Собачье сердце

      Каждое утро Денджи забирает подушку к себе. С гордо поднятой головой, непоколебимой уверенностью и даже каким-то подобием достоинства. Видимо, в тщетной надежде больше не возвращаться, но это совсем не точно. Он не отчитывается, а Аки благоразумно не спрашивает.       Каждый вечер Денджи относит подушку обратно в чужую постель. Хмуро и молча, без оправданий, но с признательностью, написанной на лице. За то, что по этому поводу Аки тоже ничего не спрашивает, наверное.       Так теперь и живут. Почти как обычно, только по ночам — неизменно вместе.       Будни в Бюро по общественной безопасности продолжают глодать их до костей. Если Пауэр и Денджи регенерируют бесследно, то Аки вынужденно довольствуется уродливыми шрамами на душе и теле, изредка благодаря иногда проклиная Всевышнего просто за то, что остался жив. А дома парни по-прежнему ссорятся: гневно, неистово, с криками, взаимными оскорблениями и откровенной неприязнью в голосе после основного конфликта. Старые обиды раз за разом дают о себе знать: они кровоточат разодранными ранами, впиваются иглами в горло, обжигающими угольками теплятся глубоко внутри. В нутре. Но шаткое перемирие неизменно воцаряется с комендантским часом… и заканчивается с первым будильником Аки Хаякавы. Каждое утро одно и то же.       Положенную порцию прикосновений Денджи забирает в течение дня, а в одной с Хаякавой постели упрямо держит дистанцию. Чаще всего безрезультатно. Лично для себя Аки вывел довольно простую закономерность — его выпинывают из собственной кровати. Всегда. Здесь не нужно вести себя «хорошо» или «плохо» — это в любом случае произойдёт. И если как бы случайно («случайно») касаться Денджи во сне, наказание жёстче отнюдь не становится. Максимум — прибавляется ленивое ворчание или оскорбления, но Аки ведь не привыкать.       Со временем он начинает бессовестно пользоваться своей безнаказанностью. Впрочем, не нарушая старых добрых границ: трогать по-пидорски можно только немного.

***

      Аки терпеть не может офисную волокиту. Если раньше при неизбежной работе с бумагами он лишь мучительно зевал, но делал, то теперь, обретя хронический недосып с перманентными синяками от бесконечных тычков в бок, откровенно клевал носом, и уже нихрена не делал.       Часы в Бюро тянулись непозволительно долго. Иногда за работой Аки всё-таки засыпал. Повезло, когда рядом оказывалась Химено. Напарница всегда любезно его тормошила, шутила и развлекала каким-то пустым разговором, чтобы хоть немного коллегу подбодрить. Это помогало. Однако в последнее время Химено всё чаще отлучалась на срочные миссии, тренировала Хирокадзу с Кобени или бралась за дополнительные патрули, а с дурацкими документами Аки оставался один на один.       И проклятые бумаги копились гигантскими стопками, вырастали небоскрёбами на ровной поверхности деревянного стола. И проклятые бумаги вспархивали от случайного сквозняка, мельтешили перед глазами, как надоедливая мошкара. То сливались в одно неразборчивое месиво — кашу из канцеляризмов, заумных слов, — то безжалостно впивались через слизистую оболочку прямо в уставший воспалённый мозг. В самых худших кошмарах — даже слеплялись в Демона Офисной Волокиты, вызывая у Аки ещё бóльшую панику и головную боль.       Кажется, в мире Хаякавы не осталось ничего, кроме этих проклятых бумаг. Они были рядом сутками напролёт, в мыслях и наяву, вереницей кружили вокруг, гипнотизировали, усыпляли бдительность…       Только он и бумаги.

Только бумаги и он…

      Хлопок новой кипы документов по столу заставляет Аки вздрогнуть от неожиданности.

И проснуться.

      Он судорожно подрывается, распахивает синие глаза. Взгляд замутнён. В шее стреляет от резкого движения после длительного покоя. Руки свело, и покалывает — онемели. На щеке отпечаталась складка от рукава.       Над Аки Хаякавой непринуждённо нависает Макима-сан. Мило улыбается, но безмятежное выражение точёного лица весьма обманчиво. Об этом — если присмотреться — буквально кричат хищно суженные до точки невозврата зрачки. И вся поза у начальницы как у кобры, готовой к прыжку. На поражение.       У Аки спирает дыхание. Внутри что-то обрывается, всё холодеет от страха. Он опять уснул на рабочем месте, и сегодня разбудила не Химено — Макима-сан.       Макима-сан, не терпящая нарушений субординации. Макима-сан, не щадящая ни своих, ни врагов. Макима-сан, не прощающая подчинённым ни больших, ни мелких ошибок. Макима-сан, никогда не спускающая оплошностей с рук.       Возможно, Аки уже здесь не работает. В глубине души вдруг понимает, что не видит плюсов. Куда он теперь пойдёт? Как убьёт Демона Огнестрела?       У него отберут Пауэр и Денджи? — Хаякава-кун, я ждала готовые документы ещё днём, после обеда.       Документы, на которых он тревожно-безмятежно спал всё это грёбаное время, безбожно залитые слюной. Позор. — Я-я обяз-з-зательно… сдам, — речь Аки нервно сбивается, язык заплетается и прирастает к нёбу. Слоги отказываются слагаться в связную речь. — З-задержусь допоз-здна с-с-сегодня, и завтра… — Задержишься допоздна, оставшееся заберёшь на дом. Сдашь всё сразу утром, как только придёшь в Бюро… — Макима говорит мелодично, точно журчит ручеёк. Но с лёгким нажимом, угрозой. Скальпель у сонной артерии. — …Дисциплинарное взыскание тоже получишь завтра. Сам понимаешь, глаза закрыть не могу.       Аки обречённо сглатывает и послушно кивает на каждое отчеканенное слово. В шее снова стреляет, но теперь, на адреналине, дискомфорт почти незаметен. Спорить с Макимой всё равно никакого смысла — спасибо, что до сих пор живой.       И не уволен тоже — за это спасибо побольше.       Начальница вскоре покидает кабинет изящной походкой, оставляя после себя только приторный шлейф дорогого парфюма и оглушающее эхо от цокота каблуков. Аки облегчённо выдыхает, мельком бросает взгляд на часы. До конца рабочего дня чуть больше часа, но он здесь теперь надолго. И сетовать не на кого кроме себя самого.       Хаякава переключает внимание на документы. «Бумажные небоскрёбы» на деле оказываются не выше его нелепо торчащего хвоста, просто смотреть нужно сидя на стуле с прямой спиной, а не лёжа щекой на столе. Разгрести за вечер, в принципе, возможно, и чем больше успеет в офисе, тем меньше придётся тащить домой. Сплошные плюсы, если не отлынивать. Вот бы дошло пораньше… Из Бюро Аки уходит под поздний вечер, с двумя внушительными пакетами изрядно заебавших бумаг. Что ж, по крайней мере, он смог забрать все документы за один подход. Закинув их в багажник, Аки бессильно шлёпается на водительское сидение. Некоторое время не двигается, тупо смотрит перед собой. Борется с навязчивым желанием стукнуться лбом о руль, чтобы фатально — на смерть.       В чёрной машине, нагретой под солнцем, сегодня душно и плохо. Завтра лучше не будет. «Лучше» не предвидится в принципе.       Всю дорогу до дома Аки безостановочно курит, отбивает грубыми пальцами ритм и по-собачьи подвывает особенно грустным песням.

***

— …-было лишним, дура!!! — Да без меня вообще ничего бы не вышло! Пауэр знает, как сделать лучше! — Нет, Пауэр не знает! — даже на входе слышно, как мерзко Денджи передразнивает звонкий девчачий голос. — Пауэр только воняет и портит еду. — Глупый неблагодарный человек, вообще-то я-!!!       Демонята, очевидно, громко и исступлённо ругаются на кухне, не замечая ничего вокруг себя. Неудивительно, что трель дверного звонка тоже никто не услышал, и в итоге Аки со скрипом в зубах пришлось открывать самому.       В нос с порога ударяет резкий запах чего-то горелого. В тапках снова нагажено — работа Мяукалки к счастью. Виновница как раз ошалело сверкает глазищами из тёмного пыльного угла. Кошка не любит жаркие споры, и Аки её понимает. Тем не менее, по его скромному мнению, портить тапки было, конечно, необязательно. Аки ведь припомнит…       Предвкушая тотальный пиздец, Хаякава устало качает головой, пока ставит пакеты с бумагами на пол, и медленно разувается. Оттягивает неизбежное, в жалкой попытке надышаться перед смертью. Кто бы ни был виноват в испорченной кухонной утвари — убираться всё равно будет Аки. С этим он смирился. Здесь бесполезно давить авторитетом — слушается разве что Денджи, и то через пень-колоду. Да и требовать с него иногда выходит себе дороже.       Аки проходит вглубь квартиры налегке, заглядывает в кухню-гостиную и нарочито строго прислоняется плечом к стене. Пауэр и Денджи по-прежнему орут друг на друга, сидя за котацу по разные стороны. Эдакие непримиримые враги (через десять минут будут в обнимку слушать музыку на стыренном акином плеере). На столе стоят пустые тарелки, подозрительно перемазанные чем-то похожим на ошмётки яйца и сажу. Гарью несёт отовсюду, но Аки в первую очередь с подозрением косится на плиту.       Сковорода явно прошла Афган. Впрочем, когда Аки учился готовить — бывало и хуже.       Первым его присутствие замечает Денджи: — Явился, не запылился. — В голосе подростка сквозит… обида? — Мудак-Хаякава!!! — Пауэр громко визжит, обличительно тыча пальцем. — Мы думали, ты нас бросил! — Дура, говори за себя. Я не настолько тупой, чтобы всерьёз так думать…       «…но мысль таки проскальзывала», — читает сквозь строчки Аки. Денджи тем временем снисходительно, с непомерно важным видом скрещивает руки на груди и закатывает глаза.       Серьёзный, ебать. От кого только нахватался?       Когда снова смотрит на Аки — во взгляде читается накопленная усталость. Как у старшего брата, которого на весь день оставили с непоседливой, непослушной, проблемной мелкой сестрой. Денджи быстро взрослеет. Уже берёт ответственность на себя за напарницу тоже и, в целом, меняется в лучшую сторону. Заметно. Аки вдруг чувствует необъяснимый прилив гордости. Он больше не хочет злиться — ни за учинённый беспорядок, ни за испорченную сковороду, ни за противный запах гари на всю квартиру.       На Денджи с Пауэр? Только не на них. Ни за что на свете. — Значит, ты беспокоилась за меня?       Вопрос застаёт изверга крови врасплох. Но лишь на мгновение, хотя и этого секундного замешательства на её лице Аки более чем достаточно. — Беспокоилась??? За тебя?! Пф-ф-ф, дурацкий Аки! — Пауэр хохочет в полный голос, театрально схватившись за живот. Настоящая актриса погорелого театра.       Аки понимающе дёргает уголками губ, тоже складывая руки на груди. Денджи, в свою очередь, неопределённо мотает головой и отворачивается от обоих собеседников. — Без тебя мне пришлось готовить. — Претензия не перебивается даже безудержным смехом Пауэр. — Я смотрю, безуспешно. — Всё было нормально, пока я не отошёл посрать! — Денджи вскидывается моментально: скалится, щетинится и вызывающе сверкает глазами. — И не попросил Паву последить за сковородой, а она… мало того, что к хуям всё спалила, так ещё и добавила в омлет порошок. — В смысле, пищевую добавку? — В смысле, стиральный! — Это секретный ингредиент от Пауэр. — Самодовольно встревает в разговор демоница, отрываясь от вылизывания своей тарелки и переключаясь на плошку Денджи. — И вы всё равно это съели? — теперь Аки действительно удивлён.       Он вопросительно вскидывает бровь. Денджи равнодушно пожимает плечами. — А хули нам будет? — Базара ноль.       Аки наконец отрывается от стены и подходит к сковороде на плите поближе. Вонь невыносимая — почти как в туалете после Пауэр. Он осторожно приоткрывает крышку, и к горлу подкатывает первый тошнотный позыв, но Аки мужественно его пересиливает, почти не меняясь в лице. На миссиях бывало и похуже. Кажется, от обугленных стенок ещё можно что-то соскрести… — Пауэр, кстати, оставила порцию для жалкого человечешки, потому что она самая щедрая! — изверг крови склоняет голову набок. Сквозь наигранное высокомерие сочится предвкушение от предстоящего зрелища.       Ни один нормальный человек не выживет после этого хрючева. — М-м. — Аки Хаякава остаётся непроницаем. — Спасибо, я не голодный. А теперь освобождайте котацу — мне нужно поработать.       К счастью, демонята вдоволь наспорились друг с другом, их лимит вредности на ближайшие пять минут исчерпан, и потому они послушно поднимаются с места. — Посуду сам помоешь. Со сковородой. — Безапелляционно бурчит Денджи, относя тарелки в раковину за себя и подругу. — Окей, — будто у Аки вообще мог быть выбор.       Парни едва соприкасаются плечами, в узком пространстве по-другому не разойтись, и обоим становится чуточку легче — насытившаяся алая нить притухает, чтобы разгореться по новой позже. Денджи слабовольно замирает рядом, буквально на пару мгновений, не дольше. И Аки замирает тоже. А вместе с ними — весь мир.       Пауэр принимается активно искать Мяукалку по квартире, и Аки с кухни любезно подсказывает, где видел кошку в последний раз. Сдаёт четырёхлапую хулиганку с потрохами — точно не в отместку за испорченные тапки. Только если совсем чуть-чуть… справедливая месть.       Нельзя же быть совсем идеальным.       Затем Хаякава распахивает все доступные окна в попытке выветрить въедливый запах гари, и потихоньку перетаскивает бумаги в гостиную. Тяжесть пакетов неприятно тянет мышцы рук. Да, давно он не разминался в бою… большую часть опасной работы с извергами и демонами — теперь поручают другим извергам и демонам. Якобы разумным. Эх, видела бы Макима-сан этих балбесов дома…

***

      Время за работой то тянется, словно резина, то пролетает мимо, как беззаботное детство. На часах не то что давно перевалило за полночь — стрелка уверенно движется к двум. И есть Аки почему-то не хочет, зато хочет уже умереть от переутомления, но потерять жизнь над дурацкими бумагами, будучи охотником — звучит не круто.       Если бы Аки мог выбрать действительно достойную смерть, он бы погиб с Огнестрелом в бою: без страха и сожалений, с катаной наперевес, гневным блеском в чёрных зрачках и предсмертным пафосным кличем. Хотя лучше будет, конечно, выиграть эту битву, чтобы спокойно вернуться домой. И продолжить жить ради…       Иероглифы на листах откровенно троятся в слипающихся глазах. Аки задумчиво чешет лоб ручкой, честно пытается не отвлекаться, настроиться и вернуться на «рабочую» волну, но он так устал, а стопка с неразобранными бумагами тает слишком медленно. Работа откровенно не спорится. Конца и края волоките не видно. Скорее всего, Аки снова уснёт и ни черта не успеет к утру. Увольнение неизбежно…       Боковым зрением он замечает появившегося в коридоре Денджи. Его светлая лохматая шевелюра отвлекает от персонального ада. Денджи как обычно — в растянутой пижамной кофте и с подушкой в руках, неизменно кочующей в комнату Аки. Последний следит за ним исподлобья, будто ему не интересно на самом деле. Делает вид, что дофига занят. Офисная привычка.       Денджи по-хозяйски раздвигает татами, закидывает ношу на широкую нетронутую заправленную кровать, и только потом, с очаровательным недоумением и трогательной строгостью на лице, поворачивается в сторону Аки. — Спать сегодня не планируешь что ли? — в голосе опять то ли претензия, то ли упрёк с порога.       Иногда Денджи совершенно не справляется с эмоциями, неправильно проявляет чувства. — Если заботишься, выбирай интонацию проще. — Мне вообще-то наплевать. — Закрывается подросток. Надувается, хохлится как воробей и неумело цепляет маску безразличия. — Воспитатель хренов.       Неужели Аки выглядит так же, когда пытается казаться равнодушным? Цирк, да и только. Надо быть чуточку проще… — Пока не знаю. — Смягчается Хаякава. — Наверное, можешь меня не ждать.       Он уже собирается вернуться к работе, когда собеседник подходит к котацу. — У тебя ручка на лбу, ты в курсе?       Денджи демонстративно показывает на собственный лоб, и Аки раздосадовано кряхтит в ответ, лижет большой палец и потирает им место, которое недавно чесал. Нарушитель акиного спокойствия стоит над душой ещё некоторое время, а потом, без лишних слов, вдруг пристраивается за спиной Хаякавы — вплотную. — Что это?       Тёплое дыхание интимно пробегается по загривку. Зато сам Аки дышать забывает, у него на секунду замирает сердце, и поджимаются губы. Алая нить полыхает, выдавая обоих. — У меня нет времени отвлекаться. — Что это? — упрямо повторяет Денджи. — Прочитай. — Ха-ха, как смешно. — Едкий сарказм из него так и сочится.       Справедливо.       В следующую секунду плоский подбородок незатейливо ложится на плечо Аки. Он окончательно цепенеет: боится шелохнуться и спугнуть. Денджи смотрит на бумаги настойчиво, хмуро и сосредоточенно вглядывается в непокорные иероглифы, будто если сконцентрироваться на максимум и напрячься — это внезапно научит его читать. Аки осторожно поворачивает голову. Жёсткие локоны щекочут левый висок. У Денджи симпатичный профиль — первое и последнее, что приходит на ум. Аки прикрывает глаза, плавно подаётся вперёд и слабовольно утыкается носом в подставленную щёку.       Денджи смешливо фыркает, но не отстраняется. Продолжает прижиматься к партнёру и глупо шевелить губами, как рыба, беззвучно читая (угадывая) знакомые символы.       Аки втягивает чужой запах полной грудью. Почему-то кажется, что в жизни ничем лучшим он не дышал. Даже воздуха не надо, просто дайте Денджи на подольше. Побольше.       Чтобы вместе — отсюда и до конца. — Я так устал. — Не ты один.       Ну да, стоило ли ждать сочувствия от недодемона с двигателем вместо сердца? Потяни за стартер порезче, и доделывать работу не придётся. Вообще. Никогда.       Аки хмыкает в мягкую кожу собственным суицидальным мыслям. Просто последствия от переработки, ничего серьёзного. С такими сталкивался каждый.       Кончик носа неприятно колет жиденькая подростковая щетина. Неравномерная и несуразная, всё по «лучшим» канонам пубертата. В такие моменты говоришь про себя «спасибо, что позади». А Денджи, видимо, забыл побриться. Аки всё же собирает волю в кулак и слегка отстраняется. — Почему не спишь тогда? — Не спится.       «Без тебя» повисает где-то между ними. — Надо постараться, — вкрадчиво увещевает Аки, — а то завтра носом будешь клевать, как я.       Денджи неожиданно соглашается: — Да, ты прав.       Но уходить всё равно не спешит, и подбородок с плеча не убирает. Хаякава окончательно отклоняется назад, всем весом преспокойно наваливаясь на чужую тушу. Денджи хоть бы хны. Недвижимый и крепкий, как скала, только приятней на ощупь. Он опускает руки на живот партнёра, без претензии на что-то большее — просто обоим так удобнее.       Тишина, теплота и спокойствие обволакивают Аки до кончика вздёрнутого хвоста. Комфортно… он чувствует, как проваливается в сон, но почти не противится этому. Его ловят на горячем. — Эй, да ты ведь засыпаешь. — Ага. — Аки красноречиво зевает. — Давай, работу свою дорабатывай, заебал.       Денджи безжалостно тормошит Хаякаву под его недовольное ворчание. А потом усаживает, как куклу, поднимается на ноги и безапелляционно удаляется в комнату Аки, прикрыв татами.       Правильно говорят, отоспаться можно разве что на том свете. Впрочем, короткий перерыв идёт Хаякаве на пользу — иероглифы перестают троиться в глазах.

***

      До будильника остаётся пара часов, когда Аки откладывает в готовую стопку последний листок. В нём не осталось ничего человечного. В Аки, разумеется. В листке человечного и в помине не было. Тело затекло от сидячего положения и ноет. После двадцати вообще всё ноет попеременно.       Есть ли смысл ложиться спать? Вопрос философский.       Аки умывается в ванной, стаскивает резинку с волос и измождённо потирает пульсирующие виски. Надо было додуматься расплестись пораньше — меньше раскалывалась бы голова сейчас. На отражение в зеркале тошно смотреть. В нём нет человека. Только бесформенное нечто с сальными патлами, мешками под глазами до колен да призрачными надеждами и нереалистичными мечтами.       В комнату Аки заходит как зомби. Денджи сладко спит, подмяв одеяло под себя. И говорит во сне. С ним такое периодически случается: чаще всего монологи нечленораздельные, и смысл улавливается слабо. Аки ложится в кровать не раздеваясь, с праздным интересом вслушивается в бубнёж. Именно в этот момент Денджи, конечно же, замолкает. Но, кажется, там было что-то про Макиму-сан. Как обычно. База.       Решив, что сегодня ему точно нечего терять, Аки в расстроенных чувствах поворачивается к соседу по ложе и заключает его в щадящие объятия. Вновь ныряет в родной до боли за рёбрами запах, и больше ему ничего от собачей жизни не надо. Пускай Денджи разворчится и оттолкнёт, пускай проснётся, пошлёт нахуй пускай…       Денджи неопределённо всхрапывает. И вдруг выдаёт: — Чё это ты меня обнимаешь?       Спит или не спит? Пока не очень понятно. — А что, нельзя? — Аки улыбается ему в лопатки. — Я те нравлюсь что ли?       Вопрос застаёт врасплох. Аки даже приподнимается на локтях, чтобы заглянуть в расслабленное лицо собеседника и убедиться, что тот на самом деле не спит. Но нет, Денджи действительно спит. Бывают же выкрутасы у подсознания… — А ты хочешь услышать признание? — От тебя — да.       Аки правда старается относиться к разговору просто как к шутке — серьёзно со спящим в любом случае нельзя. Но сердце заходится в бешенном ритме, и ладони предательски потеют от волнения. Слишком уж реалистичный симулятор признания. В голову приходит запоздалая мысль, что во сне Аки Хаякаву просто могут с кем-то путать. Не сложно догадаться, с кем именно. — Как меня зовут?       Чёрт, не нужно было задавать этот дурацкий вопрос. Не нужно было продолжать говорить вообще!       Денджи неопределённо сопит, не отвечает.       Нет, сердце Аки не разобьётся, если он назовёт другое имя. Аки поебать. Наплевать. Всё равно. По боку. Нет ему никакого дела.       Сердечная мышца не дрогнет, не лопнет. Это всё, по сути, такая глупость… всего лишь игра воображения.       От неразделённой любви люди ведь не умирают? — Аки… — наконец шепчет Денджи, — …мудак-Хаякава.       И Аки выдыхает с таким облегчением, будто вся тяжесть мира тотчас упала с плеч. Атлант на свободе. — Да, ты мне нравишься. — Хаякава отчего-то жмурится до кругов на обратной стороне век. — Сильно-сильно. — Хы-ы-ы, я знал. — Денджи самодовольно лыбится до клыков, выглядывающих наружу. — Мне нравятся люди… которым я нравлюсь. — Я знаю, Денджи.       И от бесконечного круговорота разрозненных мыслей Аки не смыкает глаза до утра, но это совсем не плохо. Незначительная мелочь по сравнению с эмоциональной бурей под кожей и весной на душе.       В мире вообще всё кажется уже не таким значительным, когда Аки Хаякаве, по сути, важны только две вещи. И обе сейчас у него есть.       Первая — Денджи. Вторая — он до сих пор рядом.