Макак гонит от себя эти мысли с жаром человека, который устал от бесконечной зацикленности, и тем не менее он продолжает кружить вокруг всего этого, как бегущая за своим хвостом псина. Бесполезная потуга. У него и без того есть дела, которыми нужно заняться. Например, львом, который сверлит его взглядом с другого края стола. Стоит пересечься их взглядам, как лазурно-голубые глаза Суна тут же сверкают. Демон-лев за это время моргает едва ли хоть раз, кошачьи зрачки округляются и расширяются, с ног до головы изучая Макака — всё, что может разглядеть их хозяин, находясь за другим краем стола. Макак не сомневается в том, что демон пытается выяснить суть и понять в чем подвох… и это, по правде, его забавляет. Пусть лев займет выгодную позицию. Теневая обезьяна уверена, что сможет с ним справиться, что бы лев не предпринял. Он имел дело с врагами похуже, чем напыщенные генералы. Чтобы подсластить сделку, он одаривает генерала невинной улыбкой: — А вы весьма любознательны, — замечает с хитрой улыбкой Макак, и Сун кидает ему ту же ухмылку в ответ. Как и Макак, он позволяет показаться слишком многим зубам. — Простите меня за мой взгляд, генерал Люэр, — говорит лев, слегка припустив веки, и тянется к своей чашке чая. Он театрально берет в руки чашку и дует на вихрящийся пар. — Не часто встречаешь небесную обезьяну, — легким тоном гудит генерал. — Их всего четыре, — звенит со своего края Гунчжу с искренней честностью человека, находящегося в стороне, но само ее появление дает генералу напомнить, что она еще здесь — и, что она, самое главное, слышит. — Теперь уже две, — поправляет Макак, смотря на тарелку. Пышущие жаром пельмени на вид восхитительны, но отсутствие голода отбивает желание есть. С этими лихорадкой, ногой, восстановлением магии и, до кучи, волнением насчет вероятности, что один конкретный мудрец по велению стукнувшей в голову мысли может ворваться к ним в крепость, Макак совсем не ощущает порыва разделить настроение пира. Пара-тройка чиновников еще ладно, но ему всё же удобнее есть в кругу царской знати — подальше от любопытствующих глаз и с людьми, которым он доверяет… даже если двое из них — это дети. — Павиан и Гиббон, — с интересом бормочет Сун Шунь, задумчиво наклонив голову. — Я про них слышал только истории, — добавляет лев и вопрошающе глядит на Макака. — Как и я, — соглашается тот, и это действительно правда. Он и Укун никогда не встречали своих предшественников, и пусть их смерть так и не была подтверждена, тех обезьян перестали видеть задолго до рождения Макака. Одни говорят, что те вернулись к своим элементам, другие верят, что те просто скрылись, где ни демон, ни бог не смогут настичь их. Историй много и все противоречат друг другу. С учетом того, что Макак раньше был мертв, он полагает, что их жизненный путь всё же окончен. Все умирают в конце. Это естественно. Хотя, скажем так, сжечь все мосты и убраться в закат навсегда — самое легкое дело навстречу простой, незатейливой жизни. Никаких дьявольских схем, никаких богов, требующих подаяний, благ и внимания. Легкая жизнь. Если небесные Павиан и Гиббон в самом деле провели такой план и теперь живут свою лучшую жизнь в каком-нибудь скрытом царстве или далекой планете, то и отлично. Макак жив всего несколько дней, а уже успел так устать. Озера кипящего масла, отвесные скалы из зазубренного стекла и царства вечного холода заставляли его терять голову от мучительной боли, — и всё же, это всё-таки лучше чем то, с чем приходится иметь дело вживую. В преисподней существование и разум Макака хотя бы сводился к нескончаемым, неподдающимся описанию мукам. Здесь всё гораздо сложнее. По крайней мере у него есть сестра. И племянник. И более того, его звездочка. Порой Макак думал, что было бы дальше, не набреди он тогда на ту гору. Если бы ветры не притащили его на вершину, чтобы увидеть момент появления новой обезьяны на свет, — что было бы, если б он просто ушел. Отложим неприятную мысль о том, что ребенок бы родился один, уязвимый, без кого-либо, кто бы о нем позаботился и защитил — легкая добыча для блуждающих демонов, возможное оружие для небожителей — ужасный сценарий, от которого к горлу подступается тошнота — Макак может только догадываться, что бы он сделал. Отомстил, для начала. Тщательно бы всё распланировал, пока планировать уже будет нечего, пока он не заставить Укуна испытать хотя бы толику страданий, что он испытал в мире мертвых. Гунчжу всегда говорила ему, что разозлить его довольно непросто, но когда он доходит, — весь мир узнает о том, что он зол. Макак знает об этом благодаря наблюдениям его милой сестры, но сам он никогда не считал, что ему это нравится. Что бы там ни говорила Гунчжу, он не настолько драматизирует. — К сожалению, не имел случая встретиться с ними, — в конце концов раскрывает Макак, наблюдая за тем, как лев задумчиво хмыкает. — …они были из времени до меня. — Даже до времен мудреца? — озадаченно задает вопрос Сун легким голосом. Макак подмечает, как три генерала, которые до этого момента не особо их слушали, тотчас столбенеют и становятся тише. После он видит, как застывает Гунчжу, после чего наклоняется, отрывает ногу у какой-то из уток и кладет ее себе на тарелку. По правилам, она должна воспользоваться столовым прибором, чтобы снять с ноги мягкую кожу, но вместо того Макак единственный из многих присутствующих, кто наблюдал, как царица берет ее коготками, подносит к глубоко красного цвета губам и… ХРЯСТЬ! Злобный лязг острых зубов, непринужденно откусившие кость, эхом проносится по всему их столу. Макак скрывает улыбку за чашкой, видя, как рысь и козел от такого подпрыгивают у себя на местах и заметно дрожат. Его сестра любит грандиозные жесты. Лев единственный, кто на это не отреагировал. — И до него тоже, — просто отвечает Макак, не желая произносить титул другой обезьяны, не в присутствии Гунчжу. Может, на этой неделе она и смогла разбить его голову веером, но это мало утолило ее жажду крови, Макак здесь уверен. Демоны затаивают обиду столь же неистово, как боги хранят свои драгоценные персики. — Ты не из здешних, не так ли? Ты пришел в эти земли с Царицей Железный Веер. — Услыхав свое имя, Гунчжу переводит взгляд к ним. Сун тотчас же вежливо клонит в ответ голову, после чего вновь обращает свой взор на Макака. — Я слышал истории, как вы прибыли в местные земли вместе с нашей госпожой. — Сун замолкает, миг заминки столь скоротечен и мал, что Макак упускает его, и лев продолжает всё тем же ровным, задумчивым голосом. — И как вы наткнулись на Гору Цветов и Плодов и вступили в союз с Мудрецом. Хрусть! Демон-рысь едва успевает сдержать в руках чай. Макак же подает свою опустошенную чашку проходящей мимо служанке, чтобы та налила в нее чай. Служанка уходит, и он смотрит на Суна с ехидной ухмылкой: — Надо же, и много легенд про меня изучили? Он не видит, но ему и не нужно смотреть, чтобы знать, как сестра усиленно подавляет желание скосить на него колкий взгляд. — Одну пришлось, — отвечает Сун с полуухмылкой, самодовольная рожа самодовольного демона. Макак так и хочет вырвать его глаза из глазниц. Он теперь понимает. Сун источает чопорность и правильность, весь такой пестрый, что тошно, но Макаку это напоминает скорее змею, свернувшуюся перед броском. Учтивая, вежливая личина преданного генерала почти идеальна, вот только она всё же ломается, хоть и в мельчайших деталях. — Вы один из немногих, кто сталкивался с Мудрецом на равной основе, — добавляет Сун Шунь, его голос меняется, и есть в нем что-то такое, что Макак пока не может понять. Не совсем восхищение, нет. Кроме живых, прикрепленных к кому-то конечностям, у Гунчжу не остается костей, которые можно было бы сгрызть, так что она ест, уже едва скрывая оскал. Макак чуть даже не фыркает: и от действий сестры, и от слов Суна. Так вот, всё-таки, каким его помнят? Именно так смертные вписали в историю его бой с Сунь Укуном? — Вот как? — Вы умело провели ближний круг Сунь Укуна, заставив поверить, что вы — это он, — помпезно отвечает Сун Шунь. — Ваши сила и маскировка были столь схожи, что даже боги не смогли различить кто есть кто. — В его лести определенно есть интерес. Макак почти хмурится. Он точно не видел ни одного бога в те… стойте. Если подумать, то видел. За те недели, что он притворялся Укуном, он замечал пару раз одно или два божества. Речные и горные боги часто встречались на пути у паломников. Макак никогда не считал их чем-то особенным, впрочем. Но он не думает, что против таких богов как Гуаньинь и Ночжа, ему бы удалось продержаться так долго и успеть хоть чего-то добиться. Нефритовый император? Макак мог бы схитрить и как-нибудь выкрутиться, но рисковать бы не стал. Не против владыки чертогов. Хотя, даже уйдя победителем, Укун по итогу не так уж и сильно приукрасил историю, как думал Макак. Когда у него появится время он обязательно посетит библиотеку дворца и всё разузнает. — Обыкновенный трюк, в лучшем случае, — говорит Макак льву ровным голосом. — Я тренировался с мудрецом много лет, так что знаю, как его сымитировать. — Он чувствует, что Гунчжу сейчас порвет кому-нибудь глотку, если они так продолжат. Если бы она не была так заинтересована в том, чтобы он остался в живых, то это горло могло бы быть и его. Так что Макак спешит сменить тему: — Могу вас уверить, что моя иллюзия — лишь одна из немногих способностей, — продолжает Макак, сощурив глаза. Лев, кажется, что-то обдумывает… но когда он только собирается что-то сказать, появляется Вэй: — Надо будет как-то помериться силами, генерал Люэр, — с жаром говорит демон-рысь. Он звучит молодо и определенно запальчиво, даже если за этой запальчивостью всё-таки чувствуется капля опаски. Видимо, демонстрация боевого обличия послужило хорошим началом. Макак всегда любил грандиозные выходы, а этот сработал просто великолепно. Придворные демоны уловили частичку его власти и силы. Конечно, Макак сейчас не в том состоянии, чтобы сражаться, — по крайней мере, не в полную силу, — но и этого было достаточно, чтобы заставить их дрогнуть. Демонстрация силы всегда действовала на демонов. Это взывает к инстинкту выжить. И точно так же сейчас Макак играет на гордости льва. Заметив, как Сун с едва скрываемым раздражением смотрит в сторону рыси, Макак напускает на себя всё свое обаяние и с ухмылкой смотрит на низшего генерала. — С радостью, — произносит он вежливо, даже довольно кокетливо, прекрасно зная, как внезапная смена голоса и собеседника сказывается на гордости бывшего главного генерала. — Я уже давно ни с кем не тренировался. Вряд ли Диюй можно назвать местом для несмертельных боев. — Макак делает театральную паузу и наслаждается тем, какое внимание на него обращают пришедшие демоны. Конечно же им интересно! Никто еще не бывал в Царстве Мертвых. — Хотя, знаете, — добавляет он, делая вид, что размышляет над чем-то, и задумчиво кусает губу, — умереть ведь в том царстве было нельзя, так что вы уж простите, если мне потребуется время, чтобы привыкнуть к… менее смертельным методам, — лжет он, глядя на рысь, которая, похоже, немного встревожилась. Маленькая безобидная ложь. Боль в ноге у Макака даже в ясную погоду стреляет. Он не будет ни с кем драться ни сегодня, ни завтра, — не ближайшие три дня. И головная боль ему сейчас точно не на руку… так что уж лучше приврать и слегка припугнуть их скрытой угрозой. — Й-ясно, — говорит Вэй, растерявшись и дрогнув ушами. — Тогда… мы постараемся дать вам привыкнуть, генерал Люэр, — добавляет он и слегка запинается, изо всех сил подбирая слова, чтобы закончить с хоть с какими-то гордостью и достоинством. Макак в ответ вежливо и тонко гудит, делает глоток из своей чашки чая и не обращает внимания, как глаза Суна так и сверлят дырку в его голове. Льву не нравится, когда его обделяют. Что ж, ожидаемо. С этим можно работать. Честно сказать, Сун позволяет ему просчитать себя слишком легко. — Спасибо за предложение, генерал Вэй, — говорит он полуискренне, потому что в его голове как-то быстро складывается мнение, что от рыси угрозы-то, в общем-то, нет. По ощущениям, сильной магии здесь почти нет… но если вспомнить как он до этого ловил каждое слово Сун Шуня, его убеждения довольно легко пошатнуть. Макак с нетерпением ждет возможности сразиться с ним. Скорее всего, он сначала попробует свои силы с Гунчжу, чтобы твердо встать на ноги и не опозориться своей слабостью у всех на глазах. Позволит себе упасть в грязь лицом, — и после сегодняшнего это будет означать катастрофу… особенно после того, как он устроил такой эффект с выходом. Мягкая улыбка, что он обращает другому демону, кажется, слегка смягчает углы и Вэй расслабляется. Сидяший неподолеку, козлоногий демон — Вэнь Веньянь — с едва скрываемым интересом внимал каждому слову. Макак переводит взгляд на демона, сидящего справа. Сюэ Чан, — далекий родственник Ню, — с аппетитом кончает уже четвертую порцию поднесенных пельменей, наслаждаясь вкусом свежего мяса. Он едва разговаривает, только кивает на пару слов Суна да обращается к служащим, заведующим царской казной, что стоят от него по правую руку. Он ушел в свой собственный маленький мир и, образно говоря, отстранился от разговора. Макак высоко отмечает его усилия держаться от всего в стороне, хотя и не упускает из виду, как острые глазки демона-быка время от времени бросают на него быстрый взгляд. Сюэ Чан обращает внимание, но, кажется, ему всё же плевать. Как будто просто вычеркивает себя из порожденного всеми порядка. Похвально. Скрытые под чарами уши подрагивают, когда нежные ноты ласкают слух воина. Музыка начинает набирать обороты. Как весело. Он не танцевал с тех пор, как мудрец отправился на битву с небом: едва ли в демонах Горы Цветов и Плодов найдется желание веселиться на праздниках без своего государя, и когда сгорела гора… Вставший со своего места Сун, так же, как он, не упускает из вида измененную музыку: лев встает медленно, оглядывается на музыкантов, а после бросает взгляд в центр зала, где уже начинает собираться толпа. — Кажется, гости уже входят во вкус, — отмечает он, и Макак знает, к чему всё ведет. Он мысленно перебирает варианты, прежде чем сделать выбор. Откинувшись на спинку сидения, он встречается взглядом с Сун Шунем, и лев мягко улыбается ему, — едва заметная морщинка, появившаяся у того в уголке глаза, выдает сдерживаемое желание демона обнажить зубы перед шестиухой макакой. Вместо этого лев лишь кивает в сторону открытого пола, демонстративно склоняет голову и, как бы приглашая, протягивает ему свою руку. Не обращая внимания на пристальный взгляд Гунчжу, что сверлит лицо, Макак поднимает голову в сторону демона-льва и ждет, вопросительно приподняв бровь. Это вызывает на лице льва легкую полуулыбку, и тот до невозможного вежливо ему произносит: — Могу ли я разделить с вами танец, Люэр Михоу? Столь рано перешел на обращение без титула? Но вместо того, чтобы ответить на оскорбление, Макак улыбается своей самой невинной улыбкой. — С удовольствием, генерал Сун, — урчит он. «Сыграем, придурок».