Sunbreak

В ушах звенит, и единственное, что остается последнему взрослому выжившему с Горы Цветов и Плодов — смотреть вдаль под навязчивый затухающий вой. …и с завершающей, пронзительно трезвонящей нотой, начинается хаос. Изящные ножки стульев со скрежетом царапают камень, когда пораженные гости, дрожа, поднимаются на ноги. Бешеный ритм сотен сердец бьется в ушах у Макака и смешивается с какофонией из нарастающих вокруг голосов вместе с последней затихающей нотой от инструментов музыкантов, когда те, точно так же, как и вся толпа демонов, которых они до этого развлекали ночь напролет, замолкают вслед за появившимся воем. Воем, что, без ведома пришедших на пиршество, предвещает их гибель. Предупреждение о том, что он мог принести за собой к порогу сестры. (Как усмиряющая ярость богов, в виде кошмара скрежещущих зубов и темного меха, настигла его.) Это его отрезвило: из головы улетучились все планы и спирт, вылетели воспоминания старых деньков и хороших моментов, и его обнажили перед зыбкой реальностью, которой, как знает Макак, тяжело наслаждаться. Когда происходящее начинает чуть-чуть проясняться, вкус вина на языке пропадает и на их смену начинают всплывать образы пепла и кровавого месива. Даже череп перестает гудеть и чесаться — непрерывная боль в висках, что преследовала его, как туман, исчезает. У него почти кружится голова от того, насколько внезапно прояснилось сознание, — как ни странно, впервые за всё время, что его воскресили. Единственное, что осталось — тревожная мысль, которую часть Макака еще отстраненно обдумывает. Даже, правильнее сказать, пропускает ее, как трезвое чувство осознания того что к ним идет… что одно из тех самых существ, — когда-то давно заставившее Макака бежать с Горы Цветов и Плодов после того, как от царства, которое он обещал защищать, осталось ничего кроме праха, — сейчас восстает из глубин его памяти и воплощается в виде кошмара. Глотку сжимает подступивший комок, его сердце ухает, разум заходится. Как он мог не почувствовать, он ведь должен был предвидеть, что это произойдет? Чем дольше он так сидит, тем сильнее когти впиваются в мясо ладоней; в ушах звон, и он пытается собрать мысли в кучу, просчитав каждый шаг в борьбе с монстром, что приближается к нему. Почему он придает столько внимания своей головной боли, особенно в разгаре охоты? Священная гончая сделает ему куда хуже. Он прекрасно знает на что та способна. Собака Эрлан-шэня была его ценнейшим напарником по охоте в день, когда священная гора вокруг Макака сгорала дотла. Огромные сады, в которых он когда-то чувствовал себя в безопасности, в которых он ощущал себя дома; с вековыми фруктовыми деревьями, под которыми он, распластавшись, впитывал лучи жаркого солнца, а Мудрец с золотым мехом заговаривал уши, и запах сочных фруктов, травы и земли витал в воздухе, — всё это превратилось в ничто. Зеленый цвет обуглился до темного черного; деревья, которые когда-то приносили жителям пышного острова столько блаженства, обглодали языки красного пламени, превратив их всех в скрюченные, обгоревшие культи. Он помнит, как ткани одежды то и дело цеплялись за прокаленные сучья стволов, чьи ветки когда-то грузнели от фруктов и впивались своими культями в мех — как если бы сами деревья умоляли Макака взять их с собой, спасти и их тоже. Омерзительный хруст, который издавали те ветки от малейших рывков, засел у него в голове. Уже ничего нельзя было сделать с тем садом, — всё было разрушено, — и единственное, что ему оставалось — увести горстку выживших обратно в пещеру Водного Занавеса… и постараться в это же время не попасться на глаза ни единому богу, что так и шныряли по сожженным деревьям, помахивая блестящими золотыми орудиями, и в окружении пепла и дыма сияли, как звезды. Он до сих пор помнит, как они глумливо посмеивались, пока обходили пепелище и давали псам прочесать тлеющие руины. Не торопясь, они обнаружили тех, кого Макак не успел вовремя оттащить в тени, и с азартом казнили одного демона за другим, словно это была не резня или бойня, а так — забавная охота. И на протяжении всей той охоты были еще эти твари. За те дни, что горела гора, звуки их приближения впились ему в память. Вой небесных гончих, ищущих выживших. Звонкий лай этих существ, бегущих за богом, что видел в жителях Горы Цветов и Плодов только сброд, который, по его представлениям, был достоин того, чтобы насадить его на копья и меч. И сегодня… сегодня он слышит этот вой снова. Эрлана-шэня нет. Макак в оцепенении шарит дрожащими руками по мягким одеждам, опускается к ремню и добирается до знакомого дерева. Кончики пальцев скользят по поверхности лампы, и он чувствует привычную пульсацию темной магии и разгоряченной добела небесной энергии, запечатанной в сети теней. «Он не сбежит, — напоминает Макак сам себе, — он в ловушке, он больше не представляет угрозы. По крайней мере, пока со мной Лампа». «Он больше не сможет никому навредить». «Больше нет». И всё же, отчего ему так неспокойно? Макак, отупевшим и замыленным взглядом, смотрит на стол. Он видит вихри цветов рядом с собой, что-то золотых и бордовых оттенков; что-то, что он узнает; что-то, что его испуганный разум фиксирует, — спасисеструспасисестру, — но сколько бы он ни пытался — это лишь попытка взять за соломинку. И всё из-за стучащего в ушах сердцебиения, что приближается всё ближе и ближе. Он слышит, как когти чудовища скребут о песок, и хрипит глотка, сбившись от бега по огромным иссушенным дюнам. Существо, не останавливаясь, мчит по бескрайней пустыне, полностью сосредоточившись на одной-единственной цели. Макак в ступоре, уши звенят, когти с силой впиваются в дерево. Магия Лампы трепещет от такой резкости, и искры горячих — холодных — теней злобно впиваются в кончики пальцев в ответ. Холод сочится под кожу и стремится к руке, пробегаясь по нервам, — сердце болезненно давит. — …Михоу, посмотри на меня! Макак моргает. Стол перед ним больше не выглядит смазанным. Взгляд становится четче. Проморгавшись, он поворачивается в сторону, откуда доносится родной, который он способен узнать даже во сне: голос сестры… и, глядя на ее лицо, он определенно может сказать: она знает. Прежняя игривость Гунчжу превратилась в острый, сосредоточенный взгляд, а ее темные глаза — в несокрушимую крепость. Глаза воина, готового к битве. Может, она не осознает до конца всю серьезность опасности, как Макак, но его сестра — проницательный, могущественный демон. Она понимает… и, к сожалению в тот момент, когда их взгляды встречаются, что-то в обычно невозмутимом выражении лица демоницы меняется и замирает. Очень скоро царица наконец-то берет себя в руки, и момент колебания в миг улетучивается, как только Гунчжу выпрямляется и с ее помрачневшего взгляда пропадает любая эмоция. Те крохотные проблески удовольствия, которые Макаку во время их последнего разговора удалось выдавить из нее, давно померкли, и он может лишь отстраненно смириться с этим и напряженно дергать ушами, неосознанно улавливая проклятый стук сердца собаки. Ведь даже спустя сотни лет, даже спустя целую вечность, проведенной в Диюе, рефлексы Макака всё еще напоминают инстинкты матерого, упрямого зверя. Как только одна часть ушей сосредотачивается на кошмарной какофонии сердцебиений, зверском дыхании и когтистых лапах, скребущих по пустынным пескам, вторая — уделяет всё внимание находящейся рядом с ним демонессе, чье едва уловимое нетерпение старательно скрыто за напряженной осанкой. — Что там? — Приближается. — от его слов лицо Гунчжу дергается и ее губы сжимаются в нитку. Макак не винит ее: даже для себя самого он звучит подозрительно отстраненно и собранно. Он сглатывает, тщательно обдумывает свои слова и не находит в себе ни желания хоть сколько-нибудь приукрасить правду. Поэтому он заглядывает демонице в глаза, как никогда благодарный за чары уединения, которое закрывает их от других, и напряженно говорит: — Гончая Эрлан-шэня. Она приближается, — дрожит его голос, что выдает ужасную, надвигающуюся на них правду. Честно говоря, объяснять что-то дальше бессмысленно. Тут же он чувствует внезапное изменяется магия в воздухе… и все три его пары ушей напрягаются, чтобы выследить положение твари, и дергаются, когда пустыня с воем взмывает вверх и превращается в свирепую бурю, по сравнению с которой, ветры, встретившие Макака по прибытии на земли сестры, кажутся легким поглаживанием против шерсти. Эти меры не остановят небесного пса, но определенно задержат и дадут выиграть время. Невозможно сказать, что Гунчжу удается поймать во взгляде Макака, но с ее лица пропадает любая эмоция, когда она слышит его слова. Царица мрачнеет, и всякие отголоски удовольствия, что она получила от пиршества, сходят на нет. Она, будучи когда-то жительницей Небесных Чертогов, слышала об этом звере. И он, некогда живший на уничтоженной этой тварью земле, тоже прекрасно знает о ней. Несмотря на раскрытие близящейся угрозы, лицо его сестры остается всё таким же непоколебимым и стойким, как маска, — и всё же, она дает трещину, когда бордовые, насыщенные красным глаза его сестры расширяются: — Эрлан-шэнь, — бормочет Гунчжу, почти что на выдохе произнося это проклятое имя. Ее взгляд устремляется в сторону дворцовых покоев, после чего она стремительно оборачивается на небесную обезьяну. Макак уже знает, о чем она думает, но его сердце всё равно замирает, когда его сестра резко, с шипением втягивает в легкие воздух и произносит: — Михоу, дети. Магия тени в груди начинает пульсировать, словно дикий зверь, запертый в клетку. Гнев и отчаяние накрывают его за мгновения и сливаются в единую бурю. Почему? Почему эта тварь появилась сейчас? Раз Макак не встретился с ней в стычке с Эрлан-шэнем, то он, вероятно, решил, что может обойтись и без гончей. Значит, она должна была остаться в Чертогах, ведь так? Тогда как же эта псина умудрилась самостоятельно добраться от Неба до смертных? Невозможно просто так попасть в Небесный Чертог и вернуться на землю. Для этого нужны заклинания и печати. Это разные измерения — слои мира, которые переплетаются друг с другом. Требуются силы, чтобы пройти через них. Макак способен попасть в царство теней лишь потому, что оно крайне сильно граничит с миром смертных — тонкая прослойка, разделяющая привычный мир и царство мертвых. Тогда гончая не могла покинуть Чертоги по собственной воле, не так ли? Значит, Эрлан-шэнь направился с ней к миру смертных… чтобы поймать Макака? Но почему тогда только сейчас? …ах. Рука, лежащая на Лампе, вдруг дергается. Он вспоминает о порабощенном боге, стоящем на страже дворцовых покоев. «Вот оно что». Наверное, это оно. Должно быть. «…Я вызвал ее». Он беспомощно смотрит в алые глаза сестры и чувствует, что уходит под землю. Он осознавал подобные риски, но слова сестры только подтверждают всё это. Что-то дребезжит в груди воина-тени. На языке появляется привкус едкого дыма давно погасшего пламени. И теперь этот ужас надвигается на… «Не только меня, — бормочет его подсознание. — Если гончая пришла за хозяином, она разорвет всех, чтобы добраться до Лампы… а когда она освободит Эрлан-шэня…» С этими мыслями Макак чувствует, как голова наконец проясняется. Теперь он особенно остро слышит ритмичные сердцебиения двух спящих младенцев, звуки которых наполняют его уши не меньше, чем звуки небесного зверя. Его маленький сын и племянник, в блаженном неведении и даже не представляют, что их ждет впереди, — какое чудовище близится к ним, с каким кошмаром из прошлого, Макаку придется столкнуться. Потому что он должен забыть это… Ведь если он наконец не забудет, если не сможет, то он потеряет все хрупкие остатки сокровищ, что ему удалось получить от своей прошлой жизни, — и его прекрасную звездочку, что вселенная благосклонно решила доверить ему. Сяотяня может похитить небесная гончая, как это случилось с детенышами во время пожара Горы Цветов и Плодов. Его могут забрать на Небеса или его постигнет еще худшая участь Макак не позволит им этого. Он не может. Он… Он сделает всё, чтобы им помешать. Даже если потом у него ничего не останется, даже если зверь заберет его жизнь в качестве платы — плевать, Макак не позволит ему даже взглянуть на своих звезду и племянника. Какие бы последствия не ждали Макака, он остановит его. Чего бы это ни стоило, чего бы это ни требовало, если есть хоть маленький шанс, небесный пес не прикоснется ни к единому волоску его сокровищ. Он сжимает руки в кулаки и молча кипит от внезапно возникшей пламенной боли в груди. Едва сдерживаемая ярость и воспоминания о прошлых стычках с этим бегущим исчадием подпитывали его гнев и в то же время смягчали его, превращая жгучую злость в нечто паршивое и по-ледяному холодное. Первобытная злоба, до зуда неутолимое желание довести дело до конца, гнать эту ненависть до конца. Это чувство проносится по его венам, сотрясая всё тело, что заставляет его выпрямить спину и, посмотрев на сестру, произнести с вновь обретенной холодностью: — Я разберусь, — говорит он ледяным, твердым голосом. Он не упускает из виду, как глаза Гунчжу скользят к Лампе у него на бедре. Она, как и он, знает, что сейчас это его единственный источник силы и магии. — Нужно отвести зверя, — не терпящим возражений тоном произносит царица. — Его гончая должна быть запечатана в Лампе, — ее голос становится мрачным. Макак дергается. — Это возможно. — Он замолкает, смотрит на нее и пытается подавить всплывающие воспоминания. Тени притаиваются у его ног, магия тянет за собой тайные нити, а Лампа мелодично гудит на бедре. Макак бросается взгляд вниз — на едва заметный, слабенький свет, отливающий золотой цвет глубоко в недрах Лампы теней. Такой крошечный. И такой мощный. И в нем столько магии. Он не может отдать его. Нет… Нет, он не может. И он принимает решение. Не важно, что Гунчжу говорит; не важно, какие карты он бы мог разыграть — он не позволит Эрлан-шэню уйти. Ему нужна его сила. Приняв решение, он смотрит в глаза сестре и встает: — Иди к детям, — говорит он твердым и непреклонным голосом, наблюдая за тем как Гунчжу, прищурив глаза, осмысливает, что он сказал. — Я призову тень. — Михоу, — только больше хмурит брови Гунчжу, — ты же не… — Я не могу отпустить его, — резко обрывает Макак. — А зверь всё еще приближается. Губы Гунчжу сжимаются в нитку: — Мы наверняка можем… — Ты сама сказала, — мотнув головой, прерывает Макак, — нужно отвести зверя. А ему нужно, — он замолкает, приподнимая бедро, чтобы можно было увидеть мерцающую Лампу на нем, — это. Из нас двоих я быстрее. — Ты ранен. — Бывало и хуже. — Ты не идиот, чтобы воскреснуть из мертвых и вот так просто дать растерзать себя псу прямо у меня на пороге, — ровным тоном отвечает Гунчжу, впиваясь в подлокотник своего стула. Изящная деревянная и металлическая обивка легко скрипит и гнется под ее когтями. — Я разберусь с ней, — низко произносит она и рычит, как любой демон, к которому вторглись и посягнули на его драгоценности. Обычно воин теней не осмелился бы встать на пути такой ярости. Его сестра когда-то была могущественной богиней, и пусть она потеряла все силы и титулы, покинув Нефритовый двор, она всё так же сильна и вынослива. Поставить себя против нее — особенно в таком состоянии — было бы глупо. Но даже у нее есть пределы. — Нет, — отрезает Макак. Ошибка, которую он понимает только произнеся вторую часть фразы: — Ты останешься здесь. Взгляд Гунчжу опасно сужается: — Не смей мне приказывать, генерал. Хвост Макак встревоженно дергается: — Я прошу тебя. Вот оно. Проблеск в проницательном взгляде Гунчжу. Макак цепляется за эту слабую нитку надежды, как акула, что почуяла кровь. Она тихо вздыхает, закрывает глаза, а затем открывает их и поднимает на брата. — Ты понимаешь меня, как никто, сестра, — тихо произносит Макак. — Я не могу отпустить его, — произносит он твердо, решительно, не в силах сдержать вновь начавший дергаться хвост. Он серьезно. Макак не может позволить себе отпустить воина-бога. Не может. Эрлан-шэнь может быть сколько угодно любим людьми и чертогами, а Макак? Житель Горы Цветов и Плодов, единственный взрослый демон, переживший небесное пламя? Он не сможет забыть, и уж точно не сможет простить. Лампа на его бедре кажется тяжелой как никогда. Теперь, когда воин Небес в его власти, ни чертоги, ни преисподняя не вырвут из его когтей пойманного бога. Ведь отпустить Эрлан-шэня означает оповестить всех небожителей о том, что Макак жив и вернулся. Без сомнений, они попытаются изгнать его обратно в мир мертвых — вернуть под опеку Диюю и его судьям, как и положено по нарушенному ведьмой закону… И всё же, это лишь малая доля причин, по которым Макак не посмеет отпустить Эрлан-шэня. Нет, дело не в смертоносных последствиях или его жажде мести. Правда в том, что Эрлан-шэнь целиком и полностью заслужил свое заточение в тот самый момент, как посмел направить свой клинок в сторону его единственного, Макака, ребенка. — Ты слишком слаб, чтобы сражаться с ним. — С этим нет, — Макак, вздернув запястье, поднимает и показывает сестре слегка крутящийся и покачивающийся артефакт. Макак даже гордится тем, как цепкий взгляд Гунчжу переключается с него на мерцающие сине-фиолетовые оттенки Лампы теней, — по крайней мере, втихую. Про себя он всё понимал, что если будет выглядеть слишком самоуверенным, сестра быстро вернет его на землю. — Если призову тень, то сражусь с гончей ее же магией. Хорошенькая ирония, правда? — пробормотал Макак, и Лампа и закружилась, словно от незримого ветра. — Ты не из тех, что рискует сверх меры, — голос Гунчжу тихий, ровный и обманчиво спокойный. — Мы могли бы заключить сделку с этим ублюдком, — твердо бормочет она, но Макак замечает, как ее решимость на самом деле зыбуча. Вздернув голову, он поднимает глаза на сестру и поднимает бровь. Возможно, в его взгляде нет заинтересованности — если он хочет, чтобы она согласилась с ним, — но он смотрит на нее многозначительно: взглядом, ясно дающим понять, насколько он уверен в ее словах. — И ты думаешь, он ее примет? — У него есть некое подобие чести. — Макак прыскает от ее слов, вызывая терпкий вздох демоницы, которая выглядит так, будто она, как и брат, сама не верит в то, что сказала. — Не хочешь, не верь мне, — буркнув, произносит Гунчжу. Шесть ушей дергаются. Сердцебиение, когти на песке. Он… он приближается, слишком близко приближается. Макаку нужно, ему… ему нужно поторопиться. Лицо Гунчжу становится напряженней: — Может, будет лучше, если я поговорю с Эрлан-шэнем… — Нефритовый император узнает, если упустим его, — прерывает Макак прежде, чем она успевает закончить, и он слышит, как его голос стал настолько серьезным и тихим, что он даже удивился, что способен на это. Гунчжу пристально смотрит на него тяжелым, пытливым взглядом, но он выдерживает и, невозмутимо шаркнув ногами, по-собственнически скользит подушечками пальцев по Лампе. Древний артефакт гудит под его пальцами, гулко, насыщенно, но при этом он кажется ему ужасным, странно холодным. Лампа покалывает, словно разъедая его. Что-то не так, он не понимает, что именно… (Почему это так?..) Всё равно. Гончая. Думай о гончей. «Опасность», — едва слышно, словно погребенная в снег, бормочет ему какая-то часть подсознания. Макак не придает ей значения: гончая — серьезная угроза, от которой нельзя убежать, и она приближается. Если ему еще охота пожить и увидеть рассвет, то нужно сосредоточиться на том, что сейчас перед ним. Мысли о Лампе сворачиваются и уступают место более очевидной проблеме. Глаза Гунчжу сужаются, тонкие полоски алой краски пристально глядят на Макака, — это отвлекает его от подозрительной аномалии Лампы. Он не уверен, чего она хочет, но, похоже, она явно чем-то недовольна. — Он остается, а его гончая приближается, — обращает внимание царица и задумчиво замолкает, после чего бросает на него суровый взгляд. — Михоу, ты же не думаешь… Макак, к явному недовольству сестры, улыбается. Да, еще как думает. Внутри него сидит эта ужасающая, капризная, напряженная дрянь, которая требует действий и крови, и Макак ее ей накормит. Он пережил достаточно долгие бег и сражения со дня воскрешения, чтобы они ему уже надоели: дикие демоны, Сунь Укун, Эрлан-шэнь — это так утомительно, и всё его существо жаждет просто иметь возможность насладиться тишиной и покоем, своей звездочкой, племянником, сестрой, но мир словно требует от него чего-то еще. Честно, Шестийхий Макак уже по горло сыт этим. Пусть зверь придет. Что, если так? Что если, он прибудет один, — что, судя по всему, так и есть, — чтобы вернуть себе своего хозяина? Макаку скорее даже мерзко, чем страшно. Небесная гончая, которую растил и дрессировал Эрлан-шэнь? Ужас сам по себе, но не враг, с которым Макак не управится. …по крайней мере, если действовать против собаки с умом. — Гунчжу, — начинает он, тщательно подбирая слова, — подумай об этом. В нашем распоряжении целый дворец, — говорит он, поднимая правую руку и неспешно очерчивая ею толпу собравшихся демонов, которые поголовно стали бормотать и шептать. Макак чувствует на себе десятки пар глаз, что теперь обращены в его сторону. Демоны всех чинов, а так же союзники и разменные пешки — все они смотрят на него, без сомнений. Их взгляд обращен и к царице, конечно, но то, как всё их пристальное внимание устремлено в его спину… он знает. Они ждут ответа, — ждут, как раскаты грома после вспышки ослепляющей молнии. К несчастью для них, заклинание уединения не дает им услышать, что обсуждают их генерал и царица. Если бы он не услышал по меньшей мере три плана, о том, как бы его отравить, за первые два часа пира, то Макаку было бы даже неловко использовать их в качестве собачьего корма. — …если всё сделать правильно, у нас всё получится. Здесь более чем достаточно демонов, чтобы выдержать осаду… И я слышу, что гончая совершенно одна, — особенно подчеркивает он последнее слово, настойчиво выдерживая пристальный взгляд Гунчжу. — Мы сразимся, сестра. — Макак усмехается и, по ощущениям, даже слегка через чур: он видит свое отражение в растерянном взгляде Гунчжу, свои собственные острые зубы, отраженные обратно к нему. Его сестра глядит на толпу, а затем стремительно переводит глаза на него. Ее резкое, лаконичное выражение лица уступает место тихому размышлению, которое затемняется опасением. — Это небесная военная гончая. Гончая Эрлан-шэня, она выращена… и обучена им, — шипит она сквозь сжатые зубы, и Макак, видя, что получает отказ, ощетинивается — особенно, когда сестра поднимается и нависает над ним, возвышаясь. Гунчжу продолжает говорить резким тоном: — Это не просто небесный питомец. Мы можем справиться с ним, но какой ценой? Это существо — совершенно само по себе, равное богу… — …тогда вид ее головы над костром будет для нас только в радость, — незамедлительно отвечает Макак, и его голос перетекает в приятное, заманчивое предложение, в то время как в его голове мчатся и перебираются все возможные планы сражений, которые, не успев появиться, тут же сменяются чем-то другим. — Скажем, приветственный подарок для Ню? — добавляет он, чтобы еще сильней подсластить сделку. Гунчжу вздрагивает. Она выглядит неуверенно, даже немного разбито. — Это дурная затея. — Это сработает, — говорит Макак твердым тоном, чтобы убедить ее. Его сестра выглядит невпечатленной. — Михоу, — резко, с недовольством произносит она. — Те Шань. — Макак ухмыляется, наслаждаясь тем, как она замирает от своего произнесенного на публике имени. Он шевелит ногами, поднимает Лампу поближе и отчеканивает: — Это. Сработает. Несмотря на это, Гунчжу до сих пор не уверена. Но она больше не произносит ни слова — и этого, этого достаточно для Макака. Он резко разворачивается на подошвах ботинок и Лампа, мерцающая в хватке руки, вновь занимает свое место у него на бедре. Он собирается, напрягает изо всех сил свои уши и улавливает сердцебиение стремящейся гончей. Теперь ему остается… — Михоу. Он останавливается. Поворачивается. Гунчжу смотрит на него с обманчиво спокойным выражением лица. Макак едва держит хвост неподвижно: — В чем дело? — бормочет он. — Мы оба знаем, что одной гончей это дело не кончится. — Подтверждая ее слова, он кивает; в темном взгляде Гунчжу читается буря. Он чувствует, что она хочет сказать что-то еще. Хочет сказать еще столько всего, но времени, как обычно, немного. — Возможно… — она замолкает и больше не произносит ни слова. Макаку это не нравится. Гунчжу — сильный, несгибаемый демон и она ни от чего не робеет, — а значит в том, что она скажет дальше, ничего хорошего можно не ждать. — …возможно, когда мы разберемся со зверем, нам стоит рассмотреть возможность установления связи с Небесными Чертогами. Макак едва сдерживает желание отшатнуться, как от пощечины: — Зачем это? — говорит настолько спокойно, насколько способен, прекрасно осознавая, что даже если ожидающая приказов дворцовая свита не может их слышать, они всё еще отлично понимают их язык тела. Гунчжу смотрит на него пристальным взглядом. — Потому что Нефритовому Императору совсем не понравится, что его племянника навсегда заточили в светильник. — Буду выводить на прогулку — беззаботно бросает Макак в ее сторону, и Гунчжу выглядит так, будто ей не помещал бы целый бокал вина — и он ее понимает. Демон теней вздергивает голову вверх и одними глазами указывает на толпу, ждущую их: — Сестра, у нас совсему нету времени. Потом поговорим, — уверяет он. Царица демонов обреченно вздыхает — звук, сулящий Макаку будущую головуную боль, не иначе. Да, это еще далеко не конец. — Тогда позже, — соглашается она, смотря вниз… и в тот же момент резко поднимает глаза, так и приковывая его своим взглядом: — Но я хочу, чтоб ты понял: мы должны найти способ наладить отношения с Небесными чертогами, — говорит Гунчжу хоть и нейтральным, но полным мрачного предупреждения голосом. На этот раз недоволен Макак. Он знает, что это кончится плохо. После своего воскрешения Макак почти нутром чуял, что стоит Небесным чертогам или Диюю почувствовать ветер его возвращения в царство живых — и неприятности ему обеспечены. Существо, что нарушило естественный цикл реинкарнации и уклонилось от наказания, назначенного ему судьями подземного мира перед его следующей жизнью — оскорбление для бюрократии обоих миров. Поэтому по возвращении в царство живых первым порывом Макака было бежать сразу, как только он выкопал себя из могилы. Бежать так далеко, чтобы оказаться в новой провинции или в новой стране — возможно, даже на другом континенте. Расстояние между ним и теми, кто мог заметить его пустую могилу, должно было быть предельно далеким. Он планировал залечь на дно по крайней мере на несколько десятилетий прежде чем решиться хоть что-нибудь сделать. …но, как и в его прошлой жизни, одной золотой обезьяны хватило, чтобы совершенно сорвать весь его тщательно обдуманный план. И, кажется, ему вновь придется иметь дело с Небесным чертогом. Маленькая частичка Макака осознает, что в предупреждениях царицы Гунчжу есть доля истины, и он хочет принять их — принять так, как этого не мог сделать некий Мудрец, когда Макак сам устал от войны. И всё же… Есть это… чувство, что терзает его. Что впивается в сердце и не дает ему поразмыслить над словами Гунчжу и ее предложением. Это ведь не намек на то, что он о ней думает, верно? Он не может позволить ей думать, что он вообще такое одобрит. Обмен с Небесным чертогом? Чего быть, тому не миновать, разумеется, но он был рожден далеко не в высшем свете. Лишь за одну эту дерзость Нефритовый император будет готов снести им всем головы. Разумеется, Гунчжу всё еще имела некоторое влияние в чертогах небес, но ее спуск в царство смертых ради того, чтобы жить на земле в качестве демона, лишил ее большинства привилегий при дворе Нефритового императора и его свиты. Может, если бы они были людьмы, шанс был бы. Но демонам, особенно тем, что посрамили чертоги, нет ни места среди его стен, ни права даже мельком глаза взглянуть на сверкающую родину небожителей. Сунь Укун выбил себе место на Небе путем грубой силы и непреклонной жестокости, но не молитвами точно. И как бы давно не была нанесена обида, Нефритовый имератор не славится своей снисходительностью. И уж тем более, боги не были бы рады встретиться с демоном, чтобы обсудить условную сделку. Попытка торговаться с богами будет воспринята как оскорбление, ведь как смеют эти грязные демоны думать, будто они достойны быть услышанными самими чертогами? Хуже того, Макак и Гунчжу рискуют полностью обратить на себя внимание этих богов, — а значит, к Сяотяню и Красному сыну тоже. И это приводит обратно к изначальным опасениям Макака насчет этой затеи. Решение, которое должно защитить их, станет причиной их гибели… и что будет после того, как уляжется пыль и Макак с Гунчжу исчезнут, что потом? И даже если они найдут способ спрятать обоих детей до того, как боги неизбежно отправят небесную армию к их двери, кто позабоиться о них вместо них? Сяотянь чуть старше недели. Красный сын едва говорит. Их магия еще столько слаба и юна, что они не будут готовы встретиться со всеми опасностями этого мира. Сами по себе они будут простейшей добычей. Если Макак возьмет риск и начнет переговоры с Нефритовым дворцом, то он может потерять куда больше, чем одну только Лампу. А если это случится, дети останутся совсем без защиты. Ведь Гунчжу и Макака может больше не быть, а мир к одинким существам слишком жесток. Макак знает это как никто другой… а к Сяотяню, как к наследнику Царя Обезьян, и Красному сыну, как к потомку Быка? Они станут легкой мишенью для демонов, ищущих власти и мести. Нет. Нет. Не бывать этому. — То, что ты просишь — безумие, — говорит Макак сдержанно, как только может, хотя пальцы подергивает и его тело отчаянно требует начать что-то делать, причем делать живо и подготовить к битве, которая может стать для него, возможно, последней. — Небесные чертоги не послушают нас… даже тебя… — говорит он участвующим, но настойчивым голосом. — Они воспримут это как оскорбление. Они убьют нас, и даже если нет — Эрлан-шэнь потребует этого, как только он выйдет. Он опускает взгляд вниз на Лампу, оглядывая свой артефакт. Часть него жаждет, чтобы бог мог почувстовать хотя бы тольку той ярости, которая есть у Макака… однако времени зацикливатся на этом у него, к сожалению, нету. Макак вновь поднимает глаза на сестру, и та качает головой. — Нет, если у нас не будет рычагов давления, — парирует она и движением подбородка указывает на безобидно покачивающийся артефакт на бедре у Макака. Он чувствует необъяснимый прилив тревоги и гнева и крепче начинает сжимать его пальцами, пока сестра продолжает: — И союзников, которые появятся при возвращении пленника. Союзников, на которых обратит внимание даже Нефритовый император. Намек очевиден. Его передергивает, волна до леденого остуженной ярости окатывает его позвонки и пробирается под ребра вниз, так и беря его сердце в тиски худощавых, скелетных когтей. Гунчжу могла бы ударить его и даже это не ранило бы его столько, сколько ее осторожно произнесенное предложение о сотрудничестве. Да как она… — Ты что, хочешь отправить нас к Сунь Укуну, как беззащитных младенцев? — огрызается он, благодаря про себя заклинание уединения, благодаря которому никто из придворных не может их слышать. Конечно, демоны могут о чем-то подумать, читая язык их тел и движений, но Макаку всё равно на это. Они все жуки, его сестра — вот, что важнее, и ее предложение абсолютнейший бред. Она ведь не думает, что это… надежно?.. Гунчжу сжимает губы в тонкую нитку, в ее глазах появляется мрачное раздражение: — Не выворачивай мои слова, — холодно отвечает она. Уши Макака вздрагивают от скрипа режущих когтей дерево: быстрым взглядом он замечает как руки сестры вгрызаются в плотный край стола, и дерево стонет под ее натиском. — Не поступай так со мною, Михоу. Я не хочу даже видеть его рядом с домом… но, возможно, мы будем вынуждены сделать выбор, который нам обоим не нравится, — продолжает говорит она, констатируя факт. — Не пойми меня неправильно… этот ублюдок ничего не заслуживает. Макак колеблется, осознавая, насколько сильна злость, бегущая в его венах сейчас. Он делает глубокий вдох, хвост дергает, и он слишком хорошо знает о том, что там за спиной на него обращены взгляды придворных и подданных, а время, отведенное им на маневр, неизбежно кончается. Он не должен злиться. Не на нее. Не на Гунчжу. Она его сестра. Ей можно верить. Она никогда не предаст.

Никогда?

«Заткнись». Макак открывает глаза, по какой-то причине он чувствует себя крайне неважно. Он не может понять, почему он говорит сам с собой, но это не имеет значения. Виски снова начинают зудеть. — Позволь мне попробовать, — настаивает он, теперь уже немного спокойнее. Гнев против Гунчжу не работает, он должен быть собранным. Он должен показать ей, что он сможет. — Я остановил Эрлан-шеня. И его проклятого пса тоже смогу. — Он указывает на Лампу теней на бедре. — Он у меня. Его сила, душа. И я знаю этого зверя. — Макак наклоняется ближе, к сестре, и протягивает руку в знак приглашения. Возможно, всё дело в искренности. А может и в том, что он говорит без пустых доказательств — та самая Лампа, что держит хозяина пса, привязана к поясу тени, полна силы и готова служить гораздо более достойному существу, чем бог-воин. Возможно, дело даже в том, что за ним наблюдает вся свита Гунчжу — как бы то ни было, что-то смягчается в глаза бывшей богини. Сквозь темно-алую дымку пробивается задумчивый блеск, показывая, что она, по крайней мере, обдумывает идею Макака. А большего, если честно, ему и не нужно. — Сестра, — начинает он тихо, но не слишком, чтобы это не было похоже на клянчанье, или, в его случае, необратимый провал, — он приближается. Кроме него, я больше никого не слышу, а у нас… есть целая свита, чтобы отвлечь зверь. У меня Эрлан-шэнь, моя Лампа… Артефакт на поясе начинает искрить, и невозмутимое лицо Гунчжу озаряется бледным сине-фиолетовым светом. — …и мы есть друг у друга, — заканчивает Макак слегка резким, более уверенным голосом, и протягивает в сторону своей сестры руку. Гунчжу смотрит на протянутую ладонь, затем вновь на его лицо. Она вглядывется в него, наверное, целую вечность; время всё тянется, тянется, и какая-то часть воина-тени вдруг замирает: чувство, жмущее грудь, лишь усиливается от мысли, что его доводам не удалось ее убедить. Стоит его сестре покачать головой, как эти опасение тот час же всхлопываются; Гунчжу поднимается и жмет его руку, лишь совсем малость давая когтям впиться в кожу ладони. Крепкая, властная хватка — и ее взгляд несет в себе яркое, как многозначительное молчание ее глубоко алых глаз, предостерегающий знак. «Будь осторожен, брат мой», — предупреждает он. Макак взмахивает хвостом из стороны в сторону, уголки губ слегка дергаются: «Всегда, сестра», — убеждает он в ответ одним взглядом. Гунчжу обреченно вздыхает. — …ну ладно, — говорит она спустя мгновенье молчания, от чего заставляет подпрыгнуть сердце Макака. — Тогда будем драться, — продолжает Гунчжу еще четче и сужает глаза, смотря на него: — Но если я увижу, что всё идет не как надо… Макак кивает: — Конечно, — отвечает он кратко, крепче сжимая ладонь сестры в рукопожатии. Гунчжу плотно сжимает губы. Она, уверен Макак, явно не одобряет эту затею, но хотя бы не удерживает. И это всё, что им требуется: не сдерживаться — ведь Макак не может позволить подобной истории сделать второй оборот. Всё будет иначе, чем на Горе Цветов и Плодов. Гунчжу цедит сквозь зубы: — Много крови сегодня прольется, — говорит она наобум — окончательная попытка предупредить и попытаться изменить его выбор. Бесполезно. Мысли Макака уже погружены в пепел и дым. Легкая, леденящая дрожь пробегается по его позвоночнику и тонкими невидимыми пальцами будоражит его. Он стискивает зубы и невозмутимо цедит: — Только тех, кто заслуживает. Гунчжу мотает головой еще раз и взмахивает рукой, отпуская его ладонь. Добро. Это знак, которым Макак сам должен ответить; тем же быстрым движением он выпрямляет руку и взмахивает когтистыми пальцами в воздух. Уши дергаются от звука перерезанных магических струн; он ждет, когда печать уединения спадет окончательно, и только потом оборачивается к толпе, что ждала их. И какую же он видит публику. Генералы стоят в первом ряду и, не сводя глаз, внимательно смотрят. Сюэ Чан, — генерал, связанный с братом Быком отдаленным родством, — стоит ближе к краю стола, за которым он явстовал, и опасливо смотрит куда между Гунчжу и Макаком. Макак знает, что яогуаи не могли слышать их из-за печати, но язык жестов сказал им достаточно. К гадалке не ходи: слуги знаю, что что-то творится. Макак бросает взгляд на сестру. Она встречает его со спокойным, властным лицом. Царица изящно выгибает аккуратную бровь, без слов говоря: «Разбирайся». Уверевшись, Макак поворачивается обратно к толпе. Тысячи глаз, дюжины ожидающих лиц. И все глядят на него. В конце концов, уверен Макак, только половина из них будет встречать с ним рассвет. Он делает быстрый, незаметный вдох, чтобы собрать мысли в кучу, и слышит, как чертов пульс псины становится всё громче и громче, приближаясь к дворцу… иногда говорить нужно прямо. Особенно с демонами. Проявишь хоть каплю слабости или даже щель уязвимости — и всё, это конец. Поэтому он открывает рот и уверенно произносит: — К нашим воротам бежит небесная гончая. В тот же миг поднимается шум — и так же быстро уходит, сменяясь на мертвую тишину, когда Гунчжу делает шаг вперед и одним, едва уловимым движением встает рядом с Макаком. Дальнейшие споры излишни, ведь команда «молчать» дается толпе одним взглядом. Макак смотрит на нее краем глаза, после чего продолжает: — На подготовку есть только пара минут. Генерал Вэй, генерал Сун — силы периметра на изготовку, — приказывает Макак, глядя яогуаям в глаза. Вэй по виду смутно обеспокоен, Сун же — более собран, но судя по взгляду он, полагает Макак, справедливо догадывается, что дело вот-вот примет крайне дурной оборот. Лев кивает: — Сию минуту, генерал, — выдает он и, повернувшись на каблуках, стремительно удаляется из банкетного зала. Вэй, стоит отдать ему должно, тоже не забыл поклониться и выбегает, догоняя начальника следом. Макак наблюдает за ними с каким-то дурным послевкусием. Вот тебе и попытка рассорить их — всё псу под хвост. Отбросив все мысли о неудавшемся заговоре, Макак снова обращает к толпе всё внимание. — Остальные, кто не может сражаться, — в убежище. — Элита и банкетные гости тревожно переглядываются между собой. Внимание Макака переключается на генерала Сюэ, что в тот же момент выпрямляется, замечая на себе его взгляд. — Отведи их в безопасное место, после этого — жду тебя во дворе, поможешь справиться с этим вредителем. Из толпы пробивается какой-то чиновник: — Нас атакует Небесный чертог? — спрашивают у него настороженно, из-за чего по залу волной прокатывается очередное шушуканье. Пальцы Макака, держащие на Лампе, вздергиваются, словно от тока. — Нет, — категорически отвечает тень. — Зверь сам по себе, — добавляет Макак более уверенным тоном, смотря, как слуги опять переглядываются. — Если бы небожители действительно напали на нас, они бы послали не только собаку, — убеждает он их, думая следом, как бы объяснение выдать, чтобы не пришлось говорить о боге, посаженном в Лампе. Иначе Макак рискует получить очередную проблему, с которой он не хочет возиться. — Вероятно, они позволили одному из своих псов сорваться с цепи. О чем они еще пожалеют, — говорит Макак, делая вид, будто не знает, в чем дело. В разговор вступает какой-то мелкий чиновник: — Может, предупредить их? — Они оскорбляют нас, позволяя своему псу свободно разгуливать здесь, — отрезает Макак, не желая тратить на них свое время. Чем меньше они буду думать, тем быстрее начнут наконец-то готовиться, и тем меньше риск того, что они, заметив заминку между ответами, поймут, к чему их привела его хитрость. — Даже сейчас я слышу, как псина бесчинствует в наших песках — а что, если бы она направилась не сюда, в одно из более отдаленных поселений нашего царства? Толпа, всполошившаяся от этой мысли, яростно забурлела. Макак подхватывает ее настроение и продолжает, используя магию, чтобы его голос громче разносился по залу: — Что если этот зверь уничтожит наши земли, поглотит наши стада и растерзает наших людей ради собственного развлечения? Это задевает их за живое. Ропот толпы перерастает в рычание, и это ему только на руку. Демоны — народ легко обижающийся, особенно если причина их гнева имеет божественное происхождение. Демоны всегда имели в себе некую первобытную ярость. Видя это, Макак задирает подбородок и пристально смотрит на толпу. — Небеса думаю, что их питомцы могут свободно разгуливать на нашей земле, — презрительно усмехается тень. — А я говорю: сделаем так, как бы поступили они, будучи на нашем месте. Когда толпа, доведенная до неистовства, начинает реветь, Макак жестоко улыбается, чувствуя, как холодные тени облизывают его кончики пальцев. — Ну что, подарим нашей царице новую свежую шубу?! . . . Когда Макак выбирается из глубин крепости с Лампой, тянущей пояс от божественной магии, в его ноздри бьет запах серы. Внутренний двор крайне обширен, стены высотой в рост тридцати человек возвышаются над головой Макака, заставляя его задрать голову. Ворота, чьи двери украшены изображением железно-золотого чудовища, по-прежнему плотно закрыты. Каждый сантиметр ворот испещрен всевозможными укрепляющими печатями, и все они идеально скрыты под замысловатым орнаментом рычащих быков и золотых языков пламени. За воротами пустыня погружена в кромешную тьму из-за поднявшихся в воздух песков. Макак наблюдает за бушующей бурей. Погода определенно играет им на руку, но… он понимает, что этого будет далеко не достаточно. Макак внимательно осматривает стены, восхищаясь работой, проделанной над воротами и их заклинаниями. Он чувствует, как нити таинственной магии расходятся от двери, словно струны, танцующие на ветру, обвивают стены и, насколько он может ощутить, опоясыват всю крепость. Тонны камня, металла и волшебных печатей — всё, что необходимо для защиты вулканического дворца от возможного штурма. Замечая, как солдаты стремятся во двор, Макак поворачивается к сестре. Она стоит во всей своей царственной красоте, с грозным взглядом и своим верным боевым веером. Даже без доспехов она выглядит как настоящая царица-воительница, готовая покорить мир. Это внушает уверенность. — Эти ворота не выстоят, — шепчет он ей. Гунчжу, не пошевелив бровью, отвечает: — Чуть больше веры. Бросив этот загадочный ответ, демоница поворачивается к своим воинам и начинает выдавать указания. Макак остается стоять рядом с ней, вслушиваясь в надвигающийся шум вдалеке — гулкое сердцебиение, мощные лапы, царапающие когтями песок, стремительно пересекают пустынные дюны, всё ближе и ближе подбираясь к крепости царства Гунчжу. Или, если точнее, к Лампе Макака. Макак кладет руку на артефакт. Он чувствует, это станет ключем к их победе. Его тело почти восстановилось, а вот магия всё еще зависит от теней, заточенных в Лампе, — и Эрлан-шэнь лишь пополняет запасы, которыми он обладает. Он отозвал тень небожителя, и вместо него послал клонов приглядывать за детьми. Этого должно быть достаточно. Да, должно быть… чем больше он думает и размышляет об этом, тем больше Макак наполняется чувством, что это может сработать. И всё-таки… что-то мучит его. Какой-то недостающий кусочек, который не встает в картину так легко, как должно быть. Гончая. Она приближается, это он знает… но почему он не чувстовал ее энергию раньше? Он никогда не смог бы забыть ее дыхание и сердцебиение. Макак не был настолько отвлечен, чтобы не уловить звуки гигантского небесного зверя, галлопом скачущего за своим хозяином в боевом обличии — особенно, если Макак уже слышал; особенно, если он выучил каждый звук, который издает эта гончая, чтобы защитить выживших с Горы Цветов и Плодов. Бессмыслица какая-то. Во дворце он может услышать малейший трепет чьего-либо сердца. Ничто не скроется от его ушей — он может слышать на тысячу ли. Это то, в чем Макак преуспел… тогда как же он мог не услышать пса Эрлан-шэня? Макак глядит на сестру: высокая, красивая, статная, и резкий свет массивных жаровен, расставленных по всему двору, подчеркивает ее величественный стан. Отблеск яркого пламени отбрасывают свет на лицо богини, обратившейся в демона, подчеркивая ее рога и окрашивая темные волосы в оттенки бледно-золотистого цвета, в то время как сама царица с ужасающей ловкостью расставляет вдоль стены своих лучников. Она выглядит такой… властной. Тень не сомневается, что самой Гунчжу этот план не по нраву, и всё же, она немерена довести его до конца. Она верит, что Макак справится, даже несмотря на то, что их шансы, по ее мнению, крайне невелики. «…как я скучал по ней», — думает Макак. Даже во временя поисков Сунь Укун, он очень скучал по ней. Ужасно скучал. Во время снега и ливня, когда переходил горы и цветочное поле, мысленно, он всегда возращался к тем, кого он покинул. В основном, к сестре. Смерть лишь усилило глубину раны: время, проведенное им в царстве Диюя в борьбе с циклом реинкарнации, когда он отказывался отдавать свою столь внезапно оборвавщуюся жизнь, казалось ему целой вечностью. Для Гунчжу, с тех пор, как они в последний раз виделись, прошло всего пара сотен веков. Для Макака они ощущались как тысяча. От внезапно охватившего его чувства тяжести, Макак сколькиз взглядом по толпе воинов царства и чуть дальше, к концу внутреннего двора, где лестницы ведут к парадному входу дворца. Лестницы разделяются на середине, соединяются чуть выше, ближе к балкону, и в конечном итоге приводят к огромным воротам, обозначающим главный зал крепости — перед ним, напротив внетреннего двора, возвышается одинокая массивная статуя. Макак молча рассматривает каждую деталь изваяния, и сердце чуть ноет он внезпного чувства тоски. Статуя Ню внушительно возвышается посреди двора, во всей своей чудовищности сверкая в золотом свете жаровень. Уже поздний вечер, солнца не видно. Темнота лишь подчеркивает угрожающие черты темной статуи. До смерти Макака ее здесь, кажется, не было. Вероятней всего, Гунчжу велела поставить ее сразу после заточения своего ушедшего мужа. В качестве напоминания о том, кто является настоящим царем, и что клан демона-быка еще существует. «Я освобожу тебя, брат», — еще раз молча обещает Макак, вглядываясь в лицо статуи и ненавидят то, как тяжело ему вспомнить, какой точно оттенок был у темно-лавандовой шерсти Ню. Интересно, чтобы сказал братец бык, как только бы вышел из заточения? Гунчжу говорила, его запечатали под некой горой недалеко от его, тени, старого дома. Укун… Укун изменился с тех пор как сам вышел на волю из-под горы Пяти Стихий. Макак не присутствовал во время бесчинства Укуна в Небесных чертогах. В последний раз, еще до поломничества за священными сутрами, он видел его как раз в тот момент, когда царь попал в алмазные сети. А когда они… встретились снова, Укун изменился. Белизна его белков глаз исчезла, став красными, словно кровавы реки, которые, как известно Макаку, тот старательно скрывает под чарами. Исчезли его беззаботность и легкость — остался лишь завоеванный царь, посажанный на поводок в виде золотистой короны. А когда они встретились в следующий раз… Рука Макака скользит к запястью левой руки. Воспоминания о том, как Укун крепко сжал ее, словно медвежья ловушка, заставляют его дернуть хвостом. Он пытается вытеснить из памяти это лицо, этот голос и безупречные золотые доспехи, что он запомнил из последних секунд своей прошлой жизни. По крайней мере, в тот раз Мудрец не взял с собой посох. Хоть что-то хорошее, — и этот факт заставляет Макака задуматься. Это еще одна вещь в его новой жизни, которая совершенно сбивает с толку воина-тень. Укун… Укун любил этот посох. Избавиться от него, заточив им брата-быка… вот так просто?.. Вот так взять и выбросить собственное оружие?.. Любопытно. Макак замирает. Что? — …Михоу, насколько он близко? Его передергивает от звука собственного имени и моргает: вагон мыслей, удерживающий его, плавится и утекает меж пальцев как морозный туман, бросая в реальности. Макак смотрит на того, кто прервал его, и находит Гунчжу, стоящую напротив него и держащую веер на изготовке. Точно. Гончая. Он, не теряя зря времени, напрягает слух: уши подергиваются и трепещут, пробиваясь сквозь вой миллиардов песчинок, кружащих вокруг крепости, пока не… вот оно. Сердцебиение. Шаги. Когти, скребущие по песку, отдышка, хриплые вздохи, вылетающие из зияющих легких. (Совсем как он помнит.) — Недалеко. — Глотку жмет так, что говорить трудно. Чтобы не смотреть на Гунчжу, он бросает взгляд на внутренний двор. С обоих сторон, на высоких уступах и крепостных стенах, выстроены целые ряды лучников, готовые к атаке по первой команде. Уши Макака дергаются, меняя угол наклона, чтобы внимательно прислушаться к гончей: — Она направляется сюда… к главным воротам. Он поднимает глаза на сестру. Гунчжу не сводит взгляда со входа. Брови нахмурены, губы сомкнуты. Она что-то продумывает, Макак чувствует. — Радикально. — Она поворачивается. — В таком случае, уверена, она чует… его, — говорит она, переключива взгляд на Лампу. Имя не произносится, но и не остается неуслышанным. От взгляда, которым она окидывает его артефакт, по спине Макака пробегают ледяные мурашки. Макак не до конца понимает, с чего бы, но ему неуютно: чувство тревоги, гнева и голода, очевидно, оставили свой след на нем. Он поразмышляет обо всём этом позже, когда им удастся отвести от себя риск быть разодранными под клыками бесчинствующей небесной шавки. — Не знаю, — честно отвечает Макак, даже не пытаясь хоть как-нибудь свою позорную растерянность. Ему не нравится, как при этом хмурятся брови сестры, — но это неважно, мы разберемся со зверем. Его напрягает, что взгляд Гунчжу остается на Лампе: — Так же как ты разобрался с… — начинает она, и Макак тут же трясет головой. — Не уверен, что ей хватит места, — признается он. — Или попробовать приоткрыть Лампу, что бы попробовать вместить небесного пса? Не хочу рисковать… это может дать ему возможность сбежать, — Макак презрительно усмехает, хотя внутри у него всё сжимается. Поимка Эрлан-шэня была чистейшей удачей. Без раба, — который вернул ему Лампу, Лампу, что должны была лежат с его трупом, — он бы обязательно проиграл. Гончая будет тем еще испытанием, но это ничто по сравнению с тем, чтобы дать богу-воину вырваться. Вместе с гончей с Эрлан-шэнем будет сражаться еще хуже. Невзирая на то, как Макак ненавидит его, он с горечью способен принять, что у этого бога хватит мозгов, чтобы не попасть в одну и ту же ситуацию дважды. Если уж до этого и дойдет, он нацелится на Лампу в первую очередь. Вынесет ее с поля боя, оставит его бе оружия, и только после набросится. А потом… Макак старается не думать об этом. Уши дергаются. Когти скребут по песку. Уже быстрее. Ближе. — Гунчжу, — тихо зовет он ее, стиснув зубы, когда сестра повернулась к нему. — Двадцать секунд, если нам повезет. В этот раз очередь Гунчжу презрительно усмехнуться: — Черт, какой быстрый пес, — говорит она, как выплевывает, вращая в одной из рук веер. Макак чувствует, как воздух вокруг них становится намного плотнее от магии ветра, пришедшей по зову бывшей богини. — Это же его пес, — тихо парирует он. — Я знаю. — Она отворачивается, направляясь в сторону ближайших солдат, стоящих у входа во двор. Затем, к полному и абсолютному удивлению Макака, ​​она громко командует: — Открыть ворота! Солдаты у ворот в спешке исполняют приказ. Макака в замешательстве. — Гунчжу, почему?.. — теряется тень, но он затихает, как только замечает за воротами пыльную бурю. Шесть ушей, скрытые под чарами, дергаются — сведения, которые он получает, парализуют его. Шаги замедляются. И, если Макак сможет чуть-чуть напрячь взгляд, он сможет разглядеть это даже стеной пыльной бури. За дымкой песчанной стены просвечивают, сияя, два глаза, пылающие золотым-алым цветом. Такие маленькие и далекие, и всё же вот оно. Тишина. Мир замирает; две силы ждут, когда один из них сделает шаг. За воротами воет песчанная буря. Внутри стен царит тишина. Он не единственный, кто видит адские глаза зверя, и каждый солдат застыл в ожидании, когда кто-то сделает ход. Макак напряжен, слишком гулко в ушах отдается биение каждого сердца в стенах дворца. Они бьются даже быстрее, чем сердце колибри. По правде, у них есть полное право, чтобы бояться. Глубоко внутри Макак знает, что лишь половина доживет до зари. Натянутый, как струна, Макак осторожно кидает взгляд на сестру: Гунчжу не подвижна, как он. Она держит свой веер ближе к земле, совершенно готовая перехватить его крепче, как только зверь двинется ближе. Ее спокойствие успокаивает расшатанные нервы воина-тени. Словно прочитав его мысли, губы Гунчжу тихо двигаются: — Приготовились, — шепчет она, так тихо, как только он может расслышать; ее рука с открытой ладонью поднимается вверх, безмолвно приказывая окружающим демонам ждать. — Пока не подойдет ближе — ждем, — бормочет она. Тишина до сих пор стоит в воздухе. Быстро сообразив, Макак дергает тень под ногами за нить, и та поднимается перед ним ленивой змеей, образуя дугу и дллинную тонкую линию — лук и стрелу, которые он неплотно сжимает, натягивая тетиву. Обычно он предпочитает другое оружие, но пока что сойдет. Он возьмет посох, как только к воротам подойдет существо. Остается надеяться, что до этого он успеет попасть гончей в глаз. Оружие в руках, тетева натянута: Макак ждет, затаив дыхание, как остальные солдаты. Ждет и чувствует, как эти глаза смотрят ему прямо в душу. Пес начинает идти, Макак слышит, как хрустит щебень по мощными лапами зверя. Как он дышит, как гудит его сердце и рычит всё быстрей и быстрей, как только находит и устремляется к цели. Ужасающие глаза становятся всё больше и ярче по мере приближения существа. Мир тормозит до абсолютной неподвижности. Его грохочущее сердце и сердца сотен демонов, стоящих на изготовке; размеренное и гулкое сердце небесного пса; его собственное прерывистое, постепенно выравнивающееся дыхание, но всё еще быстрое от того, как зверь постепенно подходит к ним ближе и ближе, перебирая песок под лапами и шерстью. Поступь волка, что подбирается к кролику с готовностью броситься и отделить мякоть от кости. И вдруг, совершенно внезапно, пес замирает — а с ним и весь мир, кажется, вдруг замирает. В кромешной тьме, вызванной бурей, Макак наблюдает, как фигура собаки возвышается над воротами, почти достигая высоты самой крепости. Красные глаза смотрят на него неморгая. Осознание того, что зверь знает, настигает его моментально. Макак никогда не был тем, кто недооценивает противников, особенно тех, кого он едва победил в прошлый раз. Гончая, может, и псина, но она всё еще не обделена сообразительностью, несмотря на отсутствие способности к речи. Макак знает, что она узнает его — и одного взгляда, которым пес смотрит на тень, вполне достаточно, чтобы понять всё, что нужно. Он пришел за ним. Не за его звездочкой. Не за сестрой. Не за племянником. Он здесь за тем негодяем, что отнял у него хозяина, и это — Макак. Или, скорее, если пес настолько умен, — в чем нет сомнений, — он хочет заполучить Лампу Теней. Если ему удалось выследить его аж досюда, то у собаки определенно есть способ найти Эрлан-шэня, независимо от того, сколько океанов, гор или царств стоят между ними. Это… обнадеживает, во многих вещах. Макак делает глубокий, медленный вдох, встречаясь глазами с немигающими пылающим взглядом. Одной рукой он аккуратно проверяет Лампу на поясе. Всё там же… вот только у зверя вдруг спирает дыхание. Тишина. Пески, ветер, сердцебиения. …а после тишина взрывается множеством криков. Гончая бросается вперёд, вызывая крики паникующих воинов на вершине стен от того, что огромное чудовище несется прямо к воротам. Желудок Макака застревает где-то у горла, когда очертания гончей становятся всё более четкими. Это уже не просто тень, прикрытая бурей, а массивная, плотная фигура. Настоящий оплот божественного гнева, монолит из зубов и когтей, несущих в себе лишь желание рват и метать всех и вся, кто посмел встать на пути между ним и хозяином. Грудь до боли сжимает, и Макак поднимает свой лук, целясь промеж светящихся глаз и вот-вот готовый отпустить тетеву… — Стой. Резкий приказ Гунчжу пробивается через туман в голове; Макак тот час же замирает, когда ее рука хватает его за рукав прежде, чем тот успевает выстрелить в цель. Он бросает на нее недоумевающий взгляд: до приближения зверя секунда, почему она помешала ему?!.. Сестра не глядит на него. Она невозмутимо смотрит на приближающегося к стенам небесного зверя. Постепенно возвращая себе чувство реальности, Макак крепко держит тетеву лука и ждет. Он смотрит на угрожающее бегущую в их сторону гончую. Разъяренный зверь добирается до стен и пересекает открытые ворота… А затем внутренний двор озаряется золотым ярким светом. Из Макака вырывается пронзительный вскрик и он рассеянно пятится, тени шипят вокруг его ног, а во всех из шести ушей болезненно пульсирует боль. Сердце от вспышки сжимает, а внезапное ощущение божественной магии заставляет его желудок взять так, что его начинает подташнивать, ведь это же небесная магия, так?.. …а после он слышит хлопок, и мир заглушается гулом от звериного воя. Сама земля дрожит у них под ногами, и Макак с криком хватается за уши, голово звенит, за шумом не слышно собственных мыслей. — …огонь! Еще больше криков. Макак быстро моргает в попытках прийти в себя. Левая рука впивается в шелковые ткани одежды — рукав Гунчжу — и он использует это ощущение, чтобы собраться с силами, несмотря на болезненно пульсирующие от грохота уши. Мысль о том, что битву нельзя проиграть, лишь подстегивает: если он не хочет потерять всё, что он так упорно стремился вернуть в своей новой жизни, то выбора нет. Это дает ему силы, силы собраться с мыслями и заглушить чертов звон в голове. Демон-тень поднимает взгляд от земли, слабо держа в руках луках. То, что он видит, заставляет его замереть. Перед ним стоит измазанная в черном золотистая масса. Огромная глыба бьется и дергается под блестящими шелковыми нитями. Стрелы и заклинания пролетают над головой, поражая ее, но та раскачивается взад и вперед между дверным проемом, от чего трескается камень и мнется металл. Ворота рассплавились. Макак ошеломленно смотрит на небесную гончую. Затем чувствует, как пальцы Гунчжу впиваются ему в руку — безмолвное напоминание о том, что она рядом. Она успокаивает его, не говоря ни единого слова. Однако… не время сейчас раскисать. Его сестра отдала свой приказ, и он будет его выполнять. Собравшись, тень поднимает лук, целится, приливая магию к острию наконечника, и делает выстрел. Она влетает в корчущуюся, погребенную в золоте черную массу, и по дюнам прокатывается звонкий вопль, от которого Макак едва удерживает себя на ногах. Некоторые из солдат, не справившись, падают: демоны слишком молоды и неопытны, чтобы успеть испытать, каково это — столкнуться с божественным существом… до сих пор. Макак надеется, что некоторым выжить всё же удастся. Хотя он не особо расчитывает. Гора Цветов и Плодов содержала целый батальон обученных воинов, которыми занимались Братство и сам Сунь Укун, но они мало что смогли сделать против божественной силы Эрлан-шэня, когда тот пришел сжигать гору в качестве символа победы над демонами. …может это и боевой пес Эрлан-шэня, но не бог-воин. Они справятся с ним. Эрлан-шэнь, возможно, сразу бы понял, что это ловушка. Однако же пес, пусть он и умен, ослеплен своей яростью. Отчаянно. Должно быть, он чувствует, где заперт хозяин, и он не собирается церемониться с теми, кого считает муравьями по сравнению с ним. Излишняя самоуверенность однажды погубила самого Эрлан-шэня. Покажись он вместе с Царем Обезьян и Нэчжа, — и, в глубине души Макак понимает, он не смог бы сбежать, не говоря уж о том, чтобы поймать бога-воина. А сейчас? У него было всего лишь пара дней, чтобы зализать свои раны… но даже в менее паршивых ситуациях он имел дело с серьезными ранами. Преисполненный решительностью, Макак создает еще одну стрелу и выпускает ее в брыкающуюся мишень. Из-за постоянного мельтешения зверя он больше не может прицелиться в глаз, но магические стрелы в любом случае бьют в шкуру пса посильнее любого другого снаряда. Металлические стрелы остальных лучников отскакивают от темной шерсти гончей, как мячики, а заклинания лишь сильнее заставляют его вырываться. Кстати об этом… Макак хмуро, прищурившись, вглядывается в раславленные золотые нити, покрывающие тело собаки. Нет, не нити — теперь, когда он достаточно пригляделся к тому, что заставляет удерживать гончую, притягивая к земле каждый раз, как та пытается встать, он быстро всё понимает. Значит, эти золотые орнаменты на воротах стен не были лишь украшением? Это небесные золотые жгуты. Он быстро бросает взгляд на сестру, натягивая очередную стрелу. Гунчжу замечает его взгляд и слегка усмехается: — Удивительно, чем Сунь Укун порой любит разбрасываться, — говорит она так, чтобы он мог слышать ее сквозь творящийся хаос. — Из хранилища? — кричит Макак, когда гончая издает особенно громкий вой. — Хранилища Ню, — отвевает Гунчжу, крепче сжимая свой веер. — Менее крепкие, но пса пока сдержат. — Царица выпрямляется и поднимая оружие, но пока не спешит им взмахнуть, опасаясь порвать веревки, и кричит, обращаясь к своему войску: — Бей со всей силы! Уши Макака содрогаются от рева солдат. Количество заклинаний и стрел, пролетающих над головой, удваивает. Макак присоединяется к всеобщим стараниям, напитывая теневые стрелы как можно большим количеством магии. Эти жгуты долго так не протянут — настоящая битва начнется тогда, когда веревки ослабнут. И стоит ему только подумать об этом, как секунду спустя просиходит предсказанное. Гончая вонзает когти высотой с человека и, напрягаясь, вытягивается: шелковистая темная шкура рябит под золотыми жгутами, а после до Макака доносится громкое эхо трескучего хруста. Вот и всё. Воин-тень напрягается и слышит, как стучат сердце всех солдат во дворе, когда звук порванных нитей разносятся по стенам крепости. Не имея возможности что-либо сделать, ему остается лишь наблюдать, как жгуты один за другим оседают на землю, а клочки небесной магии растворяются в ветре. Горло Макака сжимается. Оно на свободе. И, о, как же оно наслаждается этой свободой. Пес отряхивается от последних остатков веревок, висящих по обеим сторонам его плеч. По теперь уже безмолвному двору разносится лязг металла и дерева, и сломанные стрелы, даже не поцарапав обсидиновый мех, бесполезно падают вниз. Лишь немногим снарядам удается добраться до цели — божественная кровь зверя стекает по шерсти словно золотые капли дождя. Когда Макак видит, что существо вытягивается во весь рост, желудок застревает у него где-то в глотке — оно выглядит совсем как в тот день, словно выйдя из его ночного кошмара. Теперь он зверь предстает перед ним во всей своей красе. Он выглядит именно так, как запомнил Макак. Гигантский, огроменнейший пес в своей боевой форме: четыре длинные лапы размером со взрослого человека, блестящая шерсть глубокого обсидианово-черного цвета, неестественно сверкающая в свете костров, длинные заостренные уши и знакомый бело-золотистый узор, идущий от длинной морды к большой черепушке. Зверь настолько же крупный, насколько высокий — Макак мог бы пройти в его пасть даже не пригнувшись ни разу. Освободившись от волшебных жгутов, существо выпрямляется. Пасть оттянута так, что обнажаются белоснежные зубы, высотой они почти с руку Макака. Небесный боевой пес Эрлан-шэня — настоящий кошмар, ставший реальностью. Кровь в жилах Макака стынет при виде этого существа. Мышцы его напрягаются, появляется желания сбежать, провалиться под тени, где его не будут преследовать, — и оно нарастает внутри, словно неумолимый прилив, от которого сердце хочется скрыть за высокой плотиной. Беги, кричит его разум. Беги, пока не услышишь в ушах хруст собственных костей, беги, прежде чем появятся крики. Беги, пока не начали жечь. Минутку. Огонь. Свет. Солнце. Звездочка. И так, Макак находит опору в тумане. Макак впивается пятками в землю, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. Да. Его звездочка. Думай о Сяотяне. И… Он не один, больше нет. До этого, на Горе Цветов и Плодов, он был единственным взрослым, которому выпало защищать оставшихся детей своего племени. Сейчас всё иначе. …и это особенно верно тогда, когда гончая смотрит на него, широко раскрыв пасть, и ее тут же отбрасывает назад сильным порывом внезапного ветра. Солдаты кричат, сбитые с ног тяжелой атакой. Макак, стоящий до этого рядом с сестрой, лишь спотыкается, когда царица делает взмах своим веером и направляет его на ошеломленного зверя. Гончая поднимается на ноги, рычит, опустив уши, и скалится. Перед проявлением недовольства небесной мощи, Гунчжу не дрогнула. Нет, царица отвечает рычанием, обнажая клыки, а ветер кружится вокруг нее и Макака в страстных объятиях. — Ну давай, шавка, — шипит та, в точности, как вселяющий ужас монарх. — Тебе здесь не рады, зверь. Убирайся сейчас же, и, возможно, мы пощадим тебя. Если до этого и были сомнения, что пес понимает их, то они тут же рассеиваются, когда гончая обращает внимание на Гунчжу и издает резкий лай на бывшую богиню ветров. Звук разносится по крепости, как раскат грома, от чего солдаты не выдерживают и падают на колени. Макак вздрагивает, когда лай, вибрируя, проносится вдоль его тела и добирается до ушей. Несмотря на боль, он заставляет себя сосредоточится на ведении боя. Зверь хлещет в воздухе распушенным хвостом, выдавая как он сейчас разъярен. Сердце колотится громче, чем удар грома. Макак чувствует, как его магия сжимается, словно пружина, готовая вырваться. Это всего лишь собака… всего лишь одина небесная гончая, — но против них? Зная, кто дрессировал ее, зная, в через какие великие битвы прошло это чудище? Только дурак бы недооценить этого пса. Даже без Эрлан-шэня — это по-прежнему большая угроза. Гунчжу не реагирует на лай: лишь поднимает веер, призывая магию, в то время как пес впивается когтистыми лапами в пол, раскалывая его. Макак пригибается вниз, готовый нырнуть в тень. Он вполне может поучаствовать в битве, — но рядом с Гунчжу, Что ж, от него будет мало проку, если от ветра сестры его размажет в лепешку. Он погружается вниз одновременно с тем, как гончая делает выпад. Даже когда тени тянут его под землю, он слышит и чувствует с какой силой атака собаки приходится на веер сестры, которая размахивает им изо всех сил. От их противостояния даже земля дрожит. Веер огревает гончую по голове; и Макак ухмыляется, видя, как существо, оглушенное ударом Гунчжу, отступает назад. Хорошо. Гончая, конечно, сильная. Верный друг, свирепый охотник, — но в конечном итоге это всего-лишь животное, и Макак прикончит ее, как животное. Воспользовавшись замешательством зверя, он начинает действовать. Проносясь через тени, Макак с рычанием несется вперед и, выталкивая себя как рогатка каштан, выпрыгивает из портала. Первым появляется посох, чей конец, превратившись в копье, вонзается в лапу животного. Он вводит его прямо в заднюю лапу собаки, где находится связка сустава — он отбросил всю осторожность ради этой возможности. Макак держит оружие так, словно то приросло к нему в руки. Брызжет кровь, и звучит вопль любимого, Эрлан-шэня, питомца. Макак висит в воздухе, когда существо начинает болезненно дергать поврежденной ногой; кровь разбрызгивается по округе: золотистая, скользкая и горячая, как раскаленная медь, она мерцает и льется вдоль посоха, заставляя Макака зашипеть от боли. Он тут же отпускает руки и падает, едва успевая приземлиться на ноги. Собака в ярости поворачивается к шестиухому демону. Макак мельком замечает пылающие красным глаза небесного зверя и тут же прячется в тени. Он слышит щелчок сомкнутой пасти в том месте, где стоял всего доли секунды до этого. Взъерошенный, воин скользит по тени небесной собаки, создает новый посох и вытягивает себя наружу в обратную сторону от той, куда смотрит животное. Он восстает из теней, посох крепко расположен в руках, а глаза нацелены на задней лапе собаки; если ему удастся повредить обе ноги, это заставить ее ослабеть хотя бы на пару мгновений, прежде чем она успеет себя исцелить — тогда у них будет преимущество в битве… Макак мчится влево… и видит вместо стены черного меха пылающие красным огни. Сверкающие, как глаза зверя. Ого.. Осознав ошибку, он пробует прыгнуть обратно в тени: однако, на сей раз он недостаточно быстрый. Выследив его по теням, гончая наносит удар до того, как он успевает пригнуться. Тупая боль проносится по левому боку, когда лапа собаки врезается в нее, словно таран. Мир моментально ослепляет белая вспышка. Воздух. Он летит в воздухе и врезается в твердую, крепкую землю спиной… приземление выбивает все легкие и он, пытаясь вздохнуть, кричит от того, что не может набрать грудью воздух. На мгновение он цепенеет. Перед глазами мелькают пятна, но мир скукожился до тумана из боли. Неподалеку, пусть и смутно, он различает оглушительный возглас Гунжчу: — КАК ТЫ СМЕЕШЬ!.. Уши звенят, когда он слышит, как поднимается ветер, и завывающий вихрь проносится по крепости с силой тысячи человек. У него болят уши… но внезапный вопль, что он слышит от пса, присмеряет ее. Крики врага — бальзам для ушей демона-тени. Кстати об этом… Вставай, говорит Макак сам себе. Он переворачивается на другой бок и всхлипывает, когда спину жжет тупорылой, всепоглощающей мукой. Сейчас не время отлеживаться. Ничего, вроде, не сломано, думает он. Если бы спина была сломана, он бы почувствовал, точно? Он опускает глаза на раздутые кляксы, которые, кажется, являются его ногами, и испытывает внезапный прилив облегчения, когда они дергаются от попытки зашевелить ими. Отлично, не сломаны. Бывало и хуже. Отползя от звуков слышимой драки, Макак начинает подниматься на дрожащие после преземления ноги… и не добирается дальше коленей, как только левое плечо отзывается ослепительной болью. Он узнает ее. У него вывихнуто плечо. Это плохо. Уши Макака дергаются от услышимых криков и хруста костей. Ему не требуется много времени, чтобы сообразить, что творится. Ох. Гончая пожирает солдат. Тоже плохо. Мысленно отстранившись от ужасающих криков, Макак быстро пробует еще раз проднять себя на ноги. Он хватается за левое плечо и, зажмурив глаза, шипит от пронизывающей всё его тело пульсирующей боли. Одна половина ушей прислушивается к гончей, другая — улавливает рядом с собой знакомый, учащенный стук сердца. Перед ним как раз приземляется Гунчжу, когда он открывает глаза — лицо царицы искажено гневом и растянутыми, обнажающими зубы, губами. Гнев глубоко запечатлен в каждой морщинке на ее лике… и по щеке течет кровь: золотистого и красного цвета. Макак молча надеется, что эта кровь — не больше чем брызги почивших демонов в бое со псом. Он в любом случае не успевает спросить: Гунчжу молча подходит к нему, замечает, как он держится за плечо, и тут же хватается за нее обеими руками: — Не двигайся, — рычит она. Тень тут же стискивает зубы, зная, что его ждет. Его сестра впивает пальцы в поврежденную руку и резко, без церемоний, толкает плечо. Макак готов взвыть от боли, когда сустав встает как положено, но дрожь прошибает его словно молния. — Я превращу эту чертову псину в коврик для ванны. Макак тихо, прерывисто дышит: — Смешно. Гунчжу смотрит на него, внимательно щурясь. Ее рука крепко сжимает в ладони смертоносный веер: — Садись, — твердо начинает она и Макак уже знает, что она хочет сказать, — я… — Нет. — Он смотрит через плечо, прекрасно слыша доносящиеся со двора звуки криков и хруста. Недолго думая, Макак решает, что сделает то, что задумал, даже если сестра превратит его после в коврик для ванны. Он бросает взгляд на Гунчжу, ухмыляясь: — Обойди его с боку. Я отвлеку! Его дорогая сестра и даже ужас на поле боя, кажется, замирают от его улыбки. Возможно, это из-за слов Макака, или из-за того, что теневой демон отчетливо чувствует кровь, стекающую по зубам, — не уверен. — Что?.. — Гунчжу, оцепенев, смотрет на него. Но ее выражение полное абсолютного недоумения сменяется резким гневом, когда до нее доходит смысл слов брата. — Постой, ты маленький… Она бросается на него. Бесполезно: Макак успевает упасть назад в тень, и ее пальцы мажут по пустотелому воздуху. — Ему нужен я… дай этим воспользоваться! С этими словами он полностью погружается в тень. Он слышит, как Гунчжу с оглушительным рыком кричит ему вслед: — …Михоу! Он не обращает внимание на ее крики, и, прекрасно понимая, что, вероятно, получит от нее крепкий выговор, когда всё закончится и, — возможно, надеется, если повезет, — останется у него на плечах, Макак направляется к небесному зверю. Его поджидает настоящий кошмар. Пока Макака вывели на время из битвы, а царица отправилась проверить его, солдаты остались один на один в борьбе с псом — и боевой зверь Эрлан-шэня решил напомнить о том, как мало у них шансов против него. Макак старается не смотреть за разброшенные по всему двору трупы искореженных тел, но с трудом сдерживает дурноту от запаха смерти — тем временем гончая перед ним преследует некую желтую фигуру солдата, мечущегося по двору, снова и снова умудряясь избегать безжалостных челюстей, стремящихся оставить от него мокрое место. Даже в смертельной опасности, в которую они все попали, невероятно забавно наблюдать, как Сун панике ищет, где спрятаться. Видя, как генерал Сун спешно пробигает мимо несчастного лучника, которого вместо льва-демона тут же топчет боевой пес, Макак решает, что хватит. Он отстегивает Лампу с бедра, поднимает руку ко рту и свистит. Бой прекращается. К нему поворачивается могучая, тяжелая голова, уши зверя приподняты, темный мех распушен и до шкуры пропитан кровью. Пес, кажется, находится в своей стезе, он чувствует себя на поле боя как дома, и Макаку приходится приложить не мало усилий, чтобы не думать о дыме и красном огне. Вместо того, чтобы погрузиться в пропасть воспоминаний, Макак поднимает вверх Лампу и позволяет магии просочиться во двор. Небесная и теневая магия наполняет воздух множеством золотых, фиолетовых и синих оттенков. Гончая тут же рычит. Из его бочкообразной грудины исходит звук, похожий на тысячу барабанов, от который сотрясается воздух. Если раньше и были сомнения о том, знает ли пес, где хозяин, то они улетучиваются. То, как животное останавливается и вытягивается в полный рост, не уделяя внимания летящим в него стрелы лучников, говорит само за себя. То, как его взгляд нацелен на Лампу, говорит обо всем. Макак — муравей по сравнению с ним. Он шагает вперед и слышит взволнованно бьющееся сердце Гунчжу за спиной. Она наблюдает за ним, ожидая подходящий момент, не иначе — он почти чувствует желание сестры схватит его за уши и оттащить подальше в безопасное место, но поскольку внимание пса полностью сосредоточено на нем, она не смеет отвлекать его. Как бы ни была трогательна забота Гунжчу, Макак справится. Всё, что ему требуется — лишь Лампа теней и его пленник. Собака остается на месте, уши подергиваются. Пес шумно дышит через широко открытую пасть, в глубине которой виднеются зубы окрашенный в алый цвет крови солдат. Длинные белые клыки блестят в свете пламени, источая зловещие желто-красные краски, напоминая Макаку о дне, которому было бы лучше остаться в тлеющем пепле. Если бы не крепкий запашок мерзкой серы и окружающая их в данный миг крепость, это было бы почти, как… …как шажок в прошлое. Прямо так. Прямо в мгновения после захвата Укуна. «Кроме… — напоминает себе Макак отрешенно, вцепившись в основание Лампы, как за соломинку. Гончая всё неподвижна, лишь легкое подергивание левого уха выдает ее нетерпение. — Кроме того, что теперь всё иначе». «Я не позволю, чтобы всё закончилось так же». «Я позабочусь о том, чтобы этого не случилось». — Рука сильнее сжимает волшебную Лампу — безмолвный зов, легкое прикосновение его магии к артефакту, и он чувствует, как внутри пробуждается древняя магия: магия, заточенная в Лампе веками, и магия бога, просачивающееся в его тело и бегущее вдоль его вен. Он чувствует ее до костей. Магия поднимается всё выше и выше, накатывая на него, как лавина: неумолимая, холодная, сильная. Он чувствует себя на вершине мира. Он способен справиться со всем в одиночку. Владыки, боги, Мудрецы — он мог бы сразиться со всеми и победить. Макак ухмыляется. Тени вокруг него оживают и поднимаются на его зов. По двору проносятся потрясенные крики: все тени притягиваются к Макаку и Лампе, кружась вокруг артефакта и его хозяина. Магия становится настолько густой и тяжелой, какой никогда не была, напитываясь плененной душой божества. Макак позволяет теням сбить его с ног и поднять над землей. Сначала тени сбиваются в кокон, образуя защищенное туловище черно-золотистого цвета. Затем идут руки, голова, и наконец, стая вюьющихся снизу теней превращаются в ноги, а вместе с ними — появляется хвост. Магия бешено циркулирует в венах, и Макак делает глубокий, затяжной вдох. Он осматривается, находясь в безопасности кокона. Мир теперь кажется ему таким крошечным — внутренний двор почти полностью разрушен животным, а боевой образ Макака — образ, превышающий статуи Ню, которая каким-то чудом осталась цела после битвы. Сосредоточившись на четвероногой бестии перед собой, Макак насмехается перед божественным существом: — Хочешь к хозяину? — окликает он пса, улыбаясь, когда зверь, вынужденный поднять голову, смотрит на него снизу вверх. Разница в росте не так велика, как расчитывалось, но этого хватит, чтобы изменить ход событий. Чувствуя себя удивительно спокойно и собранно, Макак поднимает волшебную лампу, любуясь плавными, клубящимися за стеклом переливами фиолетовых и белых оттенков. Улыбка становится шире, клыки оголяются, и он смотрит на небесного пса. — Так чего же ты ждешь? Гончая издает рев.