Собачье сердце

      Токио всегда живой. Если в будние дни местные жители постоянно куда-то несутся, то в выходные бешеный ритм города сменяется на более спокойный. Машины ползут по прямым дорогам жилого района, как облака по небосводу, степенно, размеренно и лениво, а люди больше никуда не бегут — скорее гуляют, проводят время с друзьями, родными или наедине с самим собой. Они перекидываются ничего не значащими для случайного свидетеля репликами, воркуют, смеются, молчат каждый о своём. Денджи тоже молчит. Молчит и слушает, привычно крутит головой по сторонам и волчком вертится сквозь толпу безликих прохожих, изредка смахивая со лба капельки пота. Жара…       Палящее солнце в самом разгаре. Время только близится к обеду, поэтому духота и назойливый зной верными спутниками тянутся за Денджи, преследуют его по пятам и безжалостно ударяют в пустую косматую голову. Впрочем, сейчас косматая голова не такая уж пустая. Мысли скользкими змейками расползаются по желобкам мозговых извилин — обо всём на свете и ни о чём конкретном.       Вчера Денджи пережил немало дерьма. Он не уверен, бывали ли в его жизни более травмирующие моменты, чем первый поцелуй со вкусом блевоты? Любая мясорубка, в которую доводилось попадать до этого рокового дня, по его скромным ощущениям и рядом не стояла. Неповторимо отстойные впечатления скрашивает разве что первый непрямой поцелуй, произошедший чуть позже, — через чупа-чупс с колой. Да не с кем-то «левым», а с самой Макимой-сан! Но, если думать о первом непрямом поцелуе, — мысль всё равно неумолимо съезжает на неудачный поцелуй с языком и рвотой. А он воистину отвратительный. Порочный круг замыкается.       Брать в расчёт недоразумение с Хаякавой накануне Денджи вообще не собирается, ведь с пидорами поцелуи не считаются! С пидорами вообще ничего не считается. Так что пошёл этот Аки в жопу! Из головы долой, из сердца вон, и дальше по списку… потому Денджи приходится заставлять себя думать о чём-то совершенно отвлечённом, ни в коем случае не связанном с его безуспешными любовными похождениями. Например, о дороге домой.       Оказывается, Химено-семпай живёт относительно недалеко. Всего в паре трамвайных остановок, но тратить карманные деньги на общественный транспорт Денджи не стал. Там ещё хуже: толпиться, как шпроты в плотно закрученной банке, с потными людскими телами — удовольствие на любителя. Особенно без железных гарантий притереться к какой-то сексапильной красотке, и это с учётом непритязательности Денджи к противоположному полу в принципе. В его понимании, лучше уж потратить лишнее время на прогулку пешком, чем хоть сколько-то мучиться в перегретом на солнце адском катафалке ака «трамвай». На улице воздух не спёртый, а скопления людей можно легко и играючи избегать тихими скверами или полупустыми дворами.       Стоя на переходе, Денджи вдруг обращает внимание на маленького ребёнка с мамой. В руках у него подтаявшее мороженое на палочке — эскимо. Драгоценный шоколад капает на асфальт, тут же заставляя Денджи жадно сглотнуть и немного поморщиться от досады за чужую расточительность. Мороженое — дело святое, особенно в такую жаркую погоду. Не долго думая, он тратит собственную сэкономленную на транспорте мелочь в ближайшем киоске, и теперь продолжает путь со стаканчиком пломбира.       Сладость приятно растекается по языку, а прохлада — по цепким пальцам. От удовольствия Денджи жмурится, чуть ли не с носом нетерпеливо утопая в мороженом, и, подобно голодному зверю, слизывает каждую норовящую убежать по внешним стенкам вафли каплю. Так вкусно, что иной раз хочется утробно зарычать или по-щенячьи заскулить от восторга. Жизнь действительно бывает хороша! Да и в целом — с мороженым этот злосчастный день кажется чуточку лучше. Но ещё не вечер, конечно. Ещё не вечер…       До дома Денджи добирается не сразу, умудрившись заплутать в незнакомом дворе напротив. Из плюсов ситуации: теперь дурацкий двор будет знакомым. Наверное… главное, что сейчас Денджи на месте — стоит перед своим подъездом и судорожно шарит по карманам свободных джинсов в поисках ключа. Ключа, которого, очевидно, нет.       Неужели проебал? Ужас осознания окатывает Денджи, словно ушат с ледяной водой. Засранец-Хаякава таких оплошностей с рук не спускает. В лучшем случае, в качестве наказания Денджи придётся отдраить дочиста всю квартиру. Даже комнату Пауэр. А если уж выбирать между уборкой в комнате Пауэр и возвращением в своё безрадостное прошлое… Денджи, вероятно, вообще предпочтёт самоубийство. «Не буду сознаваться. Может, просто забыл у Химено?», — призрачная надежда единственным огоньком маячит на горизонте кромешной тьмы его печальных перспектив. Пока есть возможность тянуть с наказанием, Денджи будет тянуть до победного (или, что более вероятно, посмертного) конца.       К счастью, долго торчать на улице не приходится. Подъездная дверь вскоре отворяется, выпуская наружу какую-то незнакомую бабку, и Денджи за её спиной прокрадывается в дом. Остаётся только молиться, чтобы в квартире оказался хоть кто-то. Сомнения быстро развеиваются с алой нитью, загоревшейся на пальце ещё посередине лестничного пролёта. Что ж, по крайней мере, дома точно есть Аки. Денджи наигранно равнодушно жмёт на звонок, но от волнения всё равно переминается с ноги на ногу, как провинившийся школьник, выдавая себя с потрохами.       Дверь открывает не Аки. — О, тошнотик пришёл от блевотницы! — в полный голос объявляет Пауэр, при этом громко гогоча со своей же «остроумной» шутки.       От страха быть опозоренным ещё больше перед другими случайными слушателями, Денджи тут же нервно озирается по сторонам. Рядом никого не видно. Повезло. От Пауэр, как обычно, ни «привет», ни «пока» — быдло. Впрочем, не Денджи предъявлять другим «существам» за манеры. — От вонючки слышу, — моментально огрызается он, бесцеремонно отпихивая плечом демоницу. — Отойди в сторону, я не умею проходить сквозь лохушек. — А чё это у тебя? — ничуть не смущается Пауэр, тут же приближая свою ухмыляющуюся рожу к самому носу Денджи. Втягивает воздух, словно ищейка в поисках дичи. — Мороженое?!       Прежде чем Денджи успевает хоть как-то отстраниться, она уже бесцеремонно высовывает язык и, подобно большой наглой кошке, резво слизывает остатки пломбира, досадно упущенные прежним хозяином. Неожиданно, мокро и довольно мерзко, если подумать об этом как следует. Денджи тут же начинает задыхаться от переполняющего возмущения, в то время как Пауэр, кажется, совершенно не спешит оставлять его в покое. Напротив, только больше наваливается, чтобы ещё раз как следует обнюхать свою жертву, нарушая все мыслимые и немыслимые личные границы любого разумного человека. — Эу, я вам не мешаю?       В дверном проёме, ведущем на кухню, красноречиво застывает фигура Аки Хаякавы, с бутылкой пива в руках. Только его, блять, в ёбаном цирке и не хватало! Денджи сердито вцепляется в красный рог демоницы и с силой оттаскивает её от себя. А потом также раздражённо поворачивается всем корпусом к Аки, будто готовится к новому нападению. Но нападения, конечно, не следует. Одного мимолётного взгляда в сторону Хаякавы достаточно, чтобы сказать наверняка — выглядит хуёво. В смысле, особенно хуёво, а не привычно хуёво.       Не может же Денджи считать его вообще «не хуёвым», правда? — Вообще-то мешаешь! Иди нахуй, Аки!!! — окончательно взрывается Денджи от убойной дозы стресса, полученной им прямо с порога грёбанного места под названием «дом родной». — Да, иди нахуй, Аки! — слишком уж охотно подхватывает Пауэр, сиреной вереща чуть ли не в самое ухо несчастного оппонента.       Ответом им становится недобрый блеск двух ледяных осколков из-под драматично опущенных ресниц. Денджи буквально видит, как белеют костяшки кулака, сжимающего стеклянную бутылку, но больше Хаякава ничем не выдаёт своего негодования. Почти. — Хотел поинтересоваться, что хотите на обед, но теперь будете жрать «что дают», уёбки. И да, не забудьте запереть дверь. Здесь вам не проходной двор!       Аки разве что не сплёвывает на пол, когда высокомерно отворачивается и удаляется вглубь кухонного помещения. «Ебать важный — пидор влажный», — по привычке морщится Денджи, послушно закрывая дверь и попутно переобуваясь в домашние тапки. Пауэр, не получив со стороны Хаякавы хоть какой-то поддержки в начатой «дразнилке», очень быстро теряет всяческий интерес к прибывшему в принципе, и перед уходом в свою комнату лишь отвешивает Денджи смачный подзатыльник. Очевидно, что он один ужасно себя вёл, а наказание за провинность у них опять общее! Жизнь ужасно несправедлива. Денджи ли об этом не знать?       Обедать пока совершенно не хочется. Денджи только недавно завтракал у Химено — своей новой официальной подруги. Намывая руки в раковине около ванной, подросток неопределённо хмыкает собственным мыслям. У него ведь никогда не было друзей, кроме Почиты. Наверное, он должен испытывать радость? Друзья же, вроде как, круто. Однако сейчас Денджи не чувствует по этому праздничному поводу абсолютно ничего.       Быть человеком — всё-таки немного сложно. Иногда Денджи кажется, что нихрена у него не получается, но наваждение это испаряется также легко и быстро, как появляется — ни на секундочку не задерживаясь в бедовой соломенной голове.       Вытерев руки о свежее полотенце (предыдущее, похоже, Хаякава успел отправить в стирку), Денджи на автопилоте отправляется в сторону кухни. Объяснить странную тягу «быть рядом с Аки» с каждым днём становится только сложнее, да Денджи уже и не пытается, в принципе. Она просто есть, с ней постоянно приходится мириться и считаться, будто кто-то невидимый настойчиво тянет за алую нить, как за поводок. Сопротивляться этому влиянию вполне возможно, но нахуя, а главное зачем? Денджи просто… снова совсем немножечко побудет рядом, в одной комнате с Аки Хаякавой, вот и всё.       Ничего криминального или пидорского, правда?       Хаякава спокойно нарезает редис, стоя боком к вошедшему. Выверено поднимает и опускает недавно наточенный нож на деревянную доску, ни капли не сбивается с бодрого ритмичного темпа и глазом не моргает, когда в поле его зрения возникает Денджи, словно не замечает. Из кухни ещё не успел выветриться запах утреннего кофе и слегка подгоревших тостов, а в глубине гостиной привычно бормочет телевизор — бессмысленный инфошум, лишь разбавляющий концентрированное одиночество хозяина квартиры. Кажется, даже когда все дома — Аки всё равно один-одинёшенек. Трагично, если бы только Денджи было не похуй на самом деле.       Сейчас нужно бы уверенно направиться к дивану, чтобы показушно-равнодушно развалиться на нём и упереть пустой взгляд в экран старенького телека, но вместо этого Денджи почему-то делает новый шаг к Аки. Впрочем, очень быстро ловит себя «на нездоровой хуйне» и тут же своевольно замирает. Карие глаза намертво прилипают к немного сгорбленной фигуре у кухонной тумбы. Зато теперь Денджи может разложить по полочкам, почему вид Аки Хаякавы кажется ему «особенно хуёвым».       Всегда мраморно-бледная кожа сегодня отливает неестественным зеленоватым оттенком в тёплом солнечном свете, а чёрные волосы, обычно зализанные до идеала, сильно взлохмачены. Чёлка неровными клоками торчит в разные стороны, и даже хвостик, обычно стойким колом протыкающий макушку черепушки, сейчас уныло висит, словно подгнивший гороховый стручок. Жалкое зрелище. Очередная безразмерная растянутая кофта едва не спадает с плеча Хаякавы, тревожимая лишь методичным движением без устали работающих рук. Острые локти ходят туда-сюда, туда-сюда, неминуемо приковывают к себе внимание Денджи. Рукава как раз засучены, являя всему миру то самое безобразное последствие от контрактов с демонами, едва прикрытое разве что тонким слоем из лекарств и бинтов.       Отчего-то Денджи гóлодно сглатывает. В висок стреляет шальная мысль о том, что ему, вообще-то, не так уж и похуй на чужие страдания. На страдания Аки Хаякавы, если угодно. Стоит ли об этом говорить вслух? Может, и стоит. Кто знает, не вернётся ли сострадание Денджи к боли «ближнего» бумерангом добра, когда Аки узнает о потере ключа от хаты?       Денджи храбрится и набирает в лёгкие побольше воздуха. Сердце начинает стучать громче, неистовой барабанной дробью отбивая его скоропостижно приближающийся триумф. Никто не спасётся от искреннего сочувствия человека-бензопилы: самого человечного из людей на планете! Кажется, даже сам Аки на короткое мгновение останавливается, чтобы полностью обратиться в слух, и наконец услышать то самое заветное… — Выглядишь хуёво. — Блять. — Хаякава с плохо скрываемым раздражением особенно звонко стукает по доске ножом, прежде чем одним ловким движением отправить редис на промасленную сковороду с заготовленным мясом. — Однажды твой микроскопический мозг придумает оскорбление пооригинальнее, но пока ты способен только, как попугай, повторять одно и то же изо дня в день! Избавь меня от своих комментариев, Денджи. И без тебя тошно…       Похоже, что-то идёт не по плану — Денджи оказывается непонятым. Точнее, неправильно понятым. Он спешит разрулить и исправить ситуацию: — Да не-не, в смысле, сегодня прям совсем пиздец!       Лучше, очевидно, пока не становится.       На лице Хаякавы застывает каменная маска. Он неопределённо вдыхает и медленно выдыхает, старается успокоиться, вернуться в относительную «норму» в самые кратчайшие сроки, никого при этом не укокошив. Красная нить, протянутая от мизинца к мизинцу, тревожно покачивается между парнями, как на ветру. Денджи глупо опускает глаза в пол, собираясь с остатками хаотичных мыслей. Как назло, сейчас они стремительно расплываются в разные стороны, подобно стайке напуганных рыбёшек. Ну ёбаный рот, опять какую-то ерунду сморозил! Он же собирался делать акцент не на акиной уродливости, а на его… ну, хуёвости! Эх, пропащая Денджи душа.       Язык определённо нужен ему не для того, чтобы разговаривать. А для чего тогда? — Я п-просто, эм… типа волнуюсь за тебя, и вся хуйня… — едва слышно бубнит он под нос. — М-м, сделаю вид, что услышал. — Бесцеремонно перебивает Аки, разочаровано сверкнув глазами, и агрессивно принимается нарезать очищенную морковь. А потом внезапно переключает тему: — Ни о чём больше не хочешь мне рассказать?       Денджи на миг цепенеет от волнения. Конечно, первым делом на ум приходят только злосчастные проёбанные ключи, но вот о них он уж точно ни при каких обстоятельствах рассказывать не хочет! Только не сейчас, не сегодня, не в этой жизни. Только через свой хладный труп, не иначе. — Нет? — Ладно, я намекну. — Наигранно равнодушно покачивает головой Хаякава. Растрёпанные волосы сухими ветвями царапают углы его точёных скул. — Как до дома добрался? — Нормально. — А как открыл подъезд? — Как обычно.       Недоброе предчувствие заставляет Денджи нахмуриться, сжать кулаки и напрячься всем сухощавым телом. Не нравятся ему такие наводящие вопросы. Желваки красноречиво прорезают бархат кожи, выдавая его неуверенность и беспокойство. Аки же продолжает своё хладнокровное наступление, словно умелый фехтовальщик — каждым удачным выпадом протыкая чужую грудную клетку насквозь. Ещё пара таких ударов, и собачье сердце точно выскочит на свободу, бездыханным куском мяса истечёт кровью на кафельном полу. — Правда? Почему тогда дверь в квартиру сам не открыл? — Руки были заняты, — нетерпеливо отбивается Денджи, выпаливая первое, что вообще приходит на ум.       Такую очевидную ложь, аж у самого в глазах темнеет. Тут же становится дурно. Дурак, ой дурак… вот и попался. Аки красноречиво вскидывает брови, но в остальном его спокойное выражение лица совершенно не меняется. Сукин сын с каменной маской — не проймёшь, не пробьёшь, не поймёшь. — Хочешь сказать, что твои ключи всё ещё у тебя? — вкрадчиво резюмирует Хаякава, полностью смещая фокус внимания с готовки на ощерившегося рядом собеседника. Уголки его тонких губ едва дёргаются в победной ухмылке. — А с чего ты вообще взял, что нет?! — срывается и выкрикивает Денджи.       Плевать, как же ему теперь наплевать. Сгорел сарай, гори и хата.       Между ними повисает безгранично гнетущее молчание. От полной тишины спасают только телевизор да скворчащее на сковороде масло, раскалёнными снарядами прыгающее по кусочкам куриного филе и овощам, которые, в свою очередь, скоро опять будут летать по всей кухне из-за выходок Пауэр. Каждый день напоминает предыдущий.       Спустя минуту непрерывного зрительного контакта глаза в глаза, Аки по-прежнему молча откладывает нож и опускает руку в карман, чтобы через мгновение уже достать и бросить в сторону Денджи связку ключей с характерным брелоком — беспородной щенячьей мордой. Сомнений нет — это точно его ключи. Денджи ловит их, будто в трансе, тупо рассматривая бесценную находку на своей ладони, как нечто абсолютно немыслимое и невозможное. Откуда они взялись? Лёгкое облегчение накатывает волнами, но оно быстро омрачается всепоглощающим чувством вины за новый очевидный проёб — враньё.       Врать Денджи не стыдно. Стыдно попадаться на вранье. А здесь — попадос конкретный. Денджи поджимает губы и бесстрашно поднимает глаза на Аки, с немым вопросом, застывшем на дне суженных зрачков. Хаякава считывает его безошибочно. — Валялись около обуви. Видимо, ты их вчера перед выходом выронил, я нашёл утром, когда подметал коридор.       Кажется, Денджи должен сказать «спасибо», но благодарить надменного ублюдка-Хаякаву после устроенного допроса нет никакого желания. — Мог бы сразу отдать. — Мог бы сразу сознаться. — Пошёл ты!       Денджи круто разворачивается на пятках, чтобы уязвлённо, но гордо удалиться восвояси. Краем глаза он замечает ответно выставленную вперёд руку с поднятым средним пальцем. Что ж, хоть в чём-то у них гармония и стопроцентная взаимность — в ненависти друг к другу. Настроение неминуемо катится в Тартарары, отчего-то на кончике языка растекается горечь обиды. — Стоять. Я не договорил и тебя не отпускал, — командным тоном приказывает Хаякава.       Его вынужденный подчинённый, звучно скрипнув зубами, послушно замирает и оборачивается через плечо. — Чего тебе ещё? — Где ночевал? — серьёзно спрашивает Аки, прикладываясь к горлышку полупустой бутылки. Лохматая чёлка нежно ложится на его бледно-зелёный лоб, а кадык ходуном натягивает тонкую кожу аппетитно-уязвимой шеи, вновь приковывая внимание единственного зрителя. Какого чёрта? — Пф, угадай с трёх раз. — Закатывает глаза Денджи, делая вид, что он вовсе не залипает, и вообще ему насрать. На всё. На всех.       В голосе Хаякавы не осталось и следа от прежней язвительности. Он вдруг резко сменяет гнев на милость и, честно говоря, перемена эта очень легко подкупает Денджи. Ему уже не хочется никуда уходить, а потому подросток более открыто и доверчиво разворачивается обратно к собеседнику, пряча драгоценные непроёбанные ключи в карман уличных джинсов. — У Химено, — понимающе кивает Аки, облизывая губы. — И что, как? — Как — что? — не догоняет Денджи. — Ну… — неопределённо машет свободной рукой Хаякава, пока второй перемешивает содержимое сковороды. — У вас же ещё что-то было? — синие глаза хитро прищуриваются. — Вы переспали? — Тебя ебать не должно.       Приятный аромат свежей курицы с приправами и овощами заполняет собой всё неширокое пространство кухни, пробирается в самые дальние уголочки и в самые узкие щёлочки, разве что физически не оседает у Денджи под кожей. Он голода не чувствует, но рот всё равно невольно наполняется слюной — пахнет слишком уж вкусно.       Денджи с неким вызовом продолжает смотреть на Аки Хаякаву. «А что, если он ревнует?» — внезапное озарение заставляет карие глаза удивлённо округлиться, — «Аки же пидор! И я ему, типа, вроде как нравлюсь? Или всё-таки нет…» Денджи выкручивает на максимум жалкие крохи своего навыка визуального анализа и пристально вглядывается в черты напротив. Ревнующим Аки Хаякава не выглядит. Выглядит слегка расслабленным и мягким, явно заинтересованным в предмете их праздного разговора. Синие глазищи так и сверкают. Азартно? Игриво? Хрен их разберёшь. Человек-загадка, чтоб его. Денджи становится немного неловко. — Да ладно тебе! Мне правда интересно, — обезоруживающе продолжает увещевать Аки. — А ты ревнуешь? — прямолинейно уточняет Денджи.       Лицо Хаякавы моментально темнеет. Непроницаемая маска безэмоциональности постепенно наползает на него, как тучное облако обычно наползает на солнце, скрывая все прямые согревающие лучи. Теперь Денджи чувствует себя неуютно. — Да в хуй ты мне не упёрся.       Аки равнодушно пожимает плечами и отворачивается к плите. Как ни в чём не бывало продолжает готовку, в то время как приторная горечь на языке Денджи только усиливается с каждой новой секундой. Безумно обидно. Но почему? Продолжать врать подростку уже не хочется, как и увиливать от ответа. Чем раньше выдаст всё, что хочет слышать Аки, тем быстрее от него наконец отъебутся, и он сможет спрятаться от чужого недобро прожигающего взгляда в четырёх стенах своей маленькой комнатушки. — Не было у нас ничего, — упрямо складывает руки на груди Денджи, — я твёрдо решил, что моей первой будет Макима-сан. — Пф, — искренняя усмешка играет на губах Хаякавы. — Понял. Ну ты и лошара, конечно! — От лошары слышу, — огрызается Денджи, тут же заводясь с полуоборота. — Только неудачники вроде тебя стали бы спать с девками, наблевавшими им в рот! — Блять, окей, убедил.       Аки вдруг весело смеётся, откидывая голову назад. По телу Денджи растекается слабовольный трепет: его ответочка оказалась достаточно удачной, чтобы впечатлить душнилу-Хаякаву!!! Да чёрт, почему же его вообще волнует эта хуйня? «Дурак, дурак, дурак, держи себя в руках, где же твоя гордость?!» Но от гордости давно уж ничего не осталось, кроме руин и пепла. Немного успокоившись, Аки чуток поддразнивает, ещё больше распаляя оппонента: — И каково это — жить после первого поцелуя с блевотным привкусом? — злорадная улыбка растягивается на тонких губах, а взгляд синих сапфиров открыто скользит по искажённым злобой чертам Денджи. — Больше никогда не будешь целоваться, а?       Звучит как грёбанный вызов, который невозможно не принять. — Размечтался! Наоборот, этот… неудачный… первый опыт только укрепил мой воинский дух! — опять пиздит. Пиздит как дышит. Но главное, что уверенно. — Я теперь вообще могу кого угодно поцеловать. — Прям кого угодно? — хитро щурится Аки. — Прям даже тебя, придурок! — О-хо-хо, «даже меня», какая честь. — Хаякава не выдерживает и открыто фыркает, выключая плиту. Потом вызывающе поворачивается полностью на Денджи, чтобы глаза в глаза добить окончательно. — Знаешь, на самом деле, звучит как плохо скрываемое желание, а вовсе не-…       Но договорить ему не суждено. Пелена праведного гнева полностью застилает разум Денджи, оставляя на поверхности сознания только две побуждающие к действию отчётливые идеи-фикс: «заткнуть мудака-Хаякаву и поставить его на место». Именно этим он занимается в данную секунду — молниеносно кидаясь вперёд и чуть ли не зубами вцепляясь в чужой раскрытый рот. Агрессивный поцелуй получается настолько резким, что Аки Хаякаву по инерции ведёт назад — он хватается за плечо Денджи и стукается затылком о кухонный шкафчик, нечленораздельно шипя от последующей гудящей боли. Похмелье отнюдь не благоволит таким внезапным физическим нагрузкам.       Денджи не замечает ничего вокруг себя, кроме поджарого сжавшегося тела в своих загребущих лапах. Откровенно говоря, сейчас Аки скорее хочется сожрать заживо, чем целовать — настолько он успел осточертеть за короткий промежуток времени. Наверное, поэтому Денджи так грубо вжимает его в ближайшую поверхность, до синяков впиваясь в правое запястье, то и дело лязгая острыми зубами о чужие. Со стороны их возня похожа на борьбу, но какую-то не особо искреннюю. Хаякава уж точно практически не сопротивляется. Наоборот, в какой-то момент податливо расслабляется в захвате Денджи, чем напрочь сбивает нападающего с толку. Сдаётся? Чужая покорность льстит и греет, поднимает самооценку до небес.       Это оказывается обманным манёвром. Стоит только Денджи потерять бдительность, ослабив непрерывный напор, как Аки тут же берёт ситуацию под контроль. Его вмиг потяжелевшие руки занимают самую стратегически выгодную позицию — на плече и талии, — а натренированное тело выверено подаётся вперёд, отталкивая Денджи. Он и моргнуть не успевает, когда уже сам ударяется головой о злосчастный шкафчик. Больно, блин! Денджи инстинктивно дёргается, но теперь всё напрасно.       В очевидно ведущей позиции Хаякава не уступает ровно до тех пор, пока сам того не захочет. — Господи, блять, слюнявое ты чудовище. Поцелуи с тобой будут преследовать меня в кошмарах. — Возмущённо выдыхает Аки прямо в губы.       От него пахнет сигаретами, перегаром, кофе и пивом. Воистину адская смесь. Денджи невольно морщится, но не отворачивается. Привкус светлого нефильтрованного на собственном языке ощущается весьма необычно. А ещё необычно ощущается рука Аки под тонкой хлопковой тканью футболки. Слишком интимно, слишком близко, слишком… отвечать ему Денджи не видит смысла, да и возможности у него, кажется, нет: собственное сердце гулко стучит прямо в горле, перекрывая доступ и словам, и кислороду.       А ещё Денджи чувствует сердцебиение Аки. Ритмичные толчки отражаются дрожью по мизинцу и выше, совершенно другие — унисоном здесь точно не пахнет. Между ними без конца и края только суровая борьба: взглядов, интересов, целей. Денджи исподлобья заглядывает в устремлённые на него одного синие глаза и тут же захлёбывается в их темноте — липкой, вязкой, обволакивающей. В них нет зла, но есть властность. Нет тепла, но есть трепет. Нет привязанности, но есть жадность. А ещё, как ни странно, любовь.       Аки Хаякава сложный. Настолько сложный, несуразный и неправильный, что, когда смотришь на него, не знаешь, как и подступиться. Любой нормальный человек плюнет, махнёт рукой и пойдёт дальше своей дорогой, в обход этой угрожающей ледяной глыбы, готовой обрушиться на случайных зевак в любой неподходящий момент. Однако Денджи, похоже, пути для отступления обрубили сразу, бросив здесь на произвол судьбы: умирать или прорываться. И первый вариант так просто Денджи не выберет. Разумеется, если дело не касается уборки в комнате Пауэр.       Ладонь Аки, покоящаяся на плече, осторожно разжимается и ласково скользит наверх, зарываясь в копну соломенных волос. Вторая рука — на талии — опускается чуть ниже, по-собственнически смыкается на косточке таза. Денджи глухо ухает и сам инстинктивно хватается за основание чёрного хвостика, как бы предупреждающе оттягивая его, но Хаякава в ответ лишь неопределённо ухмыляется и мягко мажет губами по чужому подбородку. Безмолвно успокаивает, уговаривает, обещает все блага мира за самую малую крупицу смирения.       Денджи послушно расслабляется. Здравый смысл подсказывает ему, что сейчас Аки лучше всё же довериться и не мешать. Хаякава чутко улавливает редкий покорный настрой партнёра, и потому уже гораздо смелее проталкивает колено между ног Денджи, одновременно с этим слегка облизывая и прикусывая его нижнюю губу. Эффект от содеянного не заставляет себя ждать — Денджи утопает в собственном волнительном трепете, удивлённо сопит, резко выдыхает и чувствует характерное возбуждение, болезненно скрутившее низ живота. На смущение ресурсов не остаётся, Аки полноправно высасывает из партнёра всё, что принадлежит им обоим здесь и сейчас. Хаякава уверенно утягивает Денджи в новый, более глубокий, чувственный, распаляющий поцелуй, в ответ получая неумелую, но определённо искреннюю отдачу.       Прямо сейчас Денджи готов забыть всё на свете: былые потери и неудачи, будущие цели и стремления, настоящие победы, поражения, обиды, собственную «нормальную» ориентацию и даже имя. Ему больше ничего не нужно, кроме этих требовательных касаний на бархатной коже бедра и пресса, этого сбитого дыхания на потрескавшихся губах, этих жёстких волос под шершавыми пальцами и этого человека в принципе. — Эу, я вам не мешаю? — как гром среди ясного неба, возмущённый голос Пауэр заставляет Денджи буквально поперхнуться спёртым воздухом в собственных лёгких. Аки тоже характерно вздрагивает от неожиданности, но не отскакивает. Наоборот, вполне медленно и спокойно отстраняется от раскрасневшегося до неприличия Денджи, лениво поворачивая лицо в сторону демоницы. Грёбанный хозяин положения. Свободную от Мяукалки ладонь Пауэр устраивает на боку, всем своим видом выказывая праведное негодование: — Вы чё тут устроили, гомосеки? — Денджи попросил научить его нормально целоваться, чтобы людям больше не захотелось блевать ему в рот. — Не моргая врёт Хаякава.       Пауэр тут же меняется в лице, понимающе прыскает и весело сверкает всем рядом острых демонических зубов. — И как успехи? — Еле сдерживаюсь.       Ничего, кроме высокоинтеллектуального «э» у Денджи из себя выдавить не получается. Зато Пауэр уже заливается звонким смехом, Мяукалка на её руках издаёт меланхоличное «мяв», а Аки не сдерживает широкой улыбки до проколотых ушей. Накалённая атмосфера на кухне мгновенно разряжается. — Пх, тупицы! — успокаивается Пауэр также быстро, как и заводится. — Вообще, стоите друг друга, конечно. От одного блевотой несёт, от другого окурками — две гомосечные вонючки. — Нихуя себе заявление, — приходит в себя Денджи. — От говнодемона слышу! — Смывать за собой не забывай. — Согласно закатывает глаза Хаякава. — Идите нахуй, жалкие людишки, — снисходительно хмыкает Пауэр, — я смотрю, вы не голодные? Я тогда всё заберу.       С этими словами она ловко прихватывает сковороду и быстро удаляется в коридор, пока за её выходку не прилетело. — Вообще-то это на всех! — строго прикрикивает Аки. — Вообще-то ты шёл нахуй, — беспечно доносится из глубины квартиры.       Хаякава тяжело вздыхает и бубнит что-то про неуважение к старшим, возвращая обречённый взгляд на Денджи. Последний лишь равнодушно пожимает плечами. — По крайней мере, овощи точно останутся. — Да, просто охуенно. Спасибо за поддержку, Денджи. — Нахуй ты мне не сдался. — Это я уже понял.       Парни одновременно фыркают, каждый думая о своём. Денджи кажется, что он должен сейчас отпихнуть Аки, дабы тот не забывался и не зарывался больше положенного, но, к своему ужасу, вдруг понимает, что совершенно не хочет отпихивать Аки. Капкан безграничного тактильного голода по прикосновениям соулмейта захлопнулся ещё тогда, когда Денджи впервые дал слабину, и теперь из него не спастись, не вырваться, не выбраться. Это начало его бесславного конца. Самое страшное — он ни о чём не жалеет.       Из невесёлого водоворота мыслей выдёргивает Хаякава, особенно нагло притянув Денджи к собственным бёдрам вплотную, за карман новёхоньких джинсов. Вторая рука сразу ловит лохматый затылок, исключает возможность для манёвра или уклона. — Отпусти, — упрямо шипит Денджи, требовательно щурясь. — Нет. — Уверенно отрезает Аки. — Какие-то возражения?       Едва слышное сиплое «нет» тонет в новом терпком поцелуе, и Денджи всё-таки сдаётся. Ладно. Окей. Сегодня он позволит себе немного «пидорских» замашек в качестве необходимой терапии за причинённый психике ущерб после первого неудачного столкновения с пьяной женской лаской. Но только сегодня, и совсем-совсем немного! А завтра всё обязательно вернётся на круги своя.       Денджи себе обещает.