Зимний

      Новый год был, вроде как, семейным праздником. Тем самым, когда люди наряжают ёлку из пластика, готовят кучу еды, собираются вместе, слушают музТВ и пьют шампанское «Советское». А потом, конечно, куранты. А потом, конечно, запой на новогодние каникулы. Традиции не забываются. Однако у Лени Трофимова не было ни семьи, ни пластиковой елки, ни денег на шикарный ужин. Шампанского тоже не было, зато присутствовала водка и открытый коньяк.       Трофимов собирался на празднование — «дружеское», для тех, кому еще не наскучило каждый год совершать одни и те же ритуалы. Заказать кучу пиццы, расставить пластиковые стаканы и разлить алкоголь, обмотаться мишурой и быть в легком невменозе. Кто-то всегда умудрялся замутить кальян, кто-то — набухаться еще до девяти вечера. А Леня чаще всего просто просиживал штаны на кухне, подъедая нарезку и салаты. Потом — допивая содержимое бутылок (не особо важно, что в них было, лишь бы пережить эту ночь).       На фоне играли песни «Электрофорез», в зеркале отражались нити сигаретного дыма и худощавый Трофимов, похожий на вампира. Кирилл бы выразился точнее: «на похороны вырядился что ли», но к черту его. Новый год тоже своеобразные похороны: декабрь скончался в метелях и морозе, уступая место новому месяцу. Сигарета плюется черным пеплом, когда пальцы жмут ее о бортик пепельницы. Скоро выходить.       В дверь настырно стучат, когда Трофимов собирает посуду в раковину (из посуды там только куча кружек с чёрными пятнами от сваренного наскоро кофе). Леня лениво ползет к двери, не понимая, кого могло принести в 10 вечера из предновогодней суеты. И уж точно не ожидает увидеть перед собой Кирилла с покрасневшими от холода щеками и носом. В руках у него ящик пива, а сверху — пакет мандаринов. Стучался он, похоже, носком ботинка. — Ну и пиздец в магазинах сейчас. Думал: кони двину, пока в очереди стоял. — Ты чего тут забыл? — моргает пару раз Леня. — С тобой на тусу пойду, мои планы на эту ночь слишком грандиозны, чтобы смотреть на угашенного Харитона, — Юстов протискивается в узкий коридор, сдвинув Трофимова к стене. Ставит ящик на пол, подопнув его легонько ногой, чтобы банки поправить. Оборачивается на Леню и весело хмыкает: — Хера ты вырядился. Хороним кого? Как же предсказуемо. Трофимов закатывает глаза и вскидывает руки, сдаётся. Юстов пользуется моментом и делает шаг, целуя Леню холодными обветренными губами, прижимая к стене. Мнет в пальцах четко выглаженную полосатую рубашку. Трофимов роняет возмущенный вздох, что моментально стирается меж языков. — Выглядишь просто ахуенно… — добавляет Кирилл, поглаживая волосы на загривке. Целует в лоб и направляется на кухню глотнуть воды. Весьма неприятно терять его тепло.       Леня надевает зимнее пальто и поднимает воротник ближе к шее, чтобы спрятать серый вязаный шарф. В нос ударяет запах табака, смешанный с прелым войлоком. Это приправляется одеколоном том форд, который так нравился Трофимову (на самом деле — Юстову больше). Было забавно наблюдать, как Кирилл тычется кончиком носа в шею, глубоко вдыхает и слегка ухмыляется тем самым соблазнительным изгибом. Но сейчас им некогда тратить время на такие мелочи. Юстов подбирает свою ношу, устало вздыхает. Когда они подъезжают к месту встречи — на квартиру к брату Лаврика по кличке «Туз», Кирилл уже хищно облизывается. Он делает так всегда, когда чует живую тусовку: хочет поскорее вонзить в нее свои клыки и высосать все соки. Треклятые экстраверты — те еще чудовища.       Новый год семейный праздник, но большинство знакомых Лени — с детдома. Либо они отчаянно делали вид, что старшие не имеют для них никакой ценности и сливались с общей массой беспризорников. Под кожей щекочет воспоминание о голубых стенах детдомовской столовки, а в груди бухает гром ржавой качели-лодочки во дворе. Трофимов не уверен, но считает, что делит эту мрачность вместе с присутствующими.       Вот что уж точно он не разделяет, так это праздничное настроение. Его встречают «свои», здороваясь за руку и приобнимая; и «чужие» — незнакомцы, друзья друзей, которые просто кивают. Большинство в мишуре, в глупых шапках Санта Клауса, мигающих дешевыми лампочками. На Трофимова тоже вешают хвост из сатина, от чего Кирилл сзади посмеивается. Черт, еще ж его всем представлять. С этим всегда была некая сложность. Те, кто были Лене ближе чем «какой-то чел, с которым я когда-то бухал», знали, что Кирилл «друг», но с огромной привилегией в штанах, доступной только Трофимову. Другие могли не понять, поэтому при новом знакомстве перемешивалось: «кореш мой», «товарищ друг», «свой человек». Хотя сейчас было абсолютно все равно. Вряд ли другие не заметят, как чужие руки невзначай касаются коленей или худых плеч.       Ближе к кухне в нос ударяет микс разных запахов: тут и жареная курица, и укроп с салатов, и спирт, и мандарины. Немного головокружительно. Это все заслуга Сани Винокурова, усердствующего у плиты. Они коротко здороваются, Саша ведет плечом и продолжает нажаривать что-то в сковородке. Леня предпочитает не задерживаться (на кухне он сегодня проведет и без того много времени); сразу же хватает граненый стакан с. что бы там ни было. И направляется в зал. Там хохот и громкие разговоры, там Юстов уже успел пообщаться с каждым и предложить банку пива, там по старому упитанному телику крутят какой-то новогодний бред. — Леня! Смари какую гирлянду нашел, я теперь у нас вместо елки, — появляется из ниоткуда Лаврентий, сверкающий всеми цветами радуги. Он кружится вокруг себя, а у Трофимова, походу, кружится голова.       В комнате, сохранившей некоторые советские атрибуты, приглушен свет (не с целью создать атмосферу, а по причине выбитых лампочек в люстре). Горят свечки на полках, гирлянды и блестки на мишуре тоже отдают чем-то праздничным. В стаканах и стопках прячутся блики, на стекла окон приклеены бумажные снежинки — кособокие и помятые. Елки нет, вместо нее на комоде стоят еловые веточки, вырванные, скорее всего, с какой-нибудь бедняги в общественном парке. Зато украшено! Вполне недурно. Отовсюду шум запотевших голосов, прямо как раньше, когда все собирались, общими силами вкладывались в украшение и атмосферу, а потом сидели и сплетали детские голоса. В этот день нельзя было получить по морде или лишиться любимой книжки.       Захмелевший Леня отвечал уже не очень вовремя и по делу, но сейчас это было не так уж и важно. А вот влажные от рома губы Кирилла, составившие пьяный полумесяц — да. Очень даже. Он не начал пить еще до встречи, как некоторые, поэтому, наверное, улыбался достаточно искренне. От этого сводило ноги еще сильнее. Как-то он удивительно быстро вписался в общую массу. Дразнил Лаврика, щелкая его по носу (хотя он и без «новогоднего дружелюбия» обожал его доставать), и спорил с Захаром. Винокуров Саня ловко заносил подносы с тарелками, ставя их на раскладной стол и пожевывая незажженную сигарету. Никто особо не заметил, когда пришел Дед Мороз, задорно выплевывая «хо», гладя всех по голове красной варежкой. — Бля, Туз, каждый год одно и то же! Ты бы хоть Снегурочкой нарядился, — посмеивается комната, белые накладные усы улыбаются.       Дед Мороз раздает подарки: махровые носки, купленные в фикс прайсе и шоколадный батончик не лучшего качества, но все довольны. Появляется Снегурочка — переодетый Сава, и Лаврик заливается хохотом, тыча в него пальцем. У Лени в ушах звенит «хи-ши-ши», а тем временем над столом звенят бокалы. «Выпьем за любоооооооовь» — боже, древние песни автоматом прилагаются к древнему телику? Но Трофимов замечает хитрый взгляд поверх стекла. О да, его он знает наизусть. Кто-то просит включить Россию 1, чтобы посмотреть куранты, но с каждым годом эта традиция понемногу утекает грустным разочарованием. Юстов трется где-то поблизости, а когда начинается речь президента, нарочно ускользает, чтобы Леня пошел за ним и наконец уделил ему время. Ну, тот достаточно пьян, чтобы глупо повестись. — И как, это лучше угашенного Харитона? — шепчет Трофимов, прижатый к дверному косяку спальни Лаврика. Они хотя бы успели отойти на приличное расстояние, уже успех. Юстов только многозначительно хмыкает перед тем, как припасть к пьяным губам, просунуть язык и сильно сжать бок. Да-а, вот вам и «товарищ друг».       Из комнаты доносится «10» и Кирилл кусает нижнюю губу, громыхая чем-то тяжелым в груди. Так же болезненно как качель-лодочка. Ударило аккурат по сердцу. На «9» он зализывает рану, смешивая выпитый ром с металлом крови. Уже не привыкать — Юстов имеет свои пунктики по поводу укусов и синяков. «8» и «7» — оглаживает ладонями талию, спуская их ниже, к заднице. Слишком горячо: как утюгом по коже, но без привычного жжения. «6» — почти неслышно стонет в поцелуй от нетерпения. Самый приятный звук в мире. После уведомления от сбера о переводе степухи, естественно. Когда звучит «5» — проходится языком по зубам, наклоняя чужую голову вниз, чтобы залезть еще глубже. Казалось бы, он делает так частенько, но почему-то каждый раз вышибает землю из-под ног будто впервые. На «4» — хватает за волосы одной рукой, чтобы удержать рядом с собой. «3» и «2» — отрывается и дышит пару секунд с закрытыми глазами, чтобы прийти в себя. «1» ознаменовывается сдавленной фразой «не могу без тебя, черт ты дрищавый». И Трофимов смотрит пару секунд, моргает от непонимания. А потом громко смеется, хватаясь за косяк рукой. Господи, ну и идиот! Просто невообразимый балбес. И это так глупо и забавно одновременно, что у Лени слезятся глаза. — Я тоже. И все вопят в гостиной, слышится Лавриково «Я вас всех люблю, ребята!!!», и Трофимов удивляется вновь, как у того легко получается говорить это так просто. Лично у него данное выражение вызывает тошноту, а сказать, наверное, будет равносильно жеванию гвоздей. Но выдать нечто подобное хочется так сильно, что невозможно сдержаться. — Я всех бля ненавижу, но тебя меньше всего. И Юстов хмыкает в рукав худи. — Не загадал желание сука, хотел жженой бумаги поесть, — говорит он, стараясь скрыть свою покрасневшую шею и уши. Леня все равно нихера не увидит, но все же. — Развел тут ромашку.       Когда они возвращаются, все делают вид, что так и должно быть. Леня чувствует дискомфорт, но тот расплывается. Расплывается и ранится об искры бенгальских огней, которые резко всплывают перед глазами. Сане наконец-то прикуривают сигарету.       Леня не особо понимает, что творится дальше. Очень много звуков: разговоры, песни, взрывы салютов за окнами (они будут раздаваться всю ночь, как всегда), шорох и треск вилок по тарелкам. Все хотят гулять, позапускать фейерверки вместе с остальным населением. Трофимов знает: с этими придурками лучше не ходить, потому что в прошлый раз залпы полетели в чужие окна, потому что у кого-то руки из задницы. Да и к тому же, на свободной стороне стола уже во всю пошла игра в «дурака». Под суету можно воровать помидоры с сыром и оливки. Наверное, даже не так уж и плохо собираться старой компанией. — Мы сегодня не смотрели «Иронию судьбы», но я могу поминутно расписать кто-где… как говорится, — говорит Сава, запивая водку спрайтом. — Это даже не голубой огонек, дорогуш. Хорошо, что еще за Елки пиздеть не начали. Леня уходит на балкон, хватая с дивана пальто. Там его, конечно, встретит Кирилл. — Год прошел, число сменилось. Нихуя не изменилось. День сурка, короче, — обрывается фраза, когда Леня прижимается к широкой спине. Юстов реально здоровый, с ним по дворам в три ночи не страшно идти. Он сам кого хочешь отпиздит — только разреши. По тону Леня понимает, что Кирилл с матерью общается. Они созваниваются раз в год, просто для галочки. — Все, конец связи. — Курить будешь? Я у Сани чапман стрельнул, — негромко скребется в уши, когда Кирилл опускает голову на чужое плечо. — Спрашиваешь еще. Разноцветные цветы-фейерверки рвут небо яркими осколками. С восьмого этажа хорошо видно полуживой город. Кирилл выбирается из объятий и оборачивается. Лицом к лицу. Юстов кладет руку на шею. Холодно. Леня ухмыляется, доставая из кармана две сигареты. — У меня кот дома голодный. Кто-то кричит в квартире: слышно, как разбилось стекло. Это частая практика. Поэтому и лампочки в люстре выбиты: Кирилл подарил Лаврентию игрушечный пистолет с пульками. Кот — только предлог. Конечно же он сыт и мирно спит на спинке дивана. Они оба это знают. — Ага. Ну раз так, надо срочно ливать отсюда, да? Да, конечно. Конечно. Не замечая мороза и опьянения, торопиться в комфортное пространство, в стеклянный шар, в безвременье. А потом тонуть в горячих, как лава, касаниях и поцелуях. Крутить в голове «день сурка» — ведь год прошел с момента, как они начали встречаться.