Чайники и украшения

— ...Ягоды в супе? Смягчите горечь боли капелькой сладости? Невозможно, просто невозможно! Первое, что делает Ху Тао после выздоровления, – наносит визит в дом Сяо и готовит для него сюрприз. Как он предупреждал несколько дней назад, она нигде не может его найти по прибытии в его обитель. Что оставляет ей достаточно места, чтобы скакать и танцевать вокруг его дома, чтобы подготовить ему удобное место для ночлега: одеяла на диване, блюдо варится в кастрюле и свечи в ванной, если ему понадобится помыться перед сном. По ее мнению, утешительнее сцены, к которой можно вернуться домой, не найти, но в поисках более мудрой перспективы она обратилась к доверенному лицу, которое обладает знаниями, охватывающими тысячелетия и за их пределы. Она до сих пор очень отчетливо помнит его слова: слушая ее, он налил себе чашку дымящегося чая. — Ты хочешь угодить Сяо? — Звучит так безлично, когда ты так говоришь! Не угодить, а утешить! — Ху Тао барабанит ногтями по чашке с чаем. — Сяо не возвращался пару дней, так что держу пари, он супер-пупер занят. Что может быть лучше вкусного блюда, когда он вернется? — Зависит от обстоятельств. Полагаю, вы приготовите что-то… обычное? — Придется. Когда он измотан, он не так открыт к экспериментам. Он еще более сварливый, чем обычно, когда устает. Или немного более ласков, чем обычно, но она не могла такое сказать. Хмыканье, который она получает в ответ, носит созерцательный характер. — Понимаю. Полагаю, вы, должно быть, довольно много узнали о Защитнике Якса за время вашего пребывания с ним. — Что ты имеешь в виду? — моргнув, уточняет она. — Адепт Сяо довольно много рассказал о вашем маленьком, эм, проекте. — Ох. Она совсем забыла. — Я не ожидал, что вы двое будете вовлечены в такое личное дело. Могу я спросить, как это произошло? — Боже-боже, это священный секрет! Ты не можешь повсюду совать нос в дела своего босса и Адепта, но! Поскольку ты спрашиваешь, я могу сделать исключение. — Ху Тао хихикает и пожимает плечами, ответ давно готов. — Он попросил моей помощи, и я ее оказала. Ничего больше. Ответ прост, немного скучноват. Не полная правда, но все равно правда. Чжун Ли не выглядит убежденным. — Как любопытно. Понимаю. Полагаю, дом уже обставлен мебелью. — Так и есть! И там прекрасно, поверь мне. У этого парня вкус лучше, чем я ожидала. — Хм. Значит, вы верите, что он вернется туда, когда закончит миссию? Рефлекторный ответ Ху Тао – сказать «да», но выражение глаз Чжун Ли мешает ей его произнести. Многие вещи с постоялого двора «Ваншу» перекочевали в его маленький чайник-дом, но там все еще есть кровать, и это место привычнее для Сяо, возможно, даже больше, чем его обитель. Она не ждет, что он сразу назовет это место своим домом, но пойдет ли он в пустой номер на верхнем этаже гостиницы вместо интимности своей обители? Понимает ли он значение слова «дом»? Она еще не спрашивала. Возможно, ей следовало бы. — Чайник все еще на постоялом дворе «Ваншу». Если он не там, я просто выйду и поднимусь наверх. — Немного беспокойно она делает глоток чая. — И если его больше нигде не будет, я приготовлю для него гроб, верно? Высказывал ли он тебе какие-либо пожелания по поводу похорон? Мы можем купить ему красивую урну, если ему захочется потратиться. Подарить ему что-нибудь меньшее, чем шикарное, было бы довольно… непреставительно. Она хихикает самой себе. Чжун Ли вздыхает со спокойной улыбкой. — Он не говорил, но я совершенно уверен, что он переживет эту ночь. — Он поворачивает голову к окну ритуального бюро. — Скажите, директор, что вы имели в виду под тем, чтобы утешить Сяо? — Честно говоря, у меня не так много идей – я думала о еде, одеялах, ванне, что обычно и становится утешением для смертных. Как думаешь, могло бы существовать руководство, ориентированное на Адептов в таких вопросах? — Она усмехается. — Ты видишь воду внутри камней и семена в чили. Держу пари, об этом ты тоже знаешь! — Возможно, вам повезло. Дайте мне минутку. — Смех Чжун Ли нежен. К большому ее любопытству, он встает. Минуту спустя ее консультант возвращается с толстым томом, с которого он смахивает пыль сильным дуновением. Обложка такая красивая, что она задается вопросом, во сколько ему обошлось эта книга. Она выглядит важной. — Откуда ты ее взял? — рождается в ее голове более уместный вопрос. — Мой друг нашел ее для меня в Академии некоторое время назад. Он подумал, что она принесет мне больше пользы, чем ему. — Неудивительно, учитывая все обстоятельства. — Все ответы, которые вы ищете, могут быть скрыты на этих страницах. Ху Тао пролистывает несколько страниц. Пара из них оторвалась от корешка, но она не боится, что они отвалятся. Она беспокоится кое о чем другом. — Все ли тексты применимы ко всем Яксам? — Да. Таковы были методы прошлого. Многих ингредиентов, указанных в рецепте, скорее всего, больше нет в Ли Юэ, но это не важно. — Ху Тао ожидала, что они будут важны – не каждый день Чжун Ли отмахивается от важности надлежащей процедуры. — Однако имейте в виду, что этот том столь же значим, сколь и стар. Времена изменились. — Из-за ингредиентов? — И из-за самого Якса. — Чжун Ли бросает взгляд на книгу. Его тело может находиться в настоящем, но его глаза выражают чуждое чувство дистанции. — Возможно, вам следует поразмыслить над этим, директор. Этот парень всегда говорит загадками, но в конце концов она взяла книгу с собой в дом Сяо. Готовя и напевая себе под нос, Ху Тао просматривает книгу. Перед ней великолепный том с зазубренными краями и золотым ободком, с выгравированным на обложке «Скрытые чудеса и фольклор Ли Юэ». После того, как она села читать, она также просмотрела оторвавшиеся пожелтевшие листы, выглядывающие из-под закрытых страниц тома. «Ода духу ветра» – так называется документ. «Ода глупости упрямства» – лучшее название по ее скромному мнению. Ху Тао бросает ягоды в суп, не обращая внимания на тут же проявившийся кисловатый привкус, который распространяется в ее ранее вкусном бульоне. Она сжимает свою переносицу. — Сяо он точно не понравится… даже Сян Лин не стала бы готовить такое. Айя, суп должен сработать. Возможно, у него есть какие-то духовные свойства, о которых она не знает – в конце концов, она взяла ягоды у ближайшей статуи семи Архонтов. Если он поможет найти какое-нибудь священное средство, способное излечить Якса от горестей, она будет считать это победой. Что дальше, что дальше… Просматривая ужасно пресные и совершенно непостижимые рецепты в книге, она находит раздел, посвященный песнопениям. Текст написан на языке, который она не понимает либо из-за почерка автора, либо из-за возраста песни, но в нем говорится, что песнь предназначена для того, чтобы успокоить кармический долг Якса. Как? Она не уверена, но книга пришла из Сумеру. Они, видимо, знают что-то, чего не знает она. Независимо от того, как сильно она пытается разобраться в текстах и надписях, ничего не получается. Она хмыкает: — Возможно, я могла бы спеть Хилиаду?.. Я могла бы спеть о миндальным тофу или... Невозможно. Он может обидеться. Она также могла бы сымпровизировать что-нибудь о весеннем свете и летних ветрах. Такие песни ведь должны успокаивать и сопровождаться вкусной едой? Так лучше. Она сможет вселить в него немного спокойствия. Ах, ей также следует приготовить хотя бы немного миндального тофу. Положив книгу на стойку плиты, она ставит кастрюлю поближе к огню и наливает в нее молоко вместе с сахаром и щепоткой лимонной цедры, только потому что Сяо упомянул, что кислинка не так уж плоха на вкус – просто придавать кислинку всему вкусу было ошибкой. В тот день Ху Тао усвоила свой урок. Странный шум сбивает с темпа. Ху Тао смотрит в окно. На небе собрались тучи, темные и давящие, и она слышит, как завывает ветер за приоткрытыми окнами его дома. Ее хватка на ложке, помешивающей в кастрюле, усиливается. Сяо не заходил в ритуальное бюро уже пару дней, и, судя по тому, в каком состоянии она нашла его обитель, он не прятался и здесь; поля, за которыми она ухаживала, тоже оказались немного влажными, когда она пришла. Ху Тао предположила бы, что он поливал их, если бы на остальной местности не было бы грязи. Его миссия, должно быть, довольно серьезная, хах? Воздух снаружи странно напряженный. Все прибрано, но тишина выводит ее из себя. С течением времени небо становится темнее. Не видно даже проблеска этого прекрасного, нежного солнца, закручивающегося спиралью в облаках. — Лучше тебе быть в порядке, — говорит она кипящему молоку, как будто это поможет. Ее брови хмурятся. — Или же, я буду… Снаружи раздается громкий треск. Когда она снова выглядывает наружу, на лице Ху Тао мелькает беспокойство. — ...Дождь? За бурей следует раскат грома и вспышка молнии. Главные двери дома с грохотом распахиваются. Когда она поворачивается к главному входу, у Ху Тао на кончике языка уже готово приветствие, но все слова замирают в груди, как только Сяо, оступаясь, входит внутрь с копьем в руке. Его копье вонзается в пол, и его огромная тень нависает над всем домом. Его яркие под блестящей маской глаза сверкают так, что она останавливается как вкопанная. Его колени дрожат, спина сгорблена, и он… он… Ложка выпадает у нее из рук и со звоном падает на пол. Огни мерцают над головой. Знакомый темный туман следует за ним внутрь, заставляя Ху Тао сделать нерешительный шаг назад. Беспокойство обволакивает ее язык, и его имя слетает с губ: —...Сяо? Якса вскидывает голову вверх. Кровь непрерывно капает с его челюсти на пол. Его голос хриплый, глухой, невозмутимый. — Почему ты... Якса издает вопль, который эхом отдается в ее груди, и он падает на колено на пол. Его кармический долг распространяется по всему дому, ползая по стенам, как виноградные лозы. Карма приглушает свет, придает дереву бледный оттенок, лишенный блеска. Стиснув зубы, Ху Тао медленно делает шаг к нему, игнорируя укол кармического долга, коснувшегося ее лодыжек, словно дразнящее проклятие. — Сяо? Что случилось с… — Держись подальше! Его могучий рев заставляет ее застыть на месте. Сяо пытается встать, но попытка пошевелиться заканчивается кашлем, который звучит тревожаще влажно. Хватка на копье крепчает. Он наклоняется вперед, хватаясь рукой за пол и кашляя от боли. Ее сердце стучит в ушах, а руки Ху Тао сжимаются в кулаки. Подумать только, он сказал ей держаться подальше в такое время!.. Игнорируя его предупреждение, Ху Тао бежит через комнату, через густеющий туман, обволакивающий пол, и в его сторону. Сяо пытается кричать на нее, возможно, снова называя безрассудной, что заканчивается очередной волной дрожи, которая превращается в стоны, болезненный беспорядок. Ху Тао опускается на колени рядом с ним, пытаясь осмотреть раны. Красное проступает сквозь его рубашку маленькими пятнами, и от одного вида скручивает живот. Кровь сочится из пореза на его щеке и еще одного на челюсти. Она никогда не видела его таким страдающим, таким раненым – не таким. — Сяо… Алатус. Посмотри на меня. — Ее голос дрожит. Когда он не отвечает, она пытается встретиться с ним взглядом сквозь маску. — Кто сделал это с тобой? — Это... это не твое дело, — отвечает Якса. Глубокая дрожь сотрясает его тело и заставляет его хватать ртом воздух, цепляясь за грудь. — Держись подальше, уходи, пока я… пока ты!.. Его древко исчезает. Его тело с грохотом падает на пол, слабый шепот древнего языка пронизывает воздух вокруг них. Частицы оскверненного Анемо витают вокруг него, просачиваясь сквозь раны, как пепел, и как только она предпринимает попытку прикоснуться к его телу, чтобы полностью оценить его раны, ее рука горит. Она инстинктивно отпрянывает, прижимая к себе запястье. Сяо замечает ее реакцию с тихим рычанием, наблюдая за ней сквозь маску; она не уверена, имеет ли он в виду опасность или беспокойство, но для нее это не имеет значения. Не сейчас. Несмотря на боль и онемение, Ху Тао, морщась, хватает его за плечо, пытаясь заставить заговорить. — Позволь мне помочь тебе, не упрямься! — Мне не нужна твоя помощь, — шипит он, не слишком отличаясь от гадюки с ядовитыми, но тупыми клыками. — Я тысячелетиями прохожу через это, и такая смертная, как ты, не сможет... — Он опускает голову, почти касаясь пола. Он сжимает рукой свои волосы в кулак, и, несмотря на маску, закрывающую рот, она слышит страдание в его голосе. — Уходи! Тебе не подобает быть здесь, уходи сейчас же! Ху Тао ушла бы, если бы не острый привкус его крови и гниения, окутавший его дом. Перед ней не тот Сяо, которого она любит, и сейчас не та ситуация, с которой столкнулся бы любой старый Адепт. Все совсем иначе, сразу понимает Ху Тао. Она не в первый раз сталкивается с его кармой, но впервые он так яростно и свирепо приказывает ей уйти, будто она крыса, пробравшаяся туда, где ей не место. Он никогда не говорил с такой желчью, с таким уровнем угрозы, и она никогда раньше не видела столько накопленного кармического долга. В том, как он говорит, ощущается предполагаемое «иначе» – что сейчас беспокоит ее больше всего. Однако на этот раз «иначе» относится не только к ней. Все плохо. Очень плохо. Сейчас все… Все… Ху Тао не позволяет своим мыслям идти дальше и решает быть полезной. Его карма расползается по стенам дома, из-за чего становится трудно дышать. Одно карма причиняет боль, глубоко укоренившуюся и вонзающуюся, как шипы, в ее горло, но ее настойчивость так легко не ослабнет. Если он не позволяет ей унять боль, тогда единственный способ избавиться от зла – превратить его в пепел. Ху Тао встает и бросается прочь. В ту секунду, когда он тянется к ней и его рука встречает воздух с болезненным всхлипом, она почти рассыпается от сожаления, но набирается решимости и быстро приступает к работе. Она отодвигает всю мебель от центра комнаты: диваны по бокам главной комнаты вместе с маленьким аккуратным столиком, за котором они обедали несколько дней назад. Их обеденный стол ручной работы она отодвигает в угол вместе со стульями, и, когда Сяо кричит, ваза на столе наклоняется и грозиться упасть. Легкая дрожь, проклинающая фундамент этого дома, заставляет ее нервничать больше, чем она готова признать. Убрав с дороги всю мебель, она бросается обратно к нему. Вздрогнув и ахнув, Ху Тао прижимается к нему всем телом, обнимая одной рукой за талию, а другой перекидывая его руку через плечо. Она медленно тащит их к центру дома. Его кармический долг окутывает ее ноги, болезненно колит. Ее руки болят, кончики пальцев покалывает, а все тело словно налито свинцом. Металлический привкус покрывает небо рта. Окна беспокойно дребезжат под натиском бури снаружи. Ху Тао тяжело дышит. — Ты должна уйти, — хрипит Сяо. — Я никуда не пойду, — отвечает она быстрее ветра. — Тебе придется вышвырнуть меня вон и похоронить потом. — Ты должна уйти! Не будь идиоткой! — В его голосе больше разочарования, чем гнева – больше причин для нее остаться, потому что она не дура и не может оставить его вот так. — Если ты останешься здесь еще немного, мой кармический долг поглотит тебя и твою душу, и я… я не могу… Над ними раздается пугающе громкий скрип. Пыль просачивается в помещение с крыши. Лампы и свечи внутри дома мигают, погружая дом в темноту, прежде чем снова зажечься. Сяо падает на колени с задыхающимся криком, который заставляет ее сжать руки в кулаки. Она стискивает зубы и, пошатываясь, тащит их в центр комнаты. Ху Тао каждый день работает с огнем и злыми духами. Эта боль не запятнает ее душу и не поколеблет ее волю. Как можно мягче она оставляет его на полу. Тревожно, что он не двигается с места, только перекатывается на бок, чтобы забиться в конвульсиях и посмотреть на нее сквозь эту ужасную, непроницаемую маску. — Тебе нужно уйди, — еще раз говорит Сяо. — Ты не можешь быть здесь. Пожалуйста. — Я не уйду. — Ты должна, — повторяет он. Его голос искажен жутким, ужасным слоем боли. — Я терпел это в одиночку на протяжении тысячелетий. Я выживу, Ху Тао. Уходи, пожалуйста. Она знает, что он привычно говорит так. Сяо, должно быть, привык к такому; пятна крови, травмы – но она тоже. Тот, кто замечает тела в дикой природе, может увидеть следы смерти на живом человеке, и Сяо выглядит в шаге от очень, очень опасной границы, с которой он, возможно, никогда не вернется. И все же Сяо больше боится, что его карма запятнает ее. Говорит ей уйти, говорит ей убежать, и ей больно слышать такие слова. Ей трудно понять его. Он говорил так же однажды давным-давно, корчась в постели в далекой стране. Возможно, в тот раз она думала, что ее прикосновение может успокоить его раны и приглушить боль, но на этот раз все совсем по-другому. Она знает, что эту гнойную боль ей не вылечить одними словами. Однако справится ли огонь с этой задачей – уже другая история. Ху Тао сжимает кулаки. Какая же наглость со стороны этого человека предложить ей оставить его на произвол судьбы!.. — Прекрати говорить мне уйти! — вспыхивает гнев в ее груди. — Очищение твоей кармы – часть моих обязанностей как директора ритуального бюро. Я не оставлю тебя здесь. — Ху Тао посвящает ему неистовую мольбу о его вере. — Доверься мне. Пожалуйста, Алатус. Окутанный туманом, Сяо немного притихает. Его дыхание прерывается вместе со спазмами, и, если у него есть ответ, у Ху Тао нет времени его выслушивать. Она отворачивается от него. — Пожалуйста... — Ее плечи вздрагивают от шепота. Туман на секунду рассеивается. — Помоги мне. Ху Тао бежит. Она решительно хватает нож и миску с его плиты и уверенно, быстро разрезает свою ладонь. Из раны постоянно течет кровь, скапливаясь на дне чаши. Ни вид, ни запах ничего не делают с ее притупленными чувствами, и на этот раз она благодарит его кармический долг за то, что облегчил ей эту часть. Когда Ху Тао поворачивается обратно к Сяо, ее хватка на ноже усиливается. Куда же он попал, что оказался в таком состоянии? Было ли то логово демонов или, возможно, скверна Бездны, утащившая его вниз своими когтями? Что с ним случилось? Ху Тао опускает пальцы в миску. Знакомая энергия Пиро пульсирует в ее венах от знакомого процесса. Она передвигается вокруг Сяо, рисуя своей кровью знакомый символ цветка, которому научил ее дедушка, когда они впервые столкнулись с беднягой, мучимым демоном. Дерево намного грубее гладких камней Ли Юэ, и воздух вокруг нее угрожает задушить ее. Тогда времена были проще. Когда мужчину наконец освободили, он просто сказал «спасибо» и ушел, склонив голову. Сяо, однако, никогда не освободится от этого. Но увидеть улыбку облегчения на его лице, когда наступит рассвет, всегда будет достаточно. Ху Тао резко втягивает воздух. В комнате становится достаточно темно, чтобы у нее заболели кости от укола злобы. Удушающе. Сяо царапает землю и трясется. Она загоняет рыдания в самую глубину своего существа, смаргивая слезы. Ху Тао смотрит на свою руку. Кровь, чтобы погасить огонь, сказал однажды дедушка, и огонь, чтобы загнать в ловушку тьму, терзающую наши земли. Она призывает посох. Ху Тао стоит перед своим возлюбленным Якса, мучение и боль запечатлены в каждой линии его тела. Его Глаз Бога мерцает. Его крики становятся влажными, и вместо крика острой боли и мучений она слышит еще одну тихую мольбу о помощи. Ее желудок опускается, а сердце следует за ним к полу. Ее дыхание прерывается, когда она поднимает свой посох. Пусть пламя судьбы сожжет его горести дотла. — Мне жаль, Сяо, — Ху Тао сжимает челюсть и скрежещет зубами. — Держись крепче! Она вонзает свой посох в пол с ослепительным взрывом элементальной энергии. Дикий огонь начинает распространяться по комнате, устремляясь к символу, подобно торнадо из горящих бабочек и шума. Якса мечется в лучах света, царапая свою кожу. Темный туман смешивается с яркостью ее бабочек, пытаясь спастись от ее огня, в то время как его кармический долг испаряется под пронзительные вопли ужаса Сяо. Дрожащий всхлип сотрясает ее тело, она изо всех сил сжимает свой посох и закрывает глаза, чтобы держаться стойко. Смесь голосов и чудовищных звуков ревет под бушующим огнем. Ее колени дрожат. Ху Тао прикусывает язык. Сяо колотит кулаками по полу, ругаясь в огненный вихрь. Огни в доме болтаются и раскачиваются, дом трясется у них под ногами, над головами. Окно у входа разлетается на куски. Его книжная полка опрокидывается вперед и с громким стуком падает вниз. Ху Тао упорствует, и, используя последние остатки своей энергии, она кричит в огонь: — Оставь хозяина, обратись в прах и возвращайся туда, откуда пришел! Огонь ревет и пожирает дом, вылизывая темноту во всех уголках, до которых может дотянуться. Фигура Сяо становится зыбкой тенью в свете, и с громким свистом и воплем Якса последний взрыв Пиро накрывает его тело и карму. Огонь исчезает. Вокруг них воцаряется тишина. Ху Тао падает на колени. Ее зрение искажается, дом же, последний раз встрепенувшись, успокаивается. С тишиной, воцарившейся в комнате, ее беспокойство тоже начинает утихать – но оно усиливается тревогой, когда на полу она замечает кашляющую с низко опущенной головой фигуру Сяо на коленях. Она ползет к нему на помощь, опускаясь на колени прямо перед ним. Туман исчез, и, когда она касается его спины, ее не обжигает. — Сяо. Он не отвечает. Сяо держит голову опущенной. Его спина дрожит под ее ладонью, когда она проводит там круговыми движениями. — Алатус, — с нежностью в голосе зовет она. Имя возвращает некоторое напряжение в его тело; не от боли, а от осознания. За жестом следует тихий звук, и Ху Тао медленно отстраняется от него, чтобы взглянуть на травмы, посмотреть, не оставил ли ритуал ожогов или ран. На мгновение Ху Тао пристально смотрит в глаза маски. Сияние больше не такое яркое. Постепенно маска начинает исчезать. Как только маска снята, на свету показывается дрожащий янтарь, скрытый под ней, дорожки от слез, бегущие по щекам вплоть до челюсти. Его глаза расфокусированно смотрят на ее ключицу. Ее горло сжимается. Современные люди знают Сяо как Охотника на демонов, легендарного спасителя, который скрывается в тени и стирает тьму, которая следует за Ли Юэ по пятам. В легендах он непобедим; в памяти Ли Юэ он призрак; для людей, которых он спас, – герой. Но сейчас он выглядит таким... побежденным. Уставшим. Потерянным. На мгновение в истории, он выглядит не более, чем смертным, сорвавшим свой легендарный плащ из-за боли, которая сопровождала его шаги тысячелетия – грубое, неизбежное испытание, которое, наконец, настигло его сегодня вечером. Не зная, что еще сделать, она медленно подносит руки к его щекам. Ее большие пальцы беспокойно обводят отметины на них, как будто она способна вытереть его слезы. Его янтарные радужки мерцают перед ней. — Еще больно? — Он качает головой. Тонкая улыбка искривляет ее рот. — Хорошо. Ты выглядишь уставшим. — Я... да, — произносит Сяо почти как признание. Наконец-то он звучит, как обычно. Его руки свисают по обе стороны от тела. — Я устал. — Айя, мне все еще нужно взглянуть на твои травмы. — Облегчение от того, что она слышит, как он говорит, захлестывает ее. — Они могут стать действительно неприятными, и последнее, что нужно – ампутировать руку или что-то в этом роде. Щепотка крови, если понимаешь, к чему я клоню. — Он ничего не говорит в ответ, но она и не возражает. — Возможно, тебе нужно принять душ, и – о, я приготовила тебе ужин! Мне придется переделать большую часть, но... Ху Тао замолкает. Его лоб мягко опускается на ее ключицы и остается там, опущенный. Сяо ничего не комментирует. Его руки безвольно свисают, лицо скрыто от ее взгляда. Она задерживает дыхание в груди, позволяет ему вырваться из легких и выпускает его, когда подносит руки к его плечам, затем к волосам, осторожно перебирая. — Теперь ты в безопасности, — говорит она ему и самой себе. Когда она поглаживает его шею, его плечи напрягаются. — Я здесь, Алатус. Не бойся опереться на меня. Мое тело может быть смертным, но оно ни в коем случае не хрустальное. После секунды молчаливого колебания, плечи Сяо расслабляются – неустойчивый жест капитуляции, и, когда воцаряется тишина, ее быстро сменяет дрожь, сотрясшая его тело, как цветок на ветру. Его руки обхватывают ее тело и крепко сжимают. Как только она пытается что-то сказать, тихие, едва слышные рыдания бьют в грудь. В ее груди появляется трещина. Его гордость сменилась затяжной агонией, которая, как она понимает, не проходит со временем, но рушится от криков истощения. На каждый хриплый крик, срывающийся с его губ, Ху Тао шепчет сладкие слова утешения. Когда его пальцы хватаются сзади за ее униформу и почти разрывают в клочья, она убирает запекшиеся от крови пряди его волос и гладит его плечи. Когда он тихо утыкается лицом ей в грудь, Ху Тао напевает ему песню – песню, которую ни один из них не знает, но которая тем не менее звучит по-особенному. В конце концов, его крики затихают, и остается только его дыхание как признак того, что он жив. Ху Тао медленно отрывает его лицо от своей груди, на этот раз вытирая остатки слез, скопившиеся на его веках. — Лучше? Сяо кивает, гораздо тверже и более настоящий, чем раньше. — Да, я... спасибо, Ху Тао. Спасибо. Она удивляется его такой грубой искренности и тихо натянуто посмеивается: — За что, глупышка? Неужели ты думал, что я буду просто стоять и смотреть? — Нет. — Сяо кладет ее ладони на свои щеки. Он берет одну из них, чтобы осмотреть ее – с порезом, полученным ранее. — Ты сделала это, чтобы спасти меня от боли. Я косвенно причинил тебе боль. Он осматривает рану с очень напряженным, непроницаемым выражением в глазах. Ху Тао наклоняет голову. — Ты получал травмы во имя смертных веками. Самое время смертной отплатить за услугу. — Никто ничего от этого не выиграет. — Ты выиграешь – и со стороны смертных это минимум, который мы должны тебе, о могучий Якса. — Она скорее чувствует, чем слышит стон, исходящий от него. Ху Тао осматривает его обнаженную кожу с нервной искоркой в глазах. — Но-но-но, я еще не закончила. Нам нужно что-то делать с этими травмами. Они же не возьмут и вылечатся сами собой, не так ли? Сяо качает головой. Тогда она ожидает, что он пошевелится, но он не шевелится. — Тебе не нужно беспокоиться. — Ай-яй-яй, не проблема, не будь таким – просто позволь мне позаботиться о тебе, дурачок. — Его губы приоткрываются, но ответа не выходит. Она воспринимает это как согласие. — Хорошо. Ты можешь идти? Ху Тао получает от него кивок, но она все равно помогает встать, обнимая его одной рукой за талию, а другой перекидывая его руку через свое плечо. Он послушно идет рядом с ней, прихрамывая на одну ногу, на которую ей нужно взглянуть позже. Его глаза блуждают по стенам и полу, и, когда они проходят мимо линии высохшего символа, который она начертила на полу, он указывает на него. — Пол, — ворчит он, — грязный. И обожженный в этом месте. — О, не волнуйся. Просто спрячешь след, если мы не сможем его отчистить. Для того, что нам не хочется видеть, лучшего места, чем под ковром, не найти. — От него исходит слабое хмыканье. — Не хочешь принять ванну? Я могу помочь, если хочешь. — Я могу справиться сам. — Его щеки заливает румянец. — Да, я знаю, но я все равно хочу тебе помочь! Я приготовлю для тебя хорошую ванну, которая заживит раны и успокоит нервы. Я даже могу помассировать тебе спину, если скажешь «пожалуйста» – и, и! Я помою тебе волосы, что скажешь? — хихикнув, предлагает Ху Тао. Когда они идут по коридору в ванную, он бросает на нее взгляд. — Нет ничего лучше, чем хорошая ванна после долгого, очень долгого дня, верно? Она не имеет в виду только сегодня. Усталость, давящая на его тело, слишком древняя, чтобы пройти только сегодня, и, учитывая изменение в выражении его лица, она думает, что он тоже это понимает. —...Хорошо, — кивает Сяо, тяжело вздыхая. С этими словами они заходят в его маленькую ванную. Она велит Сяо сесть на низкий табурет, а сама нажимает на знак Гидро в ванной и зажигает несколько свечей. — У тебя нет никакой соли для ванн, не так ли? — Соли? Они нужны сегодня? — Соли изготавливаются из материалов, которые способствуют регенерации и увлажнению кожи – тому, в чем ты сейчас нуждаешься больше всего. — Ху Тао подходит к нему и проводит пальцем по его шее, вплоть до щеки. — Нам нужно использовать мазь, чтобы вылечить эти порезы. Иначе они высушат твою кожу, а ты этого не хочешь. — Адептов не волнуют проблемы красоты, как смертных, — приподнимает бровь Сяо. — Разве тебе не интересно, как разбавленные соли будут ощущаться на твоем теле? Такое нужно испытать. Тебе лучше не упускать возможности, иначе все шахты Ли Юэ иссякнут, и ты упустишь свой шанс! — хихикает Ху Тао. И такое говорит один из самых красивых мужчин, которых она знает. — Твои угрозы всегда такие изобретательные, — вырывается из него очень ценный смешок. Немного света возвращается в его глаза. К ее удивлению, он кивает на ящик под столешницей. — Вчера я купил пакетик. Можешь использовать соли из него. О чудо, она находит в ящике стола маленький милый пакетик с зеленым бантиком. Она высыпает половину соли в теплую ванну, полностью игнорируя жгучий взгляд Сяо на своем затылке, пока опускает руку в воду и смешивает соли с горячей водой. Ху Тао поворачивается к нему. Его яркий и непоколебимый взгляд пронзает тепло комнаты. Она чувствует в его взгляде бдительность, от которой по ее спине бегут мурашки, а ноги дрожат. В этом взгляде множество эмоций, но, погруженная в это безмолвное, неподвижное состояние, она не может прочитать ни одну из них. Проходит секунда, другая, и Сяо отворачивается. Его голова слегка опущена, от плеча к плечу тянется оставшийся след напряжения. Темного тумана, который приходит вместе с его кармой, нигде не видно, но тени зла никогда не уходят так легко. После очищения на жертве всегда остается след. Хм-м… Ху Тао поднимает руку и вызывает небольшой всплеск стихийной магии, прежде чем выпустить ее с легким потрескиванием. Сяо вздрагивает от шума, и, когда он снова поворачивается к ней, Ху Тао улыбается ему, позволяя стае полупрозрачных красных бабочек порхать по ванной. — Что это? — Одна из них садится ему на голову, а другая укрывается у него на шее. Он прищуривается. — Мой личный способ очистить воздух вокруг трупа, — объясняет она, снова убирая пакетик в ящик. — Может, ты и не труп, но сегодня ты определенно был близок к нему. Лучше залезь в ванну, чтобы прогнать ледяной холод смерти, о могучий Якса. — Я и так погибнуть? — усмехается Сяо. Следует странная пауза молчания, и его обычное недоверие исчезает, когда он встает и проходит мимо нее, чтобы посмотреть на ванну. — Как нелепо. Чем больше она смотрит на его спину, тем больше ее беспокоит его искусственное недоверие, поэтому вместо того, чтобы переживать, она поворачивается к ванне. Хорошо отмокнуть сотворит чудеса с остатками боли и мучений. И тут до нее доходит – он собирается принять ванну. И ванна подразумевает, что он должен раздеться. Она прячет свое раскрасневшееся лицо из поля зрения как раз в тот момент, когда Якса поворачивается к ней: — Ванна выглядит полной. Верно, верно! Нет времени сомневаться, нет времени смущаться из-за чего-то такого глупого! — Эм… Я думаю, тебе придется раздеться, — прочистив горло, наполовину нервничая и смущаясь, произносит Ху Тао. — Похоже. Принимать ванну в одежде звучит довольно обременительно, — кивает Сяо. Она бы рассмеялась над его попыткой пошутить, если бы он слегка не вздрогнул, согнув руку, чтобы снять рубашку. Ху Тао смотрит на его рубашку, кусая губу. — Подними руки, — шепчет она. — Я помогу. При тусклом освещении и откровенном сиянии ее бабочек он медленно выполняет просьбу. Ху Тао тянет ткань вверх, прежде чем отбросить ее в сторону. Как она и подозревала, его грудь омрачена свежими ранами, но есть несколько шрамов, бледность которых выдает их возраст – и некоторые из них выглядят очень, очень болезненными. Две большие свежие раны на его боку и бедре перевязаны, но уже полностью пропитались кровью. Не в силах сдержаться, Ху Тао кладет руку на его обнаженный торс и проводит по краю особенно длинного шрама, идущего от живота к боку. Сяо спокойно наблюдает за ней. Полностью игнорируя большие, свежие ранения, слова выходят неуверенными в попытке представить множество видов оружия, которые вызвали все эти раны. — Было больно? — Я не знаю, — тихо говорит он. — Я с трудом помню, откуда они. Прошло много времени. Да, так и есть – но он здесь, сейчас, живой, и это все, что имеет значение. Ху Тао делает глубокий вдох, запечатлевая в памяти ощущение его теплой кожи под своей ладонью, а затем с тихим вздохом опускает руку. Она быстро отворачивается. — Ты… ты должен снять оставшуюся одежду. Я не буду смотреть, обещаю. Небольшое «о» наполняет выложенную плиткой комнату. Его одежда мнется, падая на пол, и вода отталкивается от краев ванны, как только он залезает внутрь. Ху Тао сжимает все свое существо, поджав губы и покраснев, твердо глядя на голые стены ванной, снимая кольца и оставляя их на раковине. — Ты можешь повернуться. Быстрее, чем она могла бы признать, она подчиняется. Тусклый свет свечей заливает его особенно прекрасным светом, который почти скрывает от глаз сегодняшние зверства, почти скрывает отметины на его плечах и грязь в его шелковистых волосах. Почти. Но не совсем. — С солью приятно, не так ли? — Ху Тао опускается на колени позади него около ванны. — Да. Ванны такого рода неслыханны среди Адептов – хотя Гань Юй, возможно, исключение. — Якса откидывает голову назад. Он набирает немного воды в ладонь и позволяет ей стечь обратно. — Ванны для меня – более быстрое дело. Вряд ли стоит поднимать шум вокруг них. — Когда ты вообще устраивал шумиху вокруг чего-либо? — спрашивает она. Сяо хмыкает в ответ. — Со временем ты научишься ценить их. Расслабься, ладно? Ее руки обвиваются вокруг его плеч, прижимая его спину к стенке ванны. Мышцы под ее пальцами напряжены настолько, что у нее возникает искушение помассировать их, чтобы расслабить; он совсем близок к тому, чтобы сломаться надвое, как сухая, печальная ветка, а она не может допустить, чтобы такое произошло – не тогда, когда она рядом, ни в коем случае! Когда она осторожно сжимает пальцами его плечо, он откидывает голову назад, его волосы щекочут ее подбородок. Хриплый вздох вырывается из его горла. Звук творит с ней нечто, о чем она никогда не скажет вслух. — Приятно, хм? Тихий хмык – вот ответ, который она получает. Ху Тао случайно сжимает одну из его ран, и он едва слышно шипит. Она тут же со вздохом отдергивает руку. — Прости! Клянусь Семеркой, я забылась на секунду! — Любопытно, учитывая, насколько ты была непреклонна насчет них. — Сяо качает головой. Его взгляд скользит за ее спину. — Под раковиной есть травяная мазь. Она должна помочь с ранами. — Айя, ты мог бы начать с этого... — улыбается самой себе директор. Она осторожно отпускает его, прежде чем повернуться к раковине и осмотреть маленькие шкафчики под ней. В них на удивление полно медицинских принадлежностей, от бинтов до всевозможных мазей в симпатичных стеклянных контейнерах со всевозможными бирками, но кое-что, зеленое, выглядит довольно мистически и кажется тем чудом, которое она ищет. Однако, взяв мазь, она обнаруживает кое-что еще, что было спрятано за ней: знакомый оранжевый пакетик со знакомой солью. Если бирка, прикрепленная к маленькому бантику, не давала понять, что там, то исходящий запах дает: нежный аромат цветущей сливы, которого достаточно, чтобы затуманить ее мозг и взбудоражить воображение – но как он их получил? И что еще более важно – зачем? Он не утруждает себя шикарными ваннами и не развлекается подобными причудливыми деталями, так почему… — Ху Тао? Пакетик выпадает у нее из рук. — Хм? — Ты нашла мазь? Она поспешно бросает соли в шкафчик и с щелчком закрывает его. Он мог купить их для нее, но забыл отдать ей, даже если они спрятаны так, что она бы нашла их, только если бы захотела принять ванну сама или он… — Да, — соглашается она, затаив дыхание, сжимая мазь и поворачиваясь к нему. — Да, все хорошо! Т-теперь, скажи мне, что болит больше всего, о могучий Якса. — Все, — говорит он ей с такой искренностью, которая разбивает ей сердце. — Ты можешь нанести на плечи и спину. Я помажу остальное. Ху Тао ставит банку на край ванны и капает немного себе на пальцы; Сяо берет немного себе. Вещество охлаждает, возможно, немного чересчур сильно, и, когда она наносит его ему на плечо, Сяо отвечает тем же, вздрагивая. Реакция настолько очаровательна, что она немного смеется, но вид его порезов и ран лишает ее любой кратковременной радости. Ху Тао спокойно намазывает мазью каждый раненый дюйм его плеч, рук, верхней части спины, везде, где есть шрам или травма. Сяо проделывает то же самое со своей грудью, лицом и животом. Видя, что он напрягается везде, к чему бы она ни прикоснулась, она втирает мазь ему в кожу, на этот раз более осторожно. Ее ладони медленно растирают его мышцы, прорабатывая напряженные точки, которые она находит, и успокаивая боль так деликатно, как только может. Сяо делает глубокий вдох и убирает волосы назад. Мало-помалу он расслабляется, прислонившись к ванне и со вздохом вытягивает руки. Чувствуя, что он, должно быть, благодарен ей за растирание, она упирается тыльной стороной ладони в мускулистую поверхность его верхней части спины, улыбаясь про себя его вздоху, когда она находит там особенно напряженную точку. — Тут не больно? — Она наклоняется ближе к его уху. Несмотря на успокаивающий холод мази, его кожа горит под ее ладонями. Он быстро кивает. В ответ она водит нежными, успокаивающими круговыми движениями вокруг мышцы. Сяо склоняет голову набок, руки крепко сжаты, несмотря на расслабленность его тела. Ху Тао резко втягивает воздух, когда – она клянется – он стонет в тусклой темноте, так тихо, что она думает, что она все выдумала. То, как сжимаются его мышцы, когда она нажимает на некоторые места, в равной степени настораживает и завораживает. По ее тайному и скромному мнению, его тело – настоящее произведение искусства. На вид мягкие мышцы твердеют, когда она к ним прикасается. Ореол ее бабочек придает ему прекрасный свет. Тело вздымается, когда он делает глубокий вдох, и, когда кончики ее пальцев с пылким любопытством пробегают по его позвоночнику, дыхание Сяо прерывается. От капель воды и мази под малиновым велюром свечей и ее бабочек его бледный облик сияет, и на мгновение Ху Тао хочется поцеловать каждый шрам, который она видит, хотя бы для того, чтобы заверить, что его тяжелая работа не остается неоцененной. Раны под ее пальцами начинают заживать, и, хотя он относительно чист, грязь, которая осела на его волосах, немного беспокоит. — Где гель? — Ху Тао наклоняется близко к его уху, говоря, как можно тише, чтобы не потревожить его. — Под склянками с мазью, — шепчет он в ответ, — в шкафчике. Быстро, как молния, она достает зеленую бутылку из шкафчика. Неудивительно, что, похоже, у него гель для волос и тела – не лучший ее выбор, но на сегодня подойдет. Пахнет восхитительно. — Ты не возражаешь, если я помою тебе волосы? — устраиваясь за ним, спрашивает Ху Тао. — Я... нет, — отвечает Сяо почти беззвучно, едва вздохнув. — Делай, что хочешь. В его голосе слышится нотка нетерпения, противоречащая отчужденности его слов, но она не осмеливается дразнить его, не сейчас. Она набирает в ладони воду сбоку от него и осторожно поливает его волосы. Если ему не нравится, как она стекает по его лицу, он ничего не говорит, но, похоже, ему нравится, как она перебирает его волосы, когда они становятся влажными, если его легкие вздохи и стоны выражают его мнение. Ху Тао убирает руки, чтобы взять немного геля. Засохшая кровь, теперь мокрая, пачкает ее руки. Она сжимает руки до тех пор, пока ногти не впиваются в ладони. Она делает глубокий вдох. — Сяо? — Хм? — Что… случилось, что ты вернулся домой таким? — «Домой» выходит неосознанно, но, учитывая положение дел, кажется, в самый раз. — Только не говори мне, что ничего особенного. Учитывая последующую тишину, Ху Тао почти верит, что он не услышал, но воздух кажется слишком напряженным, чтобы ее слова остались неуслышанными. Она слышит, как в его голове крутятся шестеренки, не слишком отличающиеся от тех случаев, когда она осмеливается спросить что-то прямолинейное, а он с трудом подбирает слова. Известно, что Адепты не задумываются над своими словами, но иногда Сяо думает над ними больше, чем большинство могло бы ожидать. Ху Тао готова подождать, поэтому набирает воду в ладони и продолжает делать свое дело. Когда ответ слетает с его губ, короткий и отрывистый, он ложится тяжелым грузом: — Маги Бездны. Ее руки леденеют. Вода с ее ладоней стекает обратно в ванну. — Маги Бездны?.. — Да. Маги Бездны, — огорченно хрипит Сяо. Молчание Ху Тао требует от него подробностей, и он следует ее примеру. — Они наводнили самые темные уголки Ли Юэ и манипулировали демонической энергией в течение нескольких месяцев. На этот раз им не было конца – и их злоба была... знакомой. — Точно такие же... как те, что были в Мондштадте? — Ее грудь сжимается, когда воспоминание мелькает перед глазами. Ее тело внезапно становится таким холодным. — Да. — Ответ выходит сухим, разочарованным, и она сожалеет о напряжении, которое возвращается в его тело. — Они какое-то время строили козни в тени. Только сегодня вечером нам удалось выследить их всех. Это была нелегкая битва. Шэнь Хэ чуть не лишилась жизни в той яме. — Разве Миллелиты не помогали вам? — Если Шэнь Хэ чуть не умерла, а Сяо вернулся таким, тогда... тогда через что, черт возьми, они прошли? — Их не так много. Это не та битва, которую могут выдержать смертные. — Ах. Он, наверное, прав. — Участвовали только мы, Адепты, и Шэнь Хэ. Единственные смертные, которые знают об этом, – те, кто никогда не расскажут эту историю либо из-за Бездны, либо... из-за моей кармы. Ранит не правда, а искренность и печаль, с которыми он это говорит. Однако на этот раз она ничего не говорит; ей нечего сказать, и в груди слишком тесно, чтобы произнести какие-либо слова. Ху Тао проглатывает комок и опускает руки в воду, чтобы вылить побольше на его волосы. Ее руки немного онемели, и привкус железа, который она чувствовала во время очищения, не исчез. Она смотрит на его волосы, растрепанные и перепачканные остатками крови, и задается вопросом, сможет ли она когда-нибудь помочь убрать все это с его тела – боль, кровь, страдания, все. Маловероятно, что она сможет помочь, но Ху Тао желает, чтобы баланс сил в мире хоть раз склонился в их пользу. Эти Маги Бездны однажды чуть не лишили жизни ее; сегодня ночью они чуть не лишили жизни его. Сяо поднимает голову, чтобы посмотреть на нее. Ху Тао чувствует его пристальный взгляд, но она ничего не может сказать ему. Якса кажется таким же противоречивым, но и ему нечего предложить в качестве утешения, только странное чувство задумчивости. — Мне жаль. Я не должен был говорить тебе ничего. Я не хотел тревожить старые воспоминания. — Однако, кажется, он не сердится на нее. Кажется, он зол на самого себя. — Все в порядке. Я спросила, и ты рассказал, так что... — качает головой Ху Тао. Он не выглядит убежденным, и, честно говоря, она сама не слишком верит своим словам. Вряд ли она сейчас замрет и заплачет при виде мага Бездны, но сосуществовать с ними неприятно. Подумать только, он боролся с ними все это время и не говорил ей, потому что переживал… Она пристально смотрит на него, когда он отворачивается. Очевидно, что он тоже их ненавидит – учитывая его состояние и то, на что они способны, неудивительно почему. Когда она не находит слов, чтобы что-то сказать, Сяо продолжает: — На секунду я подумал, что мы проиграем. — Голос Сяо сжимается до сдавленного ворчания, которое исходит не от боли или обиды, а от тоски. — Если бы мы потерпели неудачу, скверна унесла бы сотни жизней на севере Ли Юэ. Если бы наша жертва сохранила землю в безопасности, тогда… она того стоила бы. Эти последние слова кажутся ближе к реальности, чем она осмеливается осознать. От мысли о том, что Сяо пожертвует своей жизнью ради Ли Юэ, ее легкие зарастают шипами. Становится трудно дышать, а сердце наполняется ненавистью; к жертве, которую влекут за собой его обязанности, надвигающуюся возможность, что однажды на Ли Юэ может пасть невероятная мантия тьмы и что, если их обреченную нацию придется спасти, Сяо может исчезнуть вместе с ней. У нее перехватывает горло, но она борется с накатившими ощущениями. Однако слова неуместны, поэтому она ждет и смотрит ему в затылок, ждет продолжения, объяснения, чего угодно. Голова Сяо опускается ниже. Тихое, маленькое признание заполняет пространство между ними: — Я думал, что никогда больше не увижу тебя. Ее сердце раскалывается надвое. — Алатус... — Я думал, что карма поглотит меня целиком, — поворачиваясь к ней всем телом, садясь на колени, произносит Сяо. Настойчивость в выражении его лица почти пугает ее. И ослепляет ее. — Я верил, что упаду на землю и сгорю дотла, как случилось с моими товарищи в прошлом, или, что еще хуже, поддамся истерии и убью своих товарищей так же, как Бонанас и Меногиас. В некотором смысле, погибнуть было бы милосердно. — Не говори так, — убеждает Ху Тао, обхватывая ладонями его щеки. — Не смей говорить так. — Это правда. — Его взгляд опускается ниже, фокусируясь на краю ванны, на ткани ее рубашки. — Если бы я умер, то мой кармический долг был бы окончательно прощен, и мне больше не пришлось бы бояться причинить кому-то боль. — Его рука гладит одну из ее рук, ту, на которой, как она знает, остался порез. — Моя карма убивала мирных жителей. Я был не в состоянии ее контролировать. — Ты не виноват, — успокаивает она его. Она наблюдала за всплеском кармы той ночью в соборе Мондштадта. — Маги Бездны всколыхнули твой кармический долг, Алатус. Ты не выбирал убивать их. — Я знаю. — Она не слышит лжи в его словах. — Мне не привыкать к смертным, попадающим под вторичные эффекты моих сил. Цици когда-то была одной из них. — Ему требуется секунда, чтобы продолжить. — Я боюсь того дня, когда ты можешь стать следующей. Нелепо, тут же думает она, он ведет себя нелепо, потому что она еще не стала жертвой скверны, но этот страх, похоже, так глубоко укоренился в нем, что она не решается ответить. — Я не стану. — Ты могла стать сегодня. — Ху Тао поджимает губы. — Моего кармического долга было достаточно, чтобы сотрясти основания этого дома и содрать кожу с любого безрассудного смертного вроде тебя. Тебе не хватило здравого смысла сбежать, и последствия могли загнать тебя в могилу. И все же он так крепко прижимает ее руку к своей щеке, что она уверена: на самом деле он никогда не хотел, чтобы она оставила его одного. Как бы он ни был прав, мысль о том, что могло с ним случиться, если бы она сбежала, вызывает желчь в горле. — Я знаю, — все, что она может сказать. — И все же ты осталась, — отвечает он. — Я не могла оставить тебя одного. Никогда не оставлю. Даже если ты направишь на меня копье и поклянешься зарубить на месте, — прерывисто вздыхает Ху Тао. Ее свободная рука перемещается к его волосам, успокаивающе поправляя передние пряди, почти инстинктивно, поскольку невозможно выдержать взгляд, которым он ее одаривает: такой измученный, такой затравленный. — Я всегда буду здесь, Алатус. Ты же знаешь это, не так ли? — Твой идиотизм не знает границ, — кривится в улыбке его рот. Лишенной радости. — Не говори так, глупышка! — Надув губы, Ху Тао сжимает его щеку, прежде чем вывести успокаивающие круги под глазом. Он льнет навстречу ее прикосновению. — Послушай, я... я не могу забрать твою боль или сражаться с за тебя с врагами, но я могу пообещать быть здесь, когда ты вернешься с поля битвы. Всегда, когда бы ты ни позвал. — ...Правда? Ее пугает не сам вопрос, а недоверие, стоящее за ним. Такое ранимое крошечное существо, но его клыки так блестят, что при лунном свете он рычит громче волка. «Да» звучит слишком просто для ответа, даже если это единственный ответ, который она может дать; все действительно так просто. Однако ни слова, ни чувства не смогут рассеять искорки страха в его красивых глазах, этот затравленный взгляд, который видит больше ее будущего призрака, чем ее нынешнее существование. В его глазах так много эмоций, и все они смотрят на нее так, как будто у нее в руках звезды и луна, а в глазах сверкают бриллианты. Ху Тао редко чувствует себя больше мира, ярче солнца, но в темноте его ванной и в ореоле своих бабочек она думает, что, возможно, сможет пролить луч света в унылом мраке этой ночи. — Ты важен для меня, — говорит она ему. Произнести это всегда было так просто, и она никогда не боялась сказать эти слова, точно так же, как она никогда не боялась посмотреть в глаза судьбе или гулять глубокой ночью. — И я хочу, чтобы ты был счастлив, Алатус. — Я... счастливее, чем заслуживаю. — Легкая нотка смешка слетает с его губ. — Правда? — Его слова наполняют ее теплом. — Для такого Якса, как я, кто создан как оружие для своего господина, я никогда не был одарен чем-то столь тщетным, как счастье или облегчение. Моей единственной целью было быть живым и сражаться. И ничего более. — Его пальцы переплетаются с ее пальцами на его щеке, прежде чем опустить их и обвиться вокруг, чтобы полностью взять ее руку. — Мой мир уже давно изменился. — К лучшему? — К лучшему. — Сяо оставляет легкий поцелуй на костяшках ее пальцев. Лениво, немного задерживаясь. Ее сердце замирает на мгновение. — Мне есть, за что тебя поблагодарить, Ху Тао. Я могу только надеяться, что когда-нибудь найду способ отплатить тебе. Что-то в ее груди разрывается. Что-то, что угрожает сокрушить ее, воспламенить. Вместо того чтобы сидеть и обдумывать, что сказать или сделать, Ху Тао вырывает свою ладонь из его хватки и обвивает руками шею и плечи Сяо. Она игнорирует тихий стон, который он издает, когда его грудь ударяется о стенку ванны. — Ху Тао? — Я просто… так счастлива, что ты здесь, Алатус. — Она зарывается лицом в его волосы. Она улыбается. Его волосы немного влажные и прилипают к ее лицу. Она прижимается носом. — Спасибо тебе за то, что выжил, о могучий Якса. Из него вырывается тихий звук. Отсутствие ответа на мгновение беспокоит ее, но затем Сяо мозолистыми руками хватается сзади за ее рубашку, зарываясь лицом в место между ее шеей и плечом. Вода может залить ее, если они надолго останутся в такой позе, и ее одежда промокает, но… она хочет насладиться этим мгновением. Силой его рук, обнимающих ее за талию, его дыханием на коже. Он жив. Он такой живой, такой необузданный сейчас, в ее объятиях. Ху Тао хочет сказать ему так много всего. Она хочет сказать ему, что его очень уютно обнимать, что она хочет держать его вот так вечно, оставаться вместе так долго, сколько позволит ее ограниченное время – но слова не выходят, поэтому она просто зарывается носом в его мокрые волосы и перебирает пряди, наслаждаясь тем, как он притягивает ее еще ближе и утыкается в нее своим носом. Его локоны немного спутались, и, как она думает, в них еще остается немного скользкой для воды, немного теплой для мази крови, но в конце концов, она знает, что все смоется – Сяо должен отпустить ее, чтобы она могла помочь, но, когда она пытается выбраться, он не отпускает. — Я могу обнимать тебя, сколько хочешь, после того, как помогу с волосами. Ты промочишь мою рубашку – и простудишься, глупышка, — хихикает Ху Тао, вздыхая, и кладет подбородок на его голову. — Адепты не простужаются, — утверждает он. — Никогда нельзя быть слишком уверенным. Твоя кожа сейчас немного холодная. — Сяо ворчит что-то вроде «нелепо», прежде чем она отпускает его плечи. Он все еще выглядит довольно усталым, но демоны вокруг и внутри него, кажется, исчезли – это все, что имеет значение, поэтому она улыбается. — Давай, давай! Хватит тянуть время, дай мне закончить мыть тебе волосы! Видя, что он не так воодушевлен, она разворачивает его и берет в руки флакон, брызгает гель на ладони и очень медленно втирает его в волосы. Сварливое поведение Сяо тает, как только ее ногти нежно скребут кожу головы, и тихий стон вырывается с осмотрительной осторожностью, как будто он боится наслаждаться подобным. В некотором смысле, Ху Тао может понять почему: необычно, что Якса охотно позволяет себя баловать, но о, кто узнает, кроме них двоих? Она чувствует, что он тоже понимает это. Когда Ху Тао втирает гель в волосы у его висков, она смотрит на выражение его лица. Его глаза закрыты, а губы приоткрыты, но после слишком долгого подглядывания один из его глаз приоткрывается. — Что такое? — Ты выглядишь очень довольным, Алатус, — усмехается она. — Приятно. Полагаю. — К ее удовольствию, он наклоняет голову вниз и проводит ее рукой немного выше головы. — Здесь… особенно приятно. Ху Тао подчиняется и еще больше трет это место, стараясь не дразнить. Немного забавно, что в книге, которую ей дал Чжун Ли, никогда не говорилось, что полезно помочь Якса принять ванну после очищения, но они здесь, он сидит в теплой ванне, а у нее немного болят колени. Она уверена, что слишком грубо обращается с его волосами, а ее ногти, возможно, причиняют ему боль. Она беспокоится, совсем чуть-чуть. К счастью, Сяо, похоже, не возражает; она уверена, что ему нравится все это больше, чем понравился бы тот дурацкий суп с ягодами. После короткого периода молчания он заговаривает: — Ху Тао. — Да? —...Поговори со мной. — Хм? — Что ты делала сегодня? — Ху Тао моргает. — Помимо того, что делала тут. Что ты делала сегодня? И... до сегодняшнего дня тоже. Ее сердце трепещет. Какая простая просьба – она может говорить весь день со связанными руками. — Хм... Исследователь ворвался вчера на лекцию Чжун Ли без приглашения, так что мне пришлось вывести его на улицу, чтобы поболтать. У некоторых людей нет манер. — И вот, Ху Тао зарывается пальцами в его намыленные волосы, рассеянно проводя ими. Сяо кивает. — И когда я спросила, чего он хочет, он сказал, что был там, чтобы изучить наши техники и применить их в Сумеру! Просто невероятно, вот воришка! Исследователи всегда такие прямолинейные... и они всегда суют нос не в свое дело. Ужасно, правда? Ху Тао не ожидает ответа, но тем не менее она рада, когда он немного посмеивается. Она берет еще немного геля и осторожно распределяет по его плечам. Он перекидывает руки через края ванны, заставляя Ху Тао смотреть, как напрягаются его мышцы, когда она намазывает их мылом. — В любом случае, он вернулся сегодня, так что мне пришлось снова прогнать его. Я бы нарушила правила, если бы рассказала ему о нашей технике, и я не хочу, чтобы мой дедушка восстал из могилы и гонялся за мной повсюду. На самом деле я поступила так ради всеобщей безопасности. — Испуганный стон срывается с ее губ. — Жаль, у него было много Моры, но так нужно. Он мог бы устроиться к нам на работу в обычном режиме, но он ученый. Ее ладони скользят по его ключицам и вверх по шее к подбородку. Он откидывает голову назад, подчиняясь ее движениям, и, когда его глаза смотрят снизу, Ху Тао хихикает. Он выглядит таким спокойным, что его вид задевает струны ее сердца. Так нечестно. Она гладит его щеки. Его веки закрываются, когда она касается его лба и проводит пальцем по маленькому символу между бровями. Его грудь вздымается, брови подергиваются. Айя, он слишком милый, Ху Тао ничего не может с собой поделать – смывает немного мыла и прижимается губами к символу. Ее нос морщится. Тьфу, он мыльный на вкус. Он приподнимает бровь, глядя на нее. — Зачем ты это сделала? — Твоя метка выглядит мило. — И ты тоже. — Ты, кажется, наслаждаешься, Алатус. Я не знала, что тебе нравится, когда тебя так балуют. — Что за глупая идея. — Но когда она проводит кончиками пальцев по его вискам, он закрывает глаза. — Адепты не нуждаются в... баловстве, как ты это назвала. — О, но ты сказал, что тебе было, как ты сказал? Приятно? Я что-то не так помню, Алатус? — понимающе ухмыляется Ху Тао. — Ты невыносима, — стонет Сяо. Что ужасно похоже на улыбку. — Оу. Тогда мне прекратить? — Нет. — Малиновый оттенок ее бабочек маскирует румянец его щек, но ей не нужно смотреть. Она чувствует жар на своих ладонях. — Просто... делай, что хочешь. И она делает, что хочет, очищая кожу, до которой может дотянуться, мылом и ласками, которые медленно расслабляют его тело. Сяо молчит до конца, но, как он и попросил, она рассказывает о своих днях в его отсутствии, о книгах, которые читала, пока была прикована к постели, и о том дне, когда она болела и Чжун Ли пришлось использовать свое копье, чтобы запереть ее спальню. — К тому времени я уверена, что он был в ярости – только представь, использовал оружие, чтобы запереть мою дверь! Я была близка к тому, чтобы закричать из окна, чтобы Миллелит пришел и забрал меня, но окна тоже были заперты… Он позволил открыть только одно, но из него не видно улицу! — Он прекрасно знает, что ты можешь использовать для побега. За эти годы он стал настоящим стратегом. Его заявление звучит загадочно, но она не осмеливается в него вникнуть и продолжает рассказывать свои истории. Сяо хмыкает в ответ и дает ей короткие реплики, возможно, он слишком уставший, чтобы продолжать разговор. Чудо, что он не уснул во время купания – она бы очень быстро потеряла сознание, если бы устала так же, как он. В конце концов Ху Тао помогает ему смыть мыло, не забывая перебирать его волосы пальцами, чтобы удалить гель. Она снова отворачивается, чтобы позволить Сяо выйти из ванны, протягивая полотенце назад, чтобы он мог прикрыться. После нескольких секунд шуршания он постукивает ее по плечу, и она оборачивается. Она неизбежно осматривает его грудь в поисках каких-либо повреждений, прикасается к коже в поисках шишек или отметин, но все в порядке. Только… вода капает с его волос. — Ага, ты не собираешься высушить волосы? — О. Да, стоит. — Сяо выглядит таким потрясенным, что она полностью уверена, что он забыл. — Я помогу тебе, а потом можешь идти спать. Сейчас что-нибудь болит? — Покачав головой, она жестом приглашает его сесть на табурет, который стоит рядом. Когда она берет полотенце из шкафчика, Сяо вытирает свою грудь, плечи, тело. Только когда он касается своих ног, он шипит. — Мне надо нанести немного мази на бедра. И мне нужно наложить несколько свежих повязок. Ты не… поможешь мне? — Конечно! Ты никак не сможешь дотянуться до всех этих ужасных порезов на спине, не так ли? — хихикает она. — А как насчет твоих бедер, а? Ты хочешь помощи с… — Нет, спасибо. — Ху Тао разражается смехом. Она накрывает его голову полотенцем и начинает осторожно и неравномерно вытирать ее. — Я справлюсь сам. — Я знаю, — успокаивает она его тихим шепотом. — Ты разве не голоден? Я готовила тебе ужин перед твоим возвращением, но, эм… Не думаю, что он очень уж съедобен теперь. — Значит, он был съедобным изначально? — Не будь букой, о могучий, но очень жестокий Якса. — Директор вытирает его голову полотенцем, и он усмехается. — Я делала все возможное, чтобы сделать его как можно более обычным и скучным – ну, в той книге говорилось, что нужно добавить ягоды, но я не хотела их добавлять, поверь мне! Я бы добавила что-нибудь вкусное, например, чили или, может быть, даже рыбные кости! Я слышала, они отлично укрепляют кости. — Ягоды, говоришь? — Ху Тао кивает. — Я помню, как Бронзовый Воробей говорил, что они великолепно справляются с истощением. Индариас какое-то время выживала за счет них. — Вы, должно быть, объездил весь Тейват. — Обязанности удерживали нас в Ли Юэ, и, кроме Босациуса, никто не хотел обосновываться в другом месте. — Он снова прислоняет к ней голову. Ху Тао прекращает вытирать его голову. — Индариас была бы в восторге, увидев так много ягод по всему Ли Юэ. Она обычно оставляла семена на земле всякий раз, когда съедала. Интересно, выросло что-нибудь из них? — Я уверена, что выросло, — говорит Ху Тао. — Если семя упадет на землю, земля вместе с ветром, покроет его, а дождь будет питать его, пока оно не прорастет. В конце концов, все прекрасные вещи в мире расцветут с любовью. Просто так все устроено. — ...Расцветут, да? — Ху Тао продолжает вытирать его волосы. — Как любопытно. Как только его волосы высыхают, Ху Тао оставляет его одного, чтобы он мог нанести мазь в тех местах, до которых не мог дотянуться в ванне. Тем временем она хватает стул из гостиной, игнорируя беспорядок, который они оставили на полу, и тащит его в ванную. Странно, но Сяо поддается ей, чтобы она перевязала его и сменила окровавленные бинты. Они тратят большую часть его запасов, учитывая количество ран на теле, и, хотя Сяо утверждает, что большинство из них не нуждаются в перевязке из-за мази, Ху Тао решительно не соглашается, похлопывая его по плечу и с ухмылкой на губах. — Никогда не знаешь, когда мышца ослабнет, если ты туго не зафиксировать ее с помощью бинта, о могучий Якса. — Она намеренно туго завязывает бинт вокруг его бицепса. Сяо шипит. — Я думала, ты знаешь. Сомневаюсь, что кто-либо в стране знает больше об уходе за ранами, чем ты. — Ты говоришь так, будто мышцы отваливаются, как куски снега в горах. — О, ты будешь удивлен, — кривит губы она. — Я много повидала. Оторванные конечности в форме стража, отрубленные головы, которые катятся с холма при легком толчке… Не искушай судьбу, чтобы она не потянула за ногу! Ху Тао клянется, что он слегка улыбнулся последней шутке. Они продолжают в полном, дружелюбном молчании. В конце концов она оставляет его наедине, чтобы он должным образом оценил бинты, разгоняя бабочек по пути к выходу. Энергия стремительно покидает ее, ноги слегка немеют настолько, что она подходит к одному из диванов и рухает на него, ожидая, когда Сяо выйдет. В доме так тихо, но если она сосредоточится, то услышит, как гроза покидает обитель. Она делает глубокий вдох – во имя Семерки, пускай такого больше никогда не повторится. В конце концов Сяо выходит из ванной с одним лишь полотенцем вокруг бедер, но выглядит он гораздо здоровее. Не такое уж большое достижение, учитывая, что он все еще выглядит уставшим до мозга костей, но все так это что-то да значит. Ху Тао немедленно встает и порхает в его сторону. Как ему может быть не холодно с выпяченной вот так грудью? — Сейчас чувствуешь себя лучше? — Да. — Хорошо! — Толкая его за плечи, она разворачивает Сяо, прежде чем он снова успевает пожаловаться на испорченный пол в главной комнате, заталкивает его в спальню и ведет внутрь. — Тебе нужно немного поспать прямо сейчас. Слушай, ты наконец-то воспользуешься кроватью! Клянусь своей шляпой, ты ни разу не пользовался ей, пока меня не было. — Я был занят, — складывает руки, защищаясь, Сяо. — Айя, справедливо – но кровать отличная! Нет лучшего времени, чем сегодня, чтобы ты попробовала эту кровать, она очень удобная. Даже наши роскошные гробы не такие мягкие! — Ху Тао с нежностью закатывает глаза и игриво подталкивает его к кровати, и он заваливается на нее с тихим шумом. К ее большому удивлению, он не вскакивает на ноги, а остается лежать. — Хорошо, не так ли? И ты выбрал хорошие одеяла. — Они действительно мягкие. — С любопытством на напряженном лице он похлопывает одеяла под своим телом. — Верно? Разве ты не хочешь сейчас лечь спать? Нет ничего лучше сна, чтобы прогнать горести, от которых ты плачешь. — Мне... все еще нужно надеть подходящую одежду, — садится он, и ощущение нерешительности в нем тут же исчезает. Ой. Ху Тао неизбежно бросает взгляд на его грудь, прежде чем быстро отвернуться к двери. Сразу после чего она слышит, как полотенце с тихим шорохом падает на пол, и ее щеки вспыхивают румянцем. Тот факт, что Сяо стоит за ней без одежды, заставляет ее нервничать больше, чем ей хотелось бы, но она видела мертвые обнаженные тела! Подумаешь, ерунда! Тени движутся на стене перед ней. Ху Тао смотрит в потолок. Ему следовало выгнать ее из комнаты; ее разум был бы немного спокойнее, и она не думала бы о… — Верно, верно! У тебя есть сменная одежда, не так ли? — Ху Тао вытирает капельку пота со своей шеи. — Знаешь, для этого и существуют шкафы. Нужно хранить свою одежду внутри. Оружие тоже можно, но оружие в спальне отпугнет всех гостей. — Я сомневаюсь, что у меня будет много гостей. — Дверцы шкафа слегка поскрипывают. Ему придется смазать петли маслом. — Те немногие гости, которые у меня могут быть, наверняка не войдут в мою спальню, не говоря уже о том, что они станут открывать шкаф. Ху Тао не отрывает глаз от обоев перед собой, обводя взглядом горы, солнце, облака, животных, все, не обращая внимания на шуршание одежды. Она отчетливо узнает различные места Ли Юэ в изображениях, места, которые Сяо, должно быть, посещал в прошлом, один или с друзьями. Могло ли одно из этих мест быть тем, куда он ходил сегодня? — Ну, ты никогда не знаешь наверняка, — сглотнув, произносит она. — Гань Юй и Венти заинтересуются твоей одеждой и попытаются открыть твой шкаф – и бум, копье! Я знаю парочку человек, которые испугаются. — Хм. — Шуршание одеждой продолжается. — Похоже, ты не слишком напугана. — Прошу, я видела гораздо, гораздо хуже, чем твое копье. У Фатуи очень любопытное оружие, — усмехается Ху Тао. Сяо ничего не отвечает. Вероятно, он и сам знает – зло всегда овладевает мощным оружием, пока Архонты и Адепты одерживают верх в вопросах власти, но даже такая разница в силе не может склонить чашу весов в определенную сторону. Чему сегодня Сяо стал свидетелем. Ху Тао смотрит на свою руку. Ожоги, нанесенные ее посохом, в основном смягчились, но… жжение остается. — Сяо? — Что? — Почему ты не рассказал мне о магах Бездны? — Ее рука снова опускается на бок. — Действительно ли причина в том, что случилось в Мондштадте? — Какая еще может быть причина? — Тишина наступает раньше, чем его голос. Может быть, ты боялся попросить меня о помощи, хочется сказать ей. Я бы хотела, чтобы ты не был таким упрямым. Я хочу оберегать тебя так же, как ты оберегаешь меня. Я люблю тебя. — Я могла помочь. — Шорох за ее спиной прекращается. — Я знаю, мы договорились, что я буду в безопасности и не буду участвовать в боевых действиях, и я выполню это обещание. Просто… битва, возможно, была бы легче, если бы рядом был кто-то, кто мог бы провести ритуал очищения. Тебе не пришлось бы ползти оттуда, согнувшись под весом своей кармы. — Возможно, ты права, но… это место было слишком опасным для тебя. Как я уже сказал, то была битва только Адептов, — ворчит Сяо. Шкаф со щелчком закрывается. Приближаются шаги. — Можешь повернуться. Так она и делает. Его одежда не слишком отличается от той, что он обычно носит, за исключением футболки с длинными рукавами с передней частью, похожей на кимоно, которая напоминает ей о более светлых ночах с отвратительной игрой в Сябу-Сябу, фейерверками и милыми пустяками, нашептанными на подушке. Сяо не так часто сражался с такими опасными врагами, и она была более полезной, чем сейчас. Внимание Ху Тао сосредотачивается на его груди. — Ты мог умереть. — Знаю. — Она смотрит на него. Его глаза слегка прикрыты. Он выглядит так, как будто слишком устал, чтобы говорить, но все равно продолжает говорить. — Но я бы предпочел, чтобы ты оставалась в безопасности, вместо того чтобы сталкиваться с извергами, которые отягощали твои сны месяцами. Ты понимаешь, не так ли? Что она может сказать, когда он прав, когда она ничего не смогла бы сделать, и ни у кого из них нет сил спорить? Ху Тао делает то, что, по ее мнению, поможет ему: она делает шаг к нему и обнимает за талию, наслаждаясь свежим запахом кожи и элегантным, чистым запахом одежды. Она не может обнять его так крепко, когда ее энергии так мало, а его раны так свежи, но так… так будет достаточно. Он здесь сегодня вечером. Это все, что сейчас имеет значение. Сначала Сяо не отвечает на объятия, но внезапно он выдыхает, нежно и тепло, и наклоняется, чтобы поднять ее с пугающей легкостью. Она визжит и хватает его за плечи, обвивая ногами бедра. — Стой-стой-стой, что ты делаешь? — Обнимаю тебя, — заявляет он так просто и непринужденно, что она чувствует себя глупо из-за своего вопроса. — И несу тебя в постель. Ты выглядишь усталой. Она почти отвечает, что нет, она не устала, но ее челюсть дрожит, когда зевок угрожает вырваться наружу, и Сяо усмехается. Он укладывает ее в постель, медленно укрывает одеялами, прежде чем забраться под них самому. Ху Тао раскрывает ему свои руки, смеясь, когда он бросается в них и обнимает ее так крепко, что ее тело гудит от нежности. Она запускает пальцы в его волосы. — Не уходи пока. Пожалуйста, — тихо просит Сяо. Ах, как она может сказать «нет», когда он говорит «пожалуйста», и она любит его больше, чем природа любит дождь, подсолнухи желают солнечного света, а пчелы жаждут меда? Он прижимает ее тело к своему, он заполняет каждую пустоту между ними своим телом, мышцами, привязанностью, нежной усталостью, маленькими зевками и ровным дыханием. Она принимает все, расслабляется в его объятиях и позволяет себе дышать рядом с ним. Медленно Сяо бормочет милые глупости в ее грудь. Она думает, что он мог бы оставить поцелуй на ее шее, другой – на плече, и она хихикает, затаив дыхание, позволяя приливам дремоты унести ее в ночь.

***

Утро опускается на горизонт в тишине, принося с собой беззастенчивое и легкое спокойствие. Сяо еще спит, когда она приходит в себя, прижимаясь головой к ее подбородку, пока солнце проникает в окно. Он выглядит таким безмятежным и очаровательным, что ни одна клеточка ее тела не хочет будить его – или вставать с постели, если уж на то пошло. Ху Тао был бы рада провести так утро, убирая волосы с его лица и пересчитывая маленькие зеленоватые пряди, спутавшиеся в его темных волосах, но он будет благодарен, если в кровати будет больше места – поэтому она уходит. Она занимает себя уборкой вчерашнего беспорядка, расстилает ковер поверх знаков на полу и расставляет мебель по местам. Чудесным образом принесенный Сяо хаос не запятнал дорогую книгу Чжун Ли, но плита теперь представляет собой не что иное, как липкое, грязное месиво. Как только вчерашний хаос убран, она распахивает окна и решает, что немного проголодалась, и, когда Сяо проснется, он, вероятно, тоже будет голоден. Он спит все утро. Если бы она не проверяла его время от времени, то посчитала бы его мертвым. Для парня, образ жизни которого заключается в борьбе с демонами и уничтожении зла, он до жути неподвижен в постели. Однако, в конце концов, Якса выходит из комнаты, совершенно сбитый с толку. Он приходит тихо, его шаги едва слышны, и похоже, что он умылся; его волосы приглажены больше, чем когда она проснулась. — Доброе утро! Похоже, кто-то хорошенько выспался, да? — отворачивается она от сковороды, широко раскрыв глаза и растянув губы в ухмылке. Якса пристально смотрит на нее. Должно быть, бедняга все еще не пришел в себя. Она хихикает и возвращается к плите. — Не волнуйся, я готовлю вкуснейшие блинчики на свете! Обещаю, никаких сюрпризов, только здоровая доза молока, яиц и, возможно, капелька ягодного сока. Я не могла допустить, чтобы все вкусные ягоды, которые я купила вчера, пропали даром, не так ли? Сяо молчит. Он даже не подходит к ней, просто смотрит на нее из коридора, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. Ху Тао чувствует, что за ней наблюдают, но она не обращает внимания. Он всегда немного раздраженный, когда встает с постели. Видя, что сейчас он вряд ли составит ей компанию, она напевает под нос песенку. Когда она подходит к припеву, Сяо наконец говорит: — Что ты делаешь? — Я же сказала, глупышка – завтрак, конечно! Или для тебя пахнет уже обедом? — хихикает она. Якса подходит к ней. Медленно. Слишком медленно, чтобы посчитать это нормальным. — Блинчики? — Мгм! Я подумала, что что-нибудь легкое будет забавным. Ты не ужинал вчера, так что блинчики не расстроят твой желудок – и, и! Кислинка наверняка взбодрит тебя! Просто дай им минутку, хорошо? Обещаю, это не розыгрыш. Что-то мелькает в его глазах, искра вопроса, но он не поддается ей. Сяо наблюдает за ней, пока она отворачивается и продолжает работать, наливая тесто и переворачивая его с удачей, которая, честно говоря, приносит ей облегчение. Хорошо – она бы не хотела потерпеть неудачу и напортачить с едой прямо перед ним, не так ли? Было бы так унизительно… — Они... приятно пахнут, — комментирует он тихим голосом. — Хм, ты все еще выглядишь уставшим, Сяо. Возможно, для тебя было бы хорошей идее поспать еще, — оглядывается на него и тут же хмурится Ху Тао. — Я не устал. Ответ однозначен, но выражение глаз – нет. Он выглядит очень погруженным в свои мысли, но, похоже, это не побочный эффект того, что он только что проснулся. То, что в нем происходит, настолько непроницаемо, что она не осмеливается ничего комментировать, поэтому сосредотачивается на приготовлении завтрака. Выложив блинчики на блюдо, она растягивает руки и поворачивается к Сяо, который как вкопанный стоит на том же месте. Сильный ветерок врывается в дом, отчего хлопают занавески. — Я быстренько гляну в сад – почему бы тебе не взять блинчик и не начать без меня? Дай мне минутку, я сейчас вернусь! — Она с усмешкой смотрит в окно. Ху Тао выходит из дома и направляется в скромный сад Сяо. Несколько дней назад она посадила несколько цветов, но бутоны еще не распустились. Сяо заверил ее, что они спокойно прорастут, но Ху Тао, вечный любитель шелковицы, была очень обеспокоена, что они не вырастут, и что его саду придется обойтись без ее сладких, красивых цветов в качестве украшения. К своему трепету и волнению, когда она подходит к маленькому садику и присаживается на корточки, чтобы осмотреть труды, она обнаруживает, что ростки уже начали появляться. Они очень маленькие и изящные, как и все бутоны шелковицы, но она знает, что они в любом случае красиво расцветут. Цветы цинсинь тоже уже начали проявлять себя, несмотря на противоположные новости Чжун Ли, который повторил, что эти два цветка не цветут вместе по причинам, известным только природе. Но вот они здесь, цветут вместе, как ромашки на лугу! Если добавить еще немного воды, то они… — ...Почему? Ху Тао оборачивается. Листья и трава шелестят на восходящем ветру. Сяо стоит под деревом не слишком далеко, скрытый тенью, прислонившись плечом к стволу и не сводя с нее глаз. Его вопрос не имеет для нее никакого смысла. Приоткрыв губы, она быстро поворачивается к цветам, затем к нему со смехом. — О боже, ты тоже думаешь, что они не расцветают вместе? Неправда, посмотри на… — Нет. Я говорю не о цветах. — Бесстрастность его голоса настораживает ее. Почему он звучит таким... побежденным, но в то же время таким спокойным? — Зачем ты все это делаешь? — Все это? — Нервная улыбка искривляет ее губы. — Ты слышала меня. Зачем тебе делать все это для меня? — Сяо выходит из тени. Он оглядывается вокруг с выражением, похожим на неуместное замешательство. — Готовишь для меня, помогаешь красить и украшать, выслушиваешь мои печали – однажды ты заболела из-за меня. Вчера ты спасла мне жизнь. Зачем тебе все это делать, когда я ничего не даю взамен? Смертная глупость не может завести так далеко. Потому что я люблю тебя. Невысказанное признание пульсирует в груди, бьется громче барабана и наполняет ее тело тревожными бабочками. Оно колотится у нее в груди, требуя выхода, бушуя, как необузданный зверь, чтобы попробовать воздух этого прекрасного мира, его мира, но слова не выходят. Что бы он сказал, если она захочет чего-то больше, чем дружба? Сочтет ли он ее жадной, если она такое скажет? Возможно, сочтет глупой? В его глазах есть что-то, что похоже на вызов, но не жестокий и кровавый вызов, нет – что-то сдержанное, решительное, выжидающее. Ху Тао делает глубокий вдох. — Ты значишь для меня целый мир. — Да, это правда, но не полная правда, поэтому она отворачивается. — Это место предназначено, чтобы ты хранил и лелеял его. Ты сказал, что жаждал испытать, что значит иметь дом, не так ли? Все, что я делаю, – просто помогаю тебе исполнить это желание. Хотя Сяо и не отрицает этого, он выглядит не совсем удовлетворенным. Он выглядит… раздраженным. — Это действительно все? Нет. Архонты, это не все. Если бы это было все, Ху Тао спала бы намного лучше. Будь она мудрее, она бы оставила его сразу после встречи с ним; будь она умнее, она бы отстранилась в тот самый момент, когда посмотрела ему в глаза и влюбилась; будь она ответственнее, она бы убежала, когда у нее появилась хоть малейшая надежда на то, что он тоже взглянул на нее однажды и влюбился так же сильно, как и она. Ее горло сжимается. Скажи это. Скажи ему. Прокричи, признайся, скажи ему, что ты!.. — Ты ожидал, что я буду обманывать тебя, Алатус? Как холодно с твоей стороны, — выходит вместо признания шутка. Она подмигивает ему. — Или... может, ты беспокоишься за меня? Не влюбляйся в меня, о могучий Якса! У нас могут возникнуть неприятности, если ты влюбишься. Ху Тао возвращается к уходу за своими цветами, с ее губ срывается легкомысленный смешок. Бутоны нежны под ее пальцами и приятно пружинят, когда она передвигает их, а ветер… — Что, если и так? Ее мир поворачивается вокруг своей оси, и ее сердце останавливается. —…А? — Что, если и так? — Когда она поворачивается к нему лицом, Сяо стоит на коленях прямо перед ней. — Что, если бы я влюбился в тебя… нет, что, если я влюбился в тебя? Что, если я влюблен в тебя, Ху Тао? Остатки красноречия покидают ее. Он смотрит, смотрит и смотрит, не двигаясь ни на дюйм, как будто пытается передать что-то гораздо большее, чем просто слова. Она не хочет осмеливаться неправильно истолковать их. Она никогда бы так не поступила. Не сейчас. И потому у нее вырывается смех, более неловкий, чем она думала у нее выйдет. — Айя, ты!.. Что ты имеешь в виду? Настала очередь Сяо запнуться. Когда румянец разливается по его щекам, Ху Тао тоже розовеет. — Р-разве не очевидно? — К-конечно, нет! — Ее голос звучит более пискляво, чем ей хотелось бы, но не то чтобы они сейчас не вели себя глупо. Сяо тоже выглядит очень глупо. Эта ситуация глупая, она… — Ты не можешь сказать что-то подобное, не вдаваясь в подробности, о могучий Якса. Обходные пути работают только в стихах и книга. — Знаю. — Ху Тао задерживает дыхание. Блеск привязанности в его взгляде новый не по цвету, а по своей интенсивности. — Я… Я просто не знаю, как правильно выразиться. Я даже не знаю, с чего начать. Честно говоря, Ху Тао тоже не слишком уверена, с чего начать – сейчас не ее время говорить, а Сяо, и несмотря на все ее мастерство поэтессы и сочинительницы погребальных стихов весь ее творческий потенциал и словарный запас улетучились. Ее сердце бешено колотится в груди. Он действительно?.. — Какие... эмоции ты имеешь в виду? Глаза Сяо опускаются на траву. Он делает глубокий-преглубокий вдох, долгий и медленный. И когда он смотрит на нее, его брови слегка хмурятся. — В те дни, когда я жил с павшими Яксами, я помню, как отмахивался от их стремлений и желаний земной жизни как от не более, чем капли фантазии в море раздоров. Мне было любопытно, возможно, я даже надеялся на что-то, но в то время надеяться означало быть наивным, а тогда мы не могли позволить себе быть наивными. Ху Тао знает. Он рассказал ей однажды в море огней перед открытым морем с веткой сакуры в одной руке и ее правой рукой, сжатой в другой. Она до сих пор так ясно помнит ту ночь: она была теплой, теплее огня, и его боль была сильнее солнечных ожогов. — Неподобающе, не так ли? — вырывается из его груди побежденный и кривой смешок. — Чувства смертных – не то, что присуще Якса, и все же... — Сяо смотрит на нее. — Я не знаю, что с ними делать. Не тогда, когда я не знаю, отпугнут ли они тебя. Тело Ху Тао застывает на месте. Она моргает, осознавая его присутствие, то, как он сглатывает и оттягивает воротник на шее. Он такой трогательно беспокойный, что, если бы не ее руки, играющие с кольцами на пальцах, она бы вдоволь подразнила его. Отпугнуть ее, говорит? О как же этот мужчина глуп… Когда тихий смешок вырывается из ее груди, Сяо вздрагивает. Она качает головой. — Ты такой смешной, Сяо. — Смешной? Я не пытаюсь быть смешным. Адепты не должны быть… — Алатус. — Ее нежный призыв заставляет его глаза расшириться. — Ты… ты для меня больше, чем Адепт. Всегда был гораздо больше. Учитывая ситуацию, Ху Тао не ожидает остроумного замечания или улыбки на его губах, но отсутствие реакции заставляет ее желудок сжаться от дурного предчувствия. Она сказала что-то не так? Она никогда не собиралась проявлять неуважение к Адептам, и все же… — Не волнуйся. Я... Ты не сказала ничего плохого, Ху Тао. — Рука Сяо касается ее руки. У нее в горле встает комок, когда он переплетает их пальцы вместе. — Но что ты подразумеваешь под «больше»? — Ты самый внимательный, упрямый и глупый Адепт в Ли Юэ – и ты также самый страшный сладкоежка из всех, кого я знаю. — Легкий румянец заливает ее щеки, и она прикусывает губу. Его взгляд слегка смягчается, как и ее застенчивость. — Но в первую очередь ты мой лучший друг – нет, ты… ты гораздо больше. Эти последние слова невнятны, но, учитывая легкое изменение в выражении его лица, Ху Тао знает, что он услышал ее четко и ясно – и она не знает, что с собой делать, она настолько переполнена теплом и желанием, что, кажется, вот-вот лопнет. Сяо, кажется, тоже больше нечего сказать, и он смотрит на их соединенные руки. — Ты помнишь тот раз, когда мы смотрели на одуванчики в Мондштадте? Как она могла когда-либо забыть ту ночь? То было прекрасное зрелище – он и одуванчики. Она хочет так сказать, по крайней мере, но все, что она может – замолчать и кивнуть. — В ту ночь я загадал желание на одуванчиках. — Его глаза пылко смотрят в ее глаза. — Я попросил небеса даровать мне свободу. У Ху Тао сводит живот. Его признания так просты, так тихи, что она могла бы принять их за ветер. Ей было бы трудно сказать, что в то время ей не было любопытно услышать, что он загадал. Этот вопрос занимал ее разум гораздо дольше, чем следовало бы, но через некоторое время та ночь превратилась в маленькую искорку сладкого, нежного воспоминания в ее сердце – и загадку, которая никогда не будет разгадана. Сяо – человек, воплощающий загадку, одиночество и уединенные эмоций. Она никогда не думала, что он воспринял тот разговор всерьез. И все же, внезапно, возникает ощущение, что они вернулись в Мондштадт и вместе наблюдают за одуванчиками на крышах города. — Я не знаю, что на меня нашло, — Сяо поднимает ее руку, лаская костяшки ее пальцев, — но я подумал, что свобода – подходящее желание, хотя я и не знал, что значит свобода и что я буду делать с такой вещью в моих руках. Тогда я так мало знал, но я… Я принял эту идею. Возможно, чтобы развеселить тебя. Якса ласкает ее руку большим пальцем, прежде чем посмотреть на кольца, на ее пальцы, а затем на нее; не только на ее лицо, но на нее. От такого пристального взгляда она чувствует себя маленькой и обнаженной, но в то же время защищенной. — Только позже я понял, что значит свобода, — говорит он едва слышным голосом. — В тот вечер, когда мы пошли есть данго в тот изысканный ларек, я помню, как некоторое время наблюдал за сакурой в Инадзуме, а когда я опустил взгляд, то увидел рядом тебя, и ты улыбалась. Я оказался далеко от Ли Юэ без оружия в руках, только с палочкой данго и тобой. И именно тогда я понял, что не хочу быть нигде больше. Ху Тао тоже помнит ту ночь – звон его смеха между листьями деревьев Инадзумы, откровенный запах данго и ужасное жжение саке в горле. Ей никогда не приходило в голову, что он чувствовал себя так в тот вечер, и взгляд, которым он одаривает ее, полон нежности… Ее голос дрожит под тяжестью того, к чему все идет, волнение закипает в ее легких. — Тогда была веселая ночь, не так ли? — Так и было, — признает он. — В ту ночь зовы демонов и боль моего кармического долга исчезли. Я почувствовал, что снова дышу после эонов резни и страданий. Затем он целует костяшки ее пальцев, медленно, одну за другой, а Ху Тао может только смотреть и слушать, слишком затаив дыхание, чтобы произнести хоть слово. Прежде чем она успевает заговорить, он опережает ее. — Каждый раз, когда я смотрю на небо, я понимаю, насколько большим стал мой мир, когда война давно ушла из Ли Юэ. Я всегда буду нужен, чтобы прислушиваться к зову зла в тенях Ли Юэ, но есть еще так много вещей, которые я хотел бы увидеть. — Сяо опускает ее руку и наклоняется ближе к ней. — Я хочу жить в этом мире; не как орудие убийства, а... как я сам. Таким, какой я есть. Архонты, ее желудок трепещет от его слов, от того, как он понизил голос, от нежной ласки его большого пальца, пробегающего от костяшки к костяшке. Ху Тао поджимает губы, не в силах сдержать радостную улыбку. Ее глаза немного влажные. — Правда? — Да. — Его мгновенное спокойствие нарушается легкой хмуростью. — Возможно, звучит нелепо, но… — Нелепо? Прошу, то, что ты говоришь, что это нелепо – вот, что смешно. Ты герой, Алатус, поэтому видеть тебя таким счастливым... — Она сжимает его руку, а другой рукой касается его груди. — Увидеть, как ты живешь своей жизнью, было бы захватывающим зрелищем. Если эта прогулка в мирской жизни принесет тебе счастье и ясность, остальное не имеет значения, не так ли? — Моя прогулка по человеческому миру просветила меня, да, — кивает Сяо, — но… она принесла мне нечто большее. — Что ты имеешь в виду? — сжимаются ее легкие от прекрасной боли. — Я думал, это очевидно. — Он убирает челку с ее глаз. Ее шляпа падает на траву. — Она привела тебя ко мне, Ху Тао. Ай-яй-яй, несправедливо с его стороны так говорить – она всего лишь человек, и от подобного она может расколоться. — Я… Я думала, ты говорил, что я невыносима. Почему ты так внезапно изменил свое мнение, о могучий Якса? — Ее голос дрожит от обожания, она сдерживает смех. — Потому что однажды ночью, когда мы вместе смотрели фейерверк в Инадзуме, я кое-что понял. — Его голос – голос побежденного человека, омываемого теплыми приливами и невыносимой сладостью. Его тон понижается до тихого шепота. — Той, что даровала мне свободу… была ты. Не звезды, Архонты или Небесные Законы – а ты. И если мне суждено увидеть все, что может предложить мир, я хочу смотреть на все это с тобой рядом, всегда. Всегда. Всегда – позолоченное, тяжеловесное слово, которое обещает гораздо больше, чем она осмеливается представить. Огонь в его глазах, такой яркий и неподдельный, заставляет ее душу тлеть надеждой, звездой, прямо на кончиках пальцев. — Когда ты говоришь всегда быть рядом с тобой, — говорит она, — ты имеешь в виду… как друг? Его запинка и румянец на щеках выдают ответ прежде, чем он успевает его произнести: — Нет, я… да, но я также хочу... большего. Я постараюсь защитить тебя, когда звезды упадут на крышу, и сделают тебя настолько счастливой, насколько ты сможешь быть, не только как моего друга, но и... как моего партнера. Как человека, которого я люблю больше всего в этом мире и в следующем, Ху Тао. Ее сердце подскакивает к горлу и переливается миллионом цветов, заставляя ее замирать и обжигая грудь щемящим, закручивающимся кольцом обожания. Он смотрит на нее с такой нежностью, с таким обожанием, что она влюбляется снова и снова; как в тот раз, когда у нее перехватило дыхание при виде его первой улыбки. Ху Тао протягивает руки и нежно гладит его щеки большими пальцами. Сяо наклоняется навстречу ее прикосновению, веки закрываются, и ей кажется, что у нее могут вырасти крылья и она улетит в небо. — Я... я бы хотела этого, — говорит она, наклоняясь, чтобы погладить его по щеке. — Я буду рада, Алатус. Быть рядом с тобой так долго, сколько мы только сможем. — Понятно, — Сяо, однако, еще не совсем закончил. — Тогда... ты останешься рядом со мной? Ты позволишь любить тебя, Ху Тао? В этот момент Ху Тао вспоминает день, когда они встретились, ту бурную ночь перед могилой Босациуса. Гнев Сяо казался таким пустым, несмотря на жестокость в его позе, и ее шуткам удалось только оттащить его от надгробия. Горе преследовало его так, как никогда не смог бы неподвижный камень. Его руки тогда напугали ее, и она удивилась, как он мог держать свое копье, когда едва мог держаться ровно. Но сейчас он такой уравновешенный, и он такой... сияющий, как цветок в полном расцвете, и сердце Ху Тао сжимается от неудержимого ликования при мысли, что, несмотря ни на что, он любил ее так же, как она любила его все это время. Смешок, влажный и тянущий за щеки до боли, срывается с ее губ. — Ты такой глупый, — говорит ему Ху Тао. — Как я могу не любить тебя, когда ты смотришь на меня так нежно и держишь меня так близко, дорогой мой Якса? Сяо убирает прядь волос ей за ухо, наклоняясь ближе с порозовевшими щеками. Их носы соприкасаются. — Я буду держать тебя так крепко, как ты захочешь. — А будешь ли ты шептать признания, столь прекрасные, каждую ночь? — Ху Тао позволяет себе чуть-чуть ухмыльнуться. Его румянец слишком очарователен, чтобы устоять. — Будь то для похорон или поэзии, из тебя получилась бы прекраснейшая из муз. Возмущенная усмешка срывается с его губ, но, когда его лоб касается ее, Ху Тао ухмыляется. — Ты действительно невыносима. Он берет ее за подбородок двумя пальцами, заглядывая глубоко в глаза с горячей, пылкой пристальностью, от которой она содрагается. Его большой палец очень мягко касается ее нижней губы, а другая рука сама собой медленно опускается на ее талию, как будто она в одном прикосновении от того, чтобы распасться на части. Айя, в его взгляде читается совершенно определенное намерение. Ху Тао запускает руки в его волосы со смешком, от которого у него перехватывает дыхание. — Закрой глаза, Алатус. Он подчиняется, ресницы вздрагивают, и он вздыхает. Ху Тао наклоняется. Сяо встречает ее на полпути. Их губы нежно соприкасаются – мягче, чем мечта, и слаще, чем первые взмахи крыльев колибри. Его губы совпадают с ее так идеально, что сначала она не осмеливается пошевелиться, с любовью проводя ногтями по коже его головы так, как ему пришлось по душе вчера. Он вздрагивает рядом с ней, она улыбается, прерываемая собственным вздохом, когда он хватает ее за шею, чтобы наклонить голову, углубляя поцелуй. Из ее горла вырывается сдавленный звук, когда их губы соприкасаются. Ее сердце трепещет. Он так нежен с ней, баюкая ее тело и прижимая к своему, захватывая ее нижнюю губу своими и удивляя ее мельчайшими покусываниями. Когда она отвечает тем же, Сяо вздрагивает с тихим, приятным звуком. Затем Ху Тао на секунду отстраняется. Она глубоко втягивает воздух, открывая глаза, чтобы обнаружить, что золотистый взгляд Сяо устремлен прямо на нее, как будто ожидая сигнала поцеловать ее снова. Даже не замечая, она обвивает руками его шею, и он прижимается губами к ее губам в обжигающем поцелуе; глубже, чем ранее, более страстном, чем она ожидала. Его поцелуи скользят по ее губам в шквале прикосновений и долгих, глубоких ласк. Его большой палец нежно поглаживает кожу у нее за ухом. На вкус он как ягоды, которые она добавила в блинчики утром. Когда он приоткрывает губы, и ее язык нежно ласкает его губу, из него вырывается хриплый звук, и Сяо опускает ее на землю. Ее пальцы скользят по его локонам, крепко сжимая, когда их языки встречаются посередине. Одна из его рук блуждает по ее пояснице, выгибая ее тело навстречу своему, прерывая поцелуй на мгновение, прежде чем возобновить его вновь. Он повсюду вокруг нее – у нее во рту, под руками, на траве под ней и в туманном бризе, который дует в этой обители. Нигде и никогда больше она не хотела бы быть, как здесь. После дразнящего прикуса с ее стороны и нежного прикосновения его языка к ее небу из самых глубин ее души вырывается стон. Его поцелуи отступают и превращаются в трепещущие прикосновения к ее рту, быстрые и целомудренные, но не менее нежные, и от которых пальцы на ногах подгибаются не меньше, чем раньше. Руки Сяо проводят вверх и вниз по ее телу, от бедер, вверх по ребрам, к плечам и к лицу. Он целует ее в щеки, а затем снова в губы, наполняя ее тело солнечным светом и заставляя ее смеяться ему в губы, не в силах сдержать ликование где-либо внутри своего насытившегося и дрожащего тела. Слова покидают ее, появляются и исчезают в голове. Должна ли она поблагодарить его за то, что он так добр к глупой смертной, как она, или ей следует шептать нежности и похвалы между их поцелуями? Ах, понимает она, теперь все это не имеет значения. И есть еще так много всего, что она предпочла бы сказать. Чувство, более сильное, чем огонь, и более нежное, чем дождь, горит в ее груди. — Я люблю тебя, — шепчет она, не смея больше уклоняться – она и так слишком долго сбегала. — Я люблю тебя, Алатус, мой дорогой Якса. В его глазах появляются морщинки, и вместо того, чтобы удостоить ее признание словесным ответом, он снова целует ее, так сладко и нежно, что у нее перехватывает дыхание. После Сяо помогает ей сесть и смахивает несколько травинок с ее волос. Честно говоря, она бы не возражала, если бы поцелуи продолжились. Дольше. И дольше. Его пальцы перебирают один из ее хвостиков. Его щеки восхитительно розовые. — Извини, я… я подумал, что тебе, возможно, будет удобнее на земле. Возможно, я увлекся. Увлекся, говорит? Ху Тао вздыхает со смехом. — Не волнуйся. Мне было очень удобно. — Он кивает. Она встает, стряхивая оставшуюся траву со своих штанов. — Я не возражаю, если трава попадает мне на волосы, если ты поцелуешь меня снова, о могучий Якса. — Ты действительно что-то с чем-то, — со смешком качает головой Сяо. Ху Тао отводит глаза, пытаясь восстановить дыхание. — Но... если ты хочешь, я поцелую тебя столько раз, сколько потребуется. Она разражается беззвучным смехом, недолгим, но надолго застывшим на ее губах. — О? Мне очень любопытно посмотреть, какие еще чары ты прячешь, о могучий Якса – я надеюсь, ты не против показать их мне. — С ухмылкой она наклоняется ближе к нему. — Я буду с нетерпением ждать следующего раза. Да, у них есть время, понимает она. У них есть все время в мире, чтобы продолжать целоваться, продолжать обниматься и продолжать заходить так далеко, как позволит жизнь. Если жизнь – дорога, то Ху Тао давно решила бежать по ней, пока та не загорится, и, если Сяо захочет, она без сомнений потащит его за собой до самого конца пути. Но сейчас не похоже, что они на середине пути или в его финале. Во всяком случае, похоже, что сейчас они в начале. И Ху Тао хотела бы начать с Сяо, с своим сварливым и горячо любимым Якса. Она снова поворачивается к нему, вспоминая, что у них есть незаконченные дела в его доме. — Давай, глупышка, нам нужно завтракать! На сегодня ты все еще мой пациент, поэтому позже я приготовлю тебе на обед вкусный миндальный тофу – на этот раз без сюрпризов! Протянешь мне руку? Ху Тао протягивает ему руку. Солнце обители бьет по нему, как булава по пыльному, не настроенному барабану, интенсивно и чудесно – и когда оно попадает точно в цель, она отчетливо видит румянец на его щеках, чистый блеск его глаз, сияющих, как заново отполированное стекло. Как будто она смотрит прямо в летнее небо, на золотые листья Ли Юэ и сверкающие террасы озера Лихуа. Воспоминания об искренних прикосновениях и неуверенных взглядах, воспоминания о надежде и застенчивой любви. Его губы подергиваются, и на мгновение она может поклясться, что видит проблеск влаги в его глазах, отражающий завихрения облаков в этом вечном, мирном небе. Сяо встает на ноги с покорной, красивой улыбкой и берет ее за руку. — Веди. Вприпрыжку Ху Тао ведет его обратно домой.