Собачье сердце

      Денджи стоически держал себя в руках несколько дней подряд. Главным отвлекающим фактором от «пидорских» мыслей стала Пауэр, въехавшая в квартиру Аки нежданно-негаданно — по приказу Макимы-сан. Общая «беда» даже объединила обычно конфликтующих по поводу и «без» парней, но только на некоторое время и только в вопросах общественной безопасности для всех проживающих в этом «притоне». В остальном — каждый оставался сам за себя, и доставалось больше всего, разумеется, психике Аки. Уж кто-кто, а она точно прошла Афганскую войну или, как минимум, заслужила орден Восходящего солнца. Трижды.       В первые дни казалось, что «достопочтенный Хаякава, сэр» очень скоро сойдёт с ума — либо взорвавшись от всепоглощающего возмущения, либо выдернув свой луковый хвостик из кипящей от гнева головы прямо с мясом, после внеочередного нервного срыва от выходок Пауэр или Денджи. Однако, вопреки зловредным ожиданиям обоих демонят, к концу третьего дня у Аки внезапно открылось второе дыхание, и он, похоже, поймал вселенский дзен, потому что настолько божественно уравновешенным Денджи его не видел примерно никогда в жизни.       Себя самого Денджи причислял скорее к «уравнобешенным», нежели уравновешенным товарищам — в этом они с Пауэр были схожи. Тем не менее, дружить с ней категорически не хотелось. Из плюсов Пауэр Денджи мог назвать разве что сиськи. Да и те, как выяснилось после тесного знакомства, оказались накладными…

***

      Денджи стоически держал себя в руках. Всё это время он не прикасался ни к Аки, ни к его одежде, держался от объекта «несимпатии» на почтительном расстоянии и даже закрадывающиеся мысли о нём тут же пресекал на корню, без жалости и промедления. Но образ дурацкого Хаякавы всё равно мерцал перед глазами, стоило закрыть их хотя бы на мгновение. Будто нарочно дразнил, раздражая воспалённую подростковую фантазию, хотя, стоит отдать должное, ни на работе, ни дома Аки совершенно не приставал и никогда не навязывался. Кажется, это только Денджи хотелось и приставать, и навязываться, но он ведь не какой-то безвольный слабак! Он сильнее, он выше этого. Мужик сказал — мужик сделал.       Раз даже сиськи Пауэр и Макимы не спасали ситуацию, Денджи в конечном итоге принял радикальные меры: начал дрочить чаще. Ежедневно. По несколько раз, если хватало времени после рабочей смены. К его облегчению — мастурбация действительно отвлекала от навязчивых мыслей об Аки. Не панацея, конечно, но лучше, чем ничего. По крайней мере, звенящая послеоргазменная пустота в черепной коробке не казалась чем-то в корне неправильным, в отличие от пылающей красной нити, проявляющей себя только когда Аки рядом.       Сегодняшним вечером Денджи, похоже, совсем увлекается непотребством, потому что внезапно получает выговор за это дело. Аки «ловит» его прямо в дверях на выходе из туалета, строго скрестив руки на груди и легко перегородив проход размахом покатых плеч. — Прекрати часами занимать туалет, ты живёшь не один. Почему я или Пауэр должны терпеть твои выходки? Лоток Мяукалки, кстати, тоже здесь — а она терпеть точно не станет. Подрочить можешь и в своей комнате, Денджи-кун.       От неожиданности данного заявления, Денджи поражённо замирает, лицо его характерно вытягивается, а глаза округляются. Не то что бы он прям тщательно скрывается, хотя вроде не шумит особо, да и следов никогда не оставляет. Привычку всегда убирать за собой Аки ему всё же привил. Не без боя, но вполне успешно. — Мяукалка что с лотком, что без него предпочитает гадить в твои тапки, — на автомате парирует Денджи, а потом не менее нагло врёт: — И схуяли я дрочил? Я срал. — Ах, да? — Притворно вздыхает Аки, качая головой. — Ну тогда, судя по пульсу, параллельно с этим ты ещё и делал приседания. Или бежал марафон. Правда, топота я почему-то не слышал. Странно, очень странно.       Голос Хаякавы сквозит нескрываемым раздражением. Холодные синие глаза разве что физически не прожигают в подростке дыру, а концентрированный яд не стекает по искусанным губам только чудом. Аки явно зол. Денджи тоже кривится, искренне не догоняя, в чём настоящая причина чужого недовольства. Он невольно копирует вызывающую позу Хаякавы — складывает руки на груди и расправляет плечи. — Тогда поставь на дверь защёлку, чтобы Пауэр не врывалась ко мне, когда приспичит. В этом доме никакого личного пространства не осталось!       Аки даже бровью не ведёт. Разве что бесцветно хмыкает, продолжая пристально буравить Денджи взглядом. Осколки из самой сердцевины айсберга наверняка покажутся теплее этих ледяных глаз. Под таким напором хочется трусливо съёжиться, но показать свою слабость перед Хаякавой — значит проиграть. Денджи от волнения кусает губы. В Аки ни капли сочувствия к его щепетильным проблемам. Вообще ноль. — Ещё что сделать? Может, отсосать тебе?       После такого возмутительного предложения Денджи вспыхивает и напряжённо сжимает челюсти, играя желваками. Он чувствует себя уличной псиной, зажатой в угол. Первородные инстинкты буквально вопят: лучшая защита — это нападение. Поэтому прямо сейчас хочется как следует втащить Хаякаве за такую откровенную издёвку, но без кровавой резни из схватки Денджи победителем точно не выйдет. Аки крупнее, сильнее, проворнее и точно опытнее в кулачных боях. Тремя словами — лучше во всём. — Оставь свои фантазии при себе и выпусти меня, — сквозь зубы цедит подросток, по-собачьи щерясь и обнажая угрожающий ряд зубов.       За свободу Денджи ведь может и в глотку вцепиться. В нём давно уже не осталось ничего святого, если оно вообще хоть когда-то было. Аки благоразумно отступает в сторону, тут же принимая самое равнодушное выражение лица. — Пиздуй, — холодно бросает он напоследок, когда Денджи молча проскальзывает мимо. — А за очередное неоднократное нарушение «пункта один» — вымоешь всю посуду после ужина. Включая сковороду.       Форменное издевательство. У Аки Хаякавы определённо имеются садистские наклонности. Потребность в травле, которую он безнаказанно удовлетворяет на своих беззащитных подчинённых. Действительно, кто заступится за гибрида-бензопилу или одержимую крови? Даже в токийском Бюро по общественной безопасности люди держат руку на оружии, когда здороваются с ними. Всем наплевать на права или чувства нелюдей. Всегда так было. Всегда так будет.       Денджи срывается с цепи. — Какой же ты, блять, бездушный мудак! Может, тоже себе подрочишь, а?! Заебал бесконечно мозги трахать! Отъебись от меня. Лучше сходи потрахайся, придурок!       И, прежде чем Аки успевает отреагировать на провокацию, переходящую все разумные и неразумные границы, Денджи уже со всех ног улепётывает в сторону комнаты Пауэр. Потому что когда дело касается спасения от праведного гнева Хаякавы — прятаться «под юбкой» совершенно не стыдно.

***

      Значит, когда дрочишь — сердце бьётся чаще.       Потрясающее открытие, сначала повергшее в ужас, а потом рассердившее Денджи до белого каления. Он никогда не думал, что спалиться можно вот так. Получается, Хаякава догадывался практически о каждом сеансе его исступлённой мастурбации и просто молчал?! Денджи готов рвать волосы от внезапно нахлынувшего смущения. С этой дурацкой красной нитью вся его личная жизнь летит коту под хвост, не говоря уже о том, насколько стыдно чётко осознавать, что дрочил он почти на виду у Аки. Ежедневно. По несколько раз, если хватало времени после рабочей смены. Проклятье!       Скоропостижно пережив все стадии принятия, Денджи понял, что тоже хочет поймать Хаякаву на чём-то стыдном. Можно на той же дрочке! Все парни дрочат — это вполне естественно. А уж парни без отношений, вроде мудака-Хаякавы, и подавно. Такие, как он, никому не нравятся. Им никогда не дают.       Денджи, правда, тоже пока не дают, но это не считается, это совсем другое!!! Денджи просто… непорочный и недоступный. Да!       А Аки просто неудачник. Ещё и страшный. И жопа у него волосатая. Наверное…       В конце концов, красная нить беспристрастно работает в обе стороны. Если раньше Денджи всеми силами отвлекался от неё, отрекался и вообще старался всячески игнорировать её существование, то теперь-то он сосредоточится только на нити! Разумеется, исключительно ради того, чтобы застать дурацкого Аки врасплох и поставить его в такое же неловкое положение. Денджи не злопамятный — он просто злой. И память у него хорошая.       Поэтому Денджи так легко попадается в старую ловушку — в капкан из бесконечных мыслей об Аки Хаякаве. Из бесчисленных попыток доказать себе, что Аки Хаякава, на самом деле, яйца выеденного не стоит, и что Аки Хаякава далеко не такой идеальный, каким пытается себя выставлять. Его главное на этой самой «неидеальности» поймать, ткнув в неё острым кончиком носа как следует, чтобы наконец образумился и спустился с небес на землю!       Но, к ужасу Денджи, чем дольше он наблюдает за Аки, тем больше убеждается в обратном. Хвостатый ублюдок действительно кажется идеальным.       И с аксиомой этой ничего не поделаешь.

***

      Аки не то что не дрочил — он вообще почти не тревожился в присутствии Денджи без его дешёвых провокаций. Сердце всегда стучало размеренно и ровно, эхом отражаясь в чужом мизинце, и сбивалось с привычного ритма только тогда, когда Хаякава опять ругался с Пауэр из-за овощей в её тарелке. Более того, в последние дни Аки начал практиковать какую-то дыхательную гимнастику, а по вечерам нередко медитировал в своей комнате, выравнивая без того спокойное сердцебиение окончательно. Это заставляло Денджи чуть ли не кусать локти от тотального разочарования в собственных ожиданиях.       Идеальный пульс Хаякавы раздражал до скрипа зубов и дрожи в коленях. Если Аки и являлся долбанным человеком с естественными потребностями в самоудовлетворении, то мастурбировал он как-то тайно и неуловимо — уж точно не в присутствии Денджи. Хитрый сукин сын.       Денджи почти смирился со своим поражением, с каждым днём только глубже падая в яму какой-то нездоровой одержимости чужой идеальностью. Аки хотелось поймать уже хоть на чём-то стыдном. Даже если бы он на глазах у Денджи бросил бычок мимо мусорки — это с лихвой бы закрыло несчастный гештальт, пирамидой Хеопса выстроившийся в бедовой голове подростка. Но Аки, как назло, был чертовски идеальным.       Почти идеальным.       И лишь однажды, почему-то страдая бессонницей в час ночи, Денджи случайно застаёт Хаякаву за тем самым, на что уже давно перестал надеяться.

***

      Чужой учащённый пульс в мизинце застаёт Денджи врасплох. Он удивлённо распахивает глаза, тут же инстинктивно поворачиваясь лицом к стене, смежной с комнатой Аки. В квартире стоит кромешная тишина, только часы на её фоне оглушительно тикают где-то в коридоре. С улицы тоже звуков почти не доносится, хоть окно слегка приоткрыто. Сегодня абсолютно безветренно, безлунно и безлюдно. Спокойно, словно в гробу после смерти.       Но это только если не особо прислушиваться. А Денджи всё же прислушивается, ухом вплотную льнёт к стене и неосознанно прикрывает веки — в попытке выкрутить собственные органы чувств на максимум. В попытке обратиться в слух каждой клеточкой отчего-то вдруг занывшего тела. Потому что Хаякава в соседней комнате явно не приседает, и марафонских кругов не наворачивает, а сердце его бьётся быстро-быстро. Гулко. Неравномерно. Неидеально.       Первый задушенный вздох прошибает сквозь стену и бросает в холодный пот. Большего для воображения Денджи и не нужно: оно уже рисует выточенное тело Аки, распластанное на постели. Голова его слабовольно откинута назад, глаза закрыты, а чёрные волосы рассыпаются по белоснежной подушке, колыхаясь от каждого неосторожного движения или плохо сдерживаемой дрожи. Свободные пижамные штаны едва приспущены, а растянутая кофта задрана ровно до линии сосков, по которым то и дело проходятся шаловливые пальцы левой руки.       Правая рука, очевидно, занята эрегированным членом. Она хаотично скользит по стволу, то ускоряя заданный темп, прямо пропорционально сердцебиению Аки, то замедляя его, распаляя и без того тягучее, сладкое удовольствие, тугим узлом скручивающееся внизу живота. Денджи кажется, что он даже слышит характерное хлюпанье — ну а нафига ещё нужны эти дурацкие баночки с кремом, разложенные по всем углам и полкам? Аки ведь не баба какая-то, обмазывать лицо всякой хренью на ночь. Вот член для дрочки — уже вполне правдоподобно.       Новый несдержанный выдох. Скрип постели в соседней комнате. Денджи жадно сглатывает вязкую слюну, скопившуюся под языком, и вслушивается в шорохи за стеной. Аки наверняка неосознанно подаётся бёдрами вперёд, навстречу плотно сжатому вокруг члена кулаку. Большим пальцем то мягко нажимает на чувствительную головку, то вновь соскальзывает с неё вниз, размазывая предъэякулят по линии уздечки. Именно так обычно любит ласкать себя Денджи.       Воображение теперь рисует линию спины Хаякавы, выгнутую дугой над примятым матрасом и скомканным за ненадобностью одеялом. Свободная рука Аки ведёт сначала по выступающим косточкам таза, немного задерживаясь на впалых ямочках, а затем поднимается выше — по кубикам пресса, как по лестнице, и по едва торчащим над крепкими мышцами рёбрам. Конечной целью становится твёрдый сосок, который тут же сжимается в тисках требовательных пальцев. Резкая боль смешивается с острым удовольствием, прошибая нервные окончания высоковольтным разрядом и волнообразно приближая к желанному оргазму. Денджи кажется, что он чувствует это буквально на своей коже. Будто подтверждая его самую грязную фантазию, Хаякава действительно глухо стонет, но тут же осекается и затыкается. Впрочем, звонкое хлюпанье не прекращается.       Денджи откровенно ведёт от представленной картинки. Ещё никогда он не смотрел на Аки Хаякаву под таким углом. Нравится ли ему? Безумно.       Он приходит в себя только тогда, когда собственная рука вдруг жадно опускается на бугор привставшего от возбуждения члена. Осознание холодным ушатом окатывает подростка, мгновенно отрезвляя и приводя в чувства. Какого хуя с ним вообще происходит?!       Денджи резко отдёргивает ладонь и испуганно распахивает глаза. Он понимает, что сердце его сейчас бьётся также хаотично и неправильно, как у Аки. Чуть ли не в унисон. Благо, скорее всего, сам Хаякава этого пока не замечает, увлечённый немного другим занятием. Но он-то скоро закончит, а вот нешуточно распалившийся, заведённый до тотального умопомрачения собственными фантазиями Денджи вряд ли успокоится столь же быстро. Надо срочно что-то делать. — Почита, мне очень тебя не хватает… — шепчет под нос Денджи, пользуясь первым пришедшим на ум лайфхаком, удачно всплывшем в памяти.       Грусть — главный враг возбуждения. Подросток сворачивается клубочком на своей постели и прижимает к груди подушку. Заставить себя грустить ему в целом не сложно — можно просто прокрутить в голове любой день из безрадостного прошлого. Однако способ оказывается не шибко действенным. Теперь Денджи просто хочет плакать и дрочить. Так себе подвижки.       Чужой лихорадочный пульс в мизинце тоже подкидывает дровишек в огонь его неконтролируемой подростковой страсти. Осознание, что Аки Хаякава действительно может возбуждать — и не кого-то там, а самого Денджи — сильно его травмирует. Но не так сильно, как липкий страх оказаться вдруг застигнутым врасплох. В этом постыдном и уязвимом состоянии.       Что подумает о нём Аки? Ничего хорошего. Он же пидор!       «И я пидор», — запоздало признаётся Денджи, а горькие слёзы от болезненно переживаемого кризиса ориентации сами наворачиваются на глаза. Несдержанное мычание из-за стенки от неожиданности заставляет его член слабо дёрнуться, подтверждая без того ужасающую мысль. Как будто, блять, Денджи нуждался ещё и в физическом подтверждении.       Наконец-то бедовую голову посещает второй лайфхак для успокоения — дыхательная гимнастика. Денджи никогда ею не занимался, но иногда наблюдал за потугами Аки. Он судорожно втягивает носом воздух и задерживает дыхание. Затем медленно-медленно выдыхает. Снова глубоко вдыхает. Задерживает дыхание. И выдыхает. Вряд ли Денджи выполняет технику идеально, но вроде она неплохо срабатывает.       Таким нехитрым образом, лишние мысли постепенно вытесняются безмолвными инструкциями мозга, сосредоточившегося на дыхании. И Денджи чувствует, как его сердцебиение действительно приходит в норму, а пульс выравнивается и прекращает стучать набатом в ушах.       За пульсом приходит в норму и сам Денджи.       Ну, почти.