Собачье сердце

      К этому всё вело с самого начала.       Оглядываясь назад, Денджи с ужасом понимает — у него не было ни единого шанса избежать данного исхода, ведь судьба предопределилась ещё в первый день его появления в Бюро по общественной безопасности. В первый день появления Аки Хаякавы в жизни Денджи, если угодно. И жизнь Денджи — без того собачья сложная, жалкая, безрадостная и бездарная, весьма опасная для психического и физического здоровья любого нормального человека — неминуемо пошла под откос: шажок за шажком, которые он делал легко, необдуманно и почти добровольно, совершенно не заботясь о долгоиграющих последствиях. А они всегда настигают.       Стоит признаться, пиздец подкрадывался незаметно. Сначала Денджи опрометчиво узнал, что за красная нить на его мизинце и почему у Аки такая же. Затем Денджи разрешил себе смотреть на Аки — совсем немного, не в упор и не долго, но даже этого хватало с лихвой, чтобы потерять покой и зарыться в Хаякаве напрочь. А дальше… дальше Денджи начал касаться Аки. Более того, позволил Аки трогать себя в ответ. Немудрено, что в конечном итоге они быстро перешли к поцелуям. И Денджи совершенно не уверен, какая именно из его поблажек оказалась точкой невозврата, но вот он здесь. Стоит напротив закрытой двери, неуверенно переминается с ноги на ногу, нервно сжимает края прижатой к груди подушки и кусает губы до крови, отдающей ржавым железом на кончике языка.       Где-то за спиной ритмично капает кран. Вода гулко ударяется о металл — кап-кап, кап-кап, — планомерно разбиваясь на мелкие брызги и неотвратимо стекая в трубопровод. Словно отмеряет время до конца чьей-то жизни, чьего-то срока годности. И чем больше Денджи прислушивается к этому звуку, тем оглушительнее кажется стук. Он вдруг обращает внимание на сердцебиение Аки в левом мизинце. Тук-тук, тук-тук. Сейчас они стучат в унисон — свободолюбивая вода из расхлябанного крана и неугомонный моторчик из грудной клетки. Наверное, это потому что квартира принадлежит Аки, а Аки — квартире. Они единое целое.       И Денджи здесь чужой. Просто его сердце бьётся по-другому. Не за что-то, а вопреки.       Денджи смаргивает непрошенное наваждение, сильнее сминает мягкую наволочку и фокусирует взгляд на двери-сёдзи. Всё естество отчего-то корчится, противится, ноет и стонет, извиваясь в беззвучной мольбе ни в коем случае не открывать. Денджи пока не понимает почему. Денджи просто не помнит.       Разве открытые двери хоть когда-то доставляли ему проблем?       Собрав всю волю в кулак, он наконец решается. Инстинктивно набирает воздух, словно перед прыжком в неизвестность, колеблется ещё пару секунд, мысленно подбадривает себя, храбрится, и всё-таки отодвигает единственную преграду, без колебаний шагая внутрь… вся напускная уверенность Денджи развеивается без следа, стоит ему снова попасть в омут бесстрастных синих глаз напротив.       Аки Хаякава не спит — смотрит прямо на Денджи из-под натянутого до подбородка тонкого одеяла. Лунный свет, заливающий всю аскетичную комнату, серебрится на бледной коже, на струящихся по подушке вороновых волосах и на кромке расширенных зрачков. Картина почти волшебная. По крайней мере, у нарушителя его спокойствия точно спирает дыхание от нахлынувшего волнения. Правда, Аки отдалённо смахивает на мертвеца, и водоворот в синих глазах-омутах безжалостно подхватывает Денджи: несёт на самое дно, кру́жит, захлёстывает и топит.       И весь мир словно замирает. Ждёт, что же предпримет Денджи?

Ничего не предпримет.

      Привыкший всегда отдаваться течению, Денджи покорно тонет. Он уже готов развернуться и ретироваться куда подальше, напрочь позабыв обо всём, что вообще хотел, но бровь Аки Хаякавы вопросительно приподнимается, с новой неведомой силой приковывая подростка к месту. Как ни пытайся — от влияния этой брови не ускользнёшь. Денджи в ловушке. Говори или умри под безжизненным, рыбьим взглядом Аки. Остаётся только сглотнуть и прокашляться, чтобы хотя бы звучать убедительнее. Будто он сам себе хозяин, и никакая дурацкая бровь ему не указ! — Я хочу спать с тобой.       Безапелляционное заявление. Никаких оправданий насчёт бессонницы, никаких объяснений по поводу тлетворного влияния красной нити на них обоих, и всё такое… в конце концов, Аки ли об этом дерьме не знать?       Понимая, насколько требовательно и двусмысленно выразился, Денджи моментально заливается краской, опускает голову и стыдливо ковыряет носком ковролин. Инстинкт самосохранения бьёт колоколами на подкорке сознания: беги-беги-беги, не оборачивайся, не возвращайся. Но Денджи не может сдвинуться — проклятая акина бровь. Зато когда вскидывает подбородок — смотрит непомерно заносчиво, с вызовом, словно готов сражаться.       Аки неопределённо хмыкает и примирительно расслабляет лицо. Дышать становится легче. Денджи загнанно дышит. Как в последний раз, будто в душном трамвае открыли форточку, но лишь на минуту. Вскоре она закончится, и окно захлопнется навсегда. Не говоря ни слова, Аки красноречиво поднимает одеяло в приглашающем жесте. И волнение, всё время сковывавшее Денджи по рукам и ногам, вдруг отступает разом, сменяется долгожданным облегчением, растекающимся по натруженным мышцам. Что, вот так просто? Без лишних доёбов, без странных вопросов, без претензий или торгов?       Денджи упрямо мотает головой. Если стоять на своём — то до последнего. — Нет, я буду у комода. — Так надёжнее и безопаснее в его узколобом мышлении.       Аки снисходительно закатывает глаза. Затем резко садится, торопливо выскальзывает из-под одеяла и нетерпеливо хватает пачку из верхнего ящика. — Ложись где хочешь, а я курить.       Денджи делает шаг в сторону, не веря в собственную удачу. Аки мог бы выйти на балкон прямо из комнаты, но он почему-то проходит мимо, оставляя за собой сиротливо приоткрытую сёдзи и специфичный душок: смесь из геля для душа, лекарств для наружного применения и, конечно, дешёвого табака. Всегда с ним эти проклятые сигареты. Если в постели воняет так же — Денджи слиняет немедля.       Он инстинктивно осматривается. Раньше не доводилось надолго задерживаться в тесной комнатушке Аки. Помимо огромной кровати здесь ничего особенного — только деревянный комод. На комоде одинокий будильник. Если бы Денджи оказался здесь впервые, он бы подумал, что тут никто не живёт. Ментально отрезая все пути для отступления, подросток решительно шагает к расправленной постели, спешно закидывает подушку к изголовью и рыбкой ныряет под скомканное одеяло. Чужое тепло, отпечатанное на простынях, обжигает — всё будто пропитано Аки насквозь. Денджи с непривычки вздрагивает, неуютно ёжится и вновь прикусывает истерзанную губу. Ему уже приходилось делить футон с Пауэр или Мяукалкой (иногда с обеими разом), но постель Аки — это совсем про другое.       Про что-то волнующе-тревожное, червём копошащееся внутри. Ощущения рядом с Аки сродни периодическому землетрясению за рёбрами. К такому никогда не привыкнешь по простой причине — оно неизменно разрушает всё, что бы ты в себе ни настроил, какие бы укрепления ни возвёл. Это как бензопилы, раз за разом рвущие плоть, стоит лишь потянуть за стартер. Эта схема отточенная, давно отлаженный механизм. Ждать иного результата было бы чистым безумием, а Денджи не безумец и не тупой. Он взрослый пацан — больше не строит иллюзий. И чудес больше не ищет, полагаясь на то, что есть.       Денджи отворачивается от всего мира к комоду, поджимает колени к груди и осторожно принюхивается. Пахнет… Аки Хаякавой, но это не раздражает. Наоборот — убаюкивает и умиротворяет, словно только сейчас Денджи наконец-то на своём месте. Схожее ощущение посещает каждый раз, когда Аки находится близко. И чем короче дистанция между ними, тем меньше зудит в левом мизинце…       Они безнадёжно прокляты. Их уже не спасти.       Потихонечку клонит в сон, но Денджи стоически держится — надо ещё расчертить границы дозволенного, чтобы мудак-Хаякава не забывался. И так, наверное, радуется «победе» на своём дурацком балконе… Денджи ведь окончательно сдался, хоть никогда не признается вслух. Вдалеке едва слышно продолжает накрапывать кран, но иллюзия «единения» Аки с квартирой постепенно растворяется, забываясь как сон по утру.       Теперь в нити стучит по-другому.

***

      Ночной Токио никогда не молчит. Редкие машины рассекают пустые дорожные полосы на полном газу, и рёв их моторов заполняет спальный район, отражается от безликих домов, путается в проводах и антеннах, бьётся в закрытые окна. Если же окна открыты — это проблема неспящих жильцов. Говорят, что жители мегаполисов к шуму города привыкшие, но Аки до сих пор, кажется, нет. И потому он морщится каждый раз, когда очередной невидимый лихач, похоже, именно сегодня бьёт собственный рекорд по скорости, совершенно позабыв про существование и глушителей, и штрафов за нарушения. Собрать бы всех мудаков в отдельный дивизион Бюро, и на убой в бой… Аки готов думать о чём угодно, лишь бы отвлечься от Денджи, но получается плохо.       Сигарета комично дрожит вместе с пальцами, что её держат. Аки равнодушно смотрит на это дело, не пытаясь проблему решить. С толикой меланхолии на глубине мутных зрачков, будто терзает не его волнение, а чьё-то совсем чужое. В общем-то, в треморе есть свои плюсы — например, пепел стряхивается автоматически. Из минусов самый главный — Аки забывает курить. И сигарета в его руке неминуемо тлеет, без особого смысла растрачивая себя на золу и дым. Аки существовал примерно также почти всю сознательную жизнь. До появления Денджи и Пауэр.       До появления Денджи на пороге его ёбаной комнаты, видимо.       Стоит только зажмуриться — перед глазами опять он. В безразмерной кофте Аки для сна, с подушкой, трогательно-уязвимо прижатой к сердцу, по-домашнему лохматый и угловатый. Весь такой из себя Мистер Не-трогай-меня-но-я-упорно-продолжу-нарываться, и это дерьмо раз за разом выводит Аки из строя по новой. Потому что трогать Денджи хочется аж до умопомрачения на работе, до апокалипсиса в грудной клетке, до недиагностированной тахикардии, до сведённых от напряжения скул, до чесотки на коже ладоней, до навязчивых мыслей днём и кошмарно-приторных снов ночью. Хочется всегда. Но Денджи мучает и себя, и его в придачу. И ведь делает это со вкусом, сучёныш. Настоящий демон. Аки их, блять, ненавидит. А Денджи временами — в тысячу раз сильнее. Прямо пропорционально противоположному чувству.       Сигарета медленно и печально дотлевает в губах. Аки делает первую и последнюю затяжку, прежде чем отрешённо сминает окурок, привычно размазав остатки золы по грязному дну. Помыть бы пепельницу как следует, да всё не доходят руки — хватает мотивации только вытряхнуть раз в неделю, и то, когда бычков через край, как злобы на Денджи по горло. Аки мог бы вернуться через балконную дверь в своей комнате, но он слабовольно оттягивает неизбежную встречу. Выходит в гостиную. Что, если Денджи уже передумал и убежал к себе? Нет, предательская красная нить неизменно тянется к сёдзи сквозь любое пространство, лукаво переливается, манит и дразнит чужим заполошным пульсом.       На кухне, кажется, не докручен кран. Кап-кап, кап-кап — так утекают иены из кошелька. Аки мысленно чертыхается и сначала заворачивает к металлической раковине. Наверняка дело рук Пауэр — только она так и не научилась нормально закручивать вентили. Ей это просто не важно, а Аки давно смирился со своей незавидной судьбой. Соседство с демонами не может сулить ничего хорошего. Из изверга демона точно не вытащишь. Но можно ли вытащить демона из человека?       А человека — из демона?       Аки возвращается в комнату, как ни в чём не бывало. Словно через секунду ему не придётся делить постель с неприкасаемым соулмейтом, к которому тянет магнитом денно и нощно. Небольшой холм под одеялом около комода красноречиво намекает, что Денджи никуда не делся, и вряд ли спит — об этом буквально кричит вспыхнувшая нить на правом мизинце Аки. Он напряжённо ложится рядом в позу «солдата»: вытянувшись, на спину и руки по швам. Будто не в кровать, а сразу в гроб. Впрочем, недалеко от правды. Аки терять нечего. Но сейчас он не смеет даже мельком взглянуть на скованное шевеление под боком.       Только бы не спугнуть. — Не вздумай меня трогать! — Денджи переходит в атаку. — Не буду. — И во сне не обнимай! Лучше вообще не прикасайся. Попытаешься — я укушу. — Неоправданно возмущённое, но совершенно неуверенное шипение из-под одеяла слегка умиляет, невольно разряжая обстановку. — Меня просто мучает бессонница, и постоянно тянет… к тебе. — Сиплый лай Денджи вдруг срывается на расстроенный шёпот. Сколько искренности в его голосе… — Если и это не поможет — завтра я не вернусь.       Однозначно не вернётся, можно не сомневаться. Никогда такого не было, и вот опять. Аки хочет глупо улыбнуться, но он остаётся предельно серьёзным для Денджи. Ради Денджи. — Как скажешь. А теперь спи, и мне не мешай.       Подросток нечленораздельно бурчит в ответ, подминая под себя всё что можно и окончательно заворачиваясь в плотный кокон. Плевать, Аки не нужно одеяло — на улице не зима. И признание Денджи совсем не нужно. И вообще нет уверенности, что сегодня Аки сможет заснуть. Но он честно пытается, обречённо сложив руки на животе и бесцельно смотря в потолок. Ощущения противоречиво странные, они не дают покоя.       Если на душе Хаякавы весна — то он безнадёжный аллергик.       В скором времени под боком раздаётся умиротворённое сопение, и Аки всё-таки осторожно опускает глаза. Денджи действительно спит — в позе эмбриона он больше похож на демона-креветку, нежели на человека-бензопилу. Хочется провести рукой по сутулой спине или взъерошить волосы, но Аки ведь пообещал не трогать.       Кто-то из них хоть иногда слово должен держать.       Позже, в комнату бесшумно заходит Мяукалка — сёдзи Аки не прикрывает, — по-кошачьи величаво, грациозно запрыгивает на кровать и снисходительно устраивается на ногах у презренного человека, мурчит и греет, как печка. Аки обречённо вздыхает. Утром обязательно прилетит от Пауэр за «предательство». Разумеется, ему, а не Мяукалке. И к этому удару судьбы Аки будет морально готов. А вот к тому, что Денджи спихнёт его с кровати из-за пронзительной трели будильника — нет. Но со временем Аки привыкнет.       Привыкнет и прикипит.