Broken Mosaic

- Иди ко мне… Ему даже не пришлось шевелиться – Альфред подтянулся к нему сам, забрасывая на него ногу, покрывая поцелуями его лицо и шею. Иван смеялся – ему было щекотно, ему было приятно, ему было… …ему было так хорошо, что покрытое шрамами сердце светилось и дрожало от счастья. На дворе стояло лето восемьдесят восьмого года, но вот уже несколько лет казалось, что на дворе весна, даже когда улицы и площади городов украшали сугробы. Ветер перемен, такой внезапный, такой неотвратимый, снёс покрытые пылью лозунги о противоборстве двух систем, о единственно верном пути строительства коммунизма, о загнивающем западе – словно свежий воздух ворвался в душную (он даже не осознавал эту духоту) комнату, пробудил его ото сна. Всё бурлило и менялось, не всегда открываясь с лучшей стороны – неприглядные стороны его от головы до пят зацензуренной советской жизни вылезли наружу, о них говорили громко, гласно – но он чувствовал, что стоит на пути чего-то нового, чего-то… такого светлого, и… Альфред целовал его, тягуче и с придыханием, вымещая всю нежность, всю десятилетиями запертую любовь. Теперь они встречались часто, делегации обсуждали совместные вопросы чуть ли не каждые два месяца – Альфред зачастил к нему. В свободное время они исхаживали улицы столицы, целуясь в закутках и укромных местах – ему тихо вздыхали в ухо, шептали слова, от которых теплая дрожь пробегала по сердцу – и Иван не помнил, когда испытывал такое… такое облегчение. Сегодня их прогулка закончилась вальсом на набережной излучины Москвы-реки – зачем им музыка, если душа пела и так? – после чего они, взявшись за руки, словно какие-нибудь школьники, бросились к Ивану в квартиру – где Альфреду уже ничто не мешало затопить его в потоках ласки, окутать пьянящим ароматом из слов – Иван подставлялся под теплые ладони и губы, не в силах понять, как он мог жить без этого раньше. - Роскошный мой, любимый… Они лежали на смятых простынях, мокрые от пота. Альфред не хотел отстраняться от него ни на сантиметр оголенной кожи, даже после того, как только что был ближе некуда, после того как был внутри него, прильнув, водя руками по груди и плечам. Иван выгнулся навстречу поцелуям, выдыхая, запуская ладонь в светлые волосы – свет лампы в абажуре превращал их в червонное золото – не столько направляя, сколько сминая пряди между пальцами; он так любил эти волосы, это лицо, эту улыбку, это… …Этого человека – эту истину он принял в душе намного раньше, чем решился озвучить, даже себе. - Я так… я так по тебе соскучился. - Мы же виделись ещё вчера, глупыш, - он вернул ласку, опустив поцелуй за ухом, – Альфред всегда вздрагивал, когда его касались там. – С чего вдруг провалы в памяти? Подколка вышла совсем беззлобной, доброй – стоило шуму в его голове замолкнуть, он не мог найти в себе и крупицы гнева и неприязни, которыми его пичкали без малого сорок лет – как показала реальность, без особого успеха. Его любимый смотрел на него серьезными голубыми глазами, словно чем-то подернутыми, опустил лоб к его лбу, проводил пальцами по виску, губам и скулам – Иван не двигался, впитывая каждое движение таких родных сердцу ладоней. - Я имел в виду… Что теперь я чувствую, будто ты наконец… снова со мной. Да, мы были вместе всё это время. Но сейчас ты как будто вернулся откуда-то издалека, и я… Я так счастлив. Тепло – снаружи, а теперь и внутри. Иван не помнил, когда в последний раз позволял себе надеяться. Всякий намёк на хэппи-энд в его жизни оборачивался либо ещё большей драмой, либо фарсом, надежно взращивая уже пустивший корни в его душе цинизм. Надежда – то, без чего Альфред не мог представить своей жизни, для него была непозволительной роскошью. Он не мог позволить ей проникнуть в его душу, не мог допустить, чтобы несбывшиеся мечты вновь врезались в его сердце ледяными осколками, ожесточая его, отгораживая от всех новых устремлений. Но сейчас, когда его ласкали и целовали, когда теплое тело лежало на нём, согревая измученную душу, затапливая новыми волнами любви, в голове всё плыло от счастья, и хотелось раскрыться до конца, отвечать так, как он чувствовал, без остатка, сейчас Ивану хотелось верить… …Что всё это теперь навсегда.