Беспокойные белые птицы

Итак, они пришли к этому. Следовало ожидать. По итогу каждый из них жил в мире, где все проблемы и вся суть человеческих взаимоотношений сводилась только к одному: к этому разговору на предрассветной кухне. К маятной ленивой тишине, капающему крану и шипению закипающего чайника. Леша впитывал в себя эти звуки, наполнялся ими, пытаясь отыскать в мареве за окном что-то важное. Что-то свое. Родное, личное, что-то, что потерял, и все не мог понять – что. Без чего жить, как прежде, уже не получалось. Разум, там, или сердце. Стыд. Да, впрочем, чего свое сердце искать вообще было: Леша стук этот бешеный даже отсюда слышал, видел почти его биение, прямо вон там, да. Спряталось, маленькое, между нервными белыми пальцами, порхающими беспокойно по краю стола, по чашке, по волосам иногда – пролетевшей, что и не заметишь, птицей, – когда Санечка совсем баланс терял, покачиваясь и телом, и стулом, и душой, наверное. Так дети еще делали маленькие, когда себя успокоить пытались; потому что мама в детстве качала, а внутри все они детьми оставались. Саша – будто бы особенно сильно, будто не пять лет пропасть, а все десять, пятнадцать, двадцать; Леша чувствовал за него такую ответственность, будто сам и вырастил, сам и проебался, растлитель, сука, малолетних. На трезвую голову все, конечно, иначе было. Робкий свет белеющего из окна рассветного неба расползался по маленькой, под стать Саше, кухне, сглаживал тени, сглаживал напряженность, тяжелым шерстяным одеялом окутывал плечи. И – жарко, колко, но – уютно, спокойно, словно между двумя ударами настенных часов, когда этот миг с каждым разом растягивался все больше и больше и думалось: «Не ударит же, не ударит, точно!», но тиканье каждый раз разрывало тишину, заставляя сердце вздрагивать и болезненно смещаться в груди. Но часы молчали. И те, метафорические, тоже. Ничего не происходило, мгновение замерло, и лишь свет застревал в пушистых сашиных волосах – притронуться бы, согнать этот свет, делающий из Санечки не Санечку, а какого-то великомученника святого, вот, и нимб себе уже отрастил. Да и просто бы прикоснуться. Хоть как-то. И Саша, будто чувствуя это желание, на месте спокойно не сидел: перетекал, покачивался, ритм по столу ломанный своими ладонями легкими отбивал, тоненькими, слабыми. На груди до сих пор горели следы – попытки отстраниться, впаянные в кожу едва заметными синяками. Надо же – до синяков умудрился, а в моменте казалось – гладил больше, чем вырывался. Леша опустил ладонь на ребра, прослеживая фантомное, едва ощутимое чувство ноющей сладкой боли; то ли крошечные расцветы гематом так отзывались на малейшее прикосновение, то ли за грудиной развороченной, за клеткой переломанной в костную труху что-то еще побаливало по старой памяти. Казалось бы – напротив же сердце сидело, даже убежать в этот раз не пыталось; бери да убирай на место, на цепь сажай и грудную клетку на замок, чтобы такого больше никогда не повторилось. Только непонятно было: Сашеньку всего пытаться внутрь себя запихать, компактно свернув в ладонях, или только сердце попытаться отобрать, все мелькающее и мелькающее между бледными всполохами, словно взмахами крыльев. Без спроса Леша открыл смятую пачку сигарет и достал оттуда две, прикуривая свою, от своей – для него, и только после этого передавая в подрагивающие тонкие пальцы с посиневшеми от нервов ногтями. Весь Сашенька будто только и мечтал, что в обморок ебнуться, лишь бы не начинать разговор по душам. Будто и не сам позвал, написав первым после недельного тотального игнорирования их друг другом. Будто находиться здесь не хотел, на собственной же кухне, инородный, лишний, паникующий где-то в глубине своих ярких, холодных глаз. Как будто, блять, Леша не знал, что тот ему сказать собирался. «Давай забудем, глупо же получилось, да?» – смехом этим своим ломаным, от которого внутри стягивало тревогой, предчувствием каким-то нехорошим. Словно и не смех слышал вовсе, а что-то бьющееся в сашиной голове, похлеще летящего в запале ссоры сервиза. Нет, там что-то важное каждый раз в дребезги рассыпалось, и он не был уверен, что Сашенька все разбитое потом как-то склеивал, а не просто сметал в угол, прикрывая от посторонних глаз веником. Да и от своих тоже. Не вижу, не слышу, не говорю, да, Сань? На столе появилось три чашки: две с крепким черным чаем, одна – пустая, как пепельница. Сразу было видно, что в доме у Санька обычно никто не курил, а если и курил, то только на балконе, осторожно стряхивая пепел на головы случайным прохожим. Но, если не возмущался, то – похуй. Нервничал же пуще него, Леши, будто его кто-то спрашивать за шнурки на ботах собрался, а не цивильно поговорить пришел (насчет своей наружности Леха никогда не обманывался, культивируя образ и подкармливая шутки, но как-то раньше и не думал, что это поперек горла ему пойдет в самый важный момент). Боялся его. И все, что старался делать Леша в ответ, – это не думать об этом. Не представлять. Не рисовать в голове сочные красочные картинки, где дрожащие от слез сашенькины глаза смотрели на него не просто снизу вверх, а с уровня его паха, пока острые мальчишеские колени скреблись бы по асфальту, обдирая штаны, кожу, до синяков, до кровавых ссадин, чтобы: «Леша, больно», – а он: «Терпи, хороший мой, терпи». Нет. НетнетнетнетнетнетНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТ Хватит. Прекращай. СУКА Хватит! От нервного судорожного вздоха сквозь зубы дернулся даже Саша, обнимающий руками своими, как длинными коготками, горячие бока кружки; посмотрел быстро и загнанно, исподлобья, мажуще. Опасаясь смотреть глаза в глаза, как той самой бешеной собаке со двора; не решался бросить вызов, изначально понимая, что он меньше, он слабее, он не вывезет. Таким, как Саша, только прятаться за чьей-то спиной, пока разборки велись. Саша – это не про кулаки вообще, не про оскаленные зубы, и так смешно было понимать, что когда-то его на бокс отдали, а не на балет. Балет бы Сане больше подошел. Лебединое озеро какое. Где красиво, где сцена, где творчество. Может, и не сидел бы тогда сейчас перед ним перепуганным воробушком, а гастролировал по всей России. – Будем молча сидеть? – первым, как обычно, не выдержал Леша, отпивая кипяток из кружки так, будто хотел наказать себя ощущением ошпаренного языка за мысли, без конца крутящиеся в голове, словно заевшая пластинка. Неделю ходил собственной тенью, натыкаясь на углы, потому что все думал, думал, думал, чуть не додумался мозгоправу звонить: «Вы не знаете какая там детская травма приводит к тому, что ты потом всяких Сань Долгополовых хочешь на пол повалить и всякие мерзости сделать?» – тут, Леша, конечно, заранее понимал, что его нахуй пошлют с подобными запросами на психоанализ. «Подрочите – и все пройдет», – он этим советом всю жизнь пользовался, если нет-нет, да налево заглядывался: натура блядская у него была, что поделать. В ситуации с Саньком просто подрочить перестало работать уже через пару месяцев, и жгучий ком неудовлетворения недовольно перекатывался внутри, ворча. – Нет, – едва слышно просипел, видимо, от долгого молчания Саша, тут же откашлялся и даже спину выпрямил, собирая всю оставшуюся уверенность в себе для этого жеста. В чужие головы Леша заглядывать пока не научился, но тут и невооруженным взглядом понятно было, что на него хотели какую-то важную информацию всем комом вывалить и сбежать, лишь бы не отвечать потом за последствия. Было в Сане что-то такое... На кончике языка вертелось, краем глаза виделось, но стоило прямо взглянуть – мираж истончался, пропадал. Тут только себе верить, чутью своему, ни разу не обманувшему, которое едко-сладко на ухо шептало, мурлыкало, подталкивало, как блядский черт на плече: «Саня твой – та еще сука, он ей просто выход не давал, играл для всех хорошего, толерантного такого, мальчика, а на деле его это вставляло не меньше, чем тебя». И на правом плече – один хуй тоже черт сидел, только почему-то еще гаже и отвратительнее, подсказывающий, как суку эту из Санька вытащить. Леша курил ему прямо в лицо, и в поднимающемся горьком дыме будто начинал видеть его настоящего за сотней масок, где начиналось самое нутро, нежное и розовое: прикоснись грубыми пальцами – оставишь кровоточащие следы. Он бы выцарапал на нем изнутри свое имя. Л Е Ш А Дым изо рта пошел ровными плотными кольцами, играясь. Саня неуютно поежился, снова откашлялся, и продолжил: – Нет. Я поговорить хотел. Думаю, ты знаешь, о чем, – и нервный, дерганный, неспокойный отправил в пляс свои руки, немедленно вспорхнувшие со стола нежными голубками, едва не опрокинув чашку с горячим чаем. Саша, маленький, стушевался, постарался успокоиться, пальцы в кулаки сжал – неправильно. В своей голове Леша нежно смеялся, потому что, ну как, Санечка, ты же на бокс ходил, куда ты большой палец в кулак прячешь, дурной? Переломаешь же себе все, из суставов выбьешь, если вдруг драться придется. Хотя, он вполне мог подраться вместо него. – Давай ближе к сути, – Леша не улыбался, когда тушил окурок о дно чашки, только щеки его немного подергивались, выдавая короткие животные гримасы. – Ты если хотел предложить делать вид, будто ничего не было, то только зря позвал. У нас вроде и так пиздато получалось, нет? – Не совсем, – теперь очередь судорожно вздыхать перешла к Сане, и тот с удовольствием ей воспользовался, щелкая костяшками с приятным звуком. «Не совсем», блять. Интересный такой, что у них «не совсем»? «Не совсем» – не получалось, или «не совсем» – не о том поговорить хотел? Когда не надо, Санька не заткнуть было, единственный способ – рявкать, за руки хватать, силком обратно в кресло усаживать; а когда надо – опять же, силками изо рта тащить. Будто Саня не хотел никогда ничего добровольно делать, все через силу, через принуждение – и только тогда успокаивался, прижатый к месту тяжелой рукой. Интересно, если его за шкирку встряхнуть, начнет говорить по-человечески? Злость и раздражение, рожденные долгим ожиданием, бессонной ночью и подспудным, выматывающим чувством неудовлетворения, вскипали изнутри, требуя хоть какого-то действия. – Леш, я... – как-то совершенно тихо и жалобно начал Саша, несколько приглушая кипучую энергию внутри, сглаживая углы, не давая ситуации слишком обостриться. Леша топил агрессию в больших глотках чая, концентрируясь на получаемом дискомфорте и на немеющей слизистой. Успокаивался, пока тот искал слова. – Ты не мог бы... Черт. Да блять. Собраться с мыслями не могу, сейчас, подожди, – и прикрыл лицо, стремительно, очаровательно краснеющее лицо руками, как только он один делал в моменты сильного смущения: домиком прикрывая нос и рот, но выставляя на обозрение сверкающие глаза. Ноющее за грудиной вмиг опалило горячей болью, отдавшейся в заслезившиеся глаза, и тут же сменилось ровным, приятным теплом, согревающим изнутри – тут бы в очередной раз удивиться, насколько глубоко он увяз, но Леша медленно выдохнул, всеми глазами обращаясь во внимание. Его огонечек. Яркий, теплый, как уголек из костра, но притронешься – и тут же обожжешься. – Леш, я хочу, чтобы ты меня ударил. Леша поднял на него искренние, охуевшие глаза и не поверил в то, что услышал. Но потом – пришлось. Спустя еще три захода по чаю и нескольких – на покурить, уже цивильно и на балконе, – но, все же, пришлось.