Пластиковые пионы

Лос-Анджелес, Инглвуд Вэй Усянь за годы жизнь с Лань Ванцзи усвоил одну простую истину: если супруг среди ночи сообщает ему, что надо очень срочно лететь в Лос-Анджелес, надо очень срочно лететь в Лос-Анджелес. Перенести сеанс у психотерапевта, отменить интервью, отложить в сторону заботы о грядущей выставке, которую он ненавидел с каждым днем все сильнее, но и отказаться уже не мог. Слово мужа — закон! Несколько дней до этого Ванцзи был чем-то страшно занят и только молча (что неудивительно) выдавал ему чашку чая, плед и недолгие объятия, когда считал, что Вэй Усяню это нужно. В оставшееся время он бродил по дому туда-сюда, часами сидел, не снимая наушников, за ноутбуком, играл на терменвоксе и на синтезаторе что-то, Вэй Усяню незнакомое, и, кажется, даже во время еды свободной рукой нажимал воображаемые клавиши или просто водил в воздухе. Самая длинная фраза, которую он произносил, звучала так: «это не та музыка». Но художник не мог добиться ответа — а какая же музыка ему нужна? Да и не хотел спрашивать. У него едва оставались силы отвечать на множество писем от организаторов выставки и журналистов. По ночам ему снились реки хорошего виски и моря джина, и в них он тонул, захлебываясь насмерть, но тонул счастливым. Он выбросил парфюм, в котором читались алкогольные ноты, и несколько банок растворителя на основе спирта, чтобы ничто не напоминало ему о вожделенном питье. А потом Ванцзи сказал: «Нам нужно в Лос-Анджелес». И больше ничего не объяснил. Значит, нужно. Теперь после трудной дороги, к которой никто из них не был готов, они рука об руку стояли у обветшалого домика в глубине Инглвуда, и, хоть белая обшарпанная дверь была плотно закрыта, Вэй Усянь чувствовал какой-то странный запах. Ванцзи постучал в дверь. Ванцзи позвонил в дверной звонок, который, по-видимому, не работал. Ванцзи пнул дверь несколько раз. Тишина — и только. — Н-н-ну, может, мы пойдем… — Вэй Усянь осторожно подергал его за рукав рубашки. — Может, его дома нет… — Он не выходит, — напомнил ему супруг, сопроводив эту фразу снисходительным взглядом, мол, я знаю, что ты тупенький, но я все равно тебя люблю. Художник возвел глаза к ярко-голубому калифорнийскому небу, придумывая аргумент получше. Ему просто хотелось вернуться в чистый номер в небольшом отеле, который он каким-то чудом сумел забронировать, упасть на хрустящие белые простыни, накрыться одеялом с головой, прижаться к груди мужа и хорошенько выспаться. Даже нечистая совесть не помешала бы ему дрыхнуть без задних ног часов двенадцать. Этот жуткий дом, источающий запах гниения, этот район, где им попадались несчастные, плохо одетые люди с полными тоски и безумия глазами, это молчание за закрытой дверью… Все почему-то остро и ядовито напоминало ему о том, какой была бы его жизнь, не будь в ней Лань Ванцзи. Если б этот человек, такой сильный и такой хрупкий, скала и хрусталь, не держал его за руку долгие годы… как бы все сложилось? Вэй Усянь разволновался и вцепился в узкую длиннопалую ладонь мужа. Тот удивленно поднял брови. — Мне тут неуютно, — пояснил художник. — Но все в порядке. Из дома донесся какой-то тихий звук, похожий на человеческую речь. Вэй Усянь напрягся, но идеальный слух композитора их не подвел. — Мгм, — сказал он и, подвинул ногой кадку с чахлым деревом у входа, вытащил из-под нее ключ. Они вошли, и запах ударил в ноздри так, что Вэй Усяня затошнило. Так пахнет гниющая человеческая плоть, застарелые испражнения и… — У меня была кошка, — раздалось откуда-то из угла. — Она умерла. — Мгм, — понимающе сказал Ванцзи, которого, кажется, совершенно ничто здесь не смущало. А вот господина Вэя смущало здесь абсолютно все. И не только смущало, но и вызывало панический ужас. Внутри дома была форменная свалка, словно целый мусорный полигон взяли и запихали в эту крошечную коробку. Вещи, сваленные в кучи, спрессованные, перемешанные между собой, словно бы теряли исконное назначение и переставали быть коробками, носками, лампами, тарелками с заплесневелой или намертво присохшей едой, вешалками, техникой — они превращались в неопознанный хлам. Кажется, под ногами что-то чавкало и хрустело, и художник не хотел знать, чего именно касаются подошвы его кроссовок. Там, откуда доносилась человеческая речь, в полумраке он разглядел кресло с высокой спинкой, в котором можно представить эдакого генерала армии Юга. С кресла свисал клетчатый плед, на полу рядом лежали костыли. Перед креслом мерцал экран компьютера. Рядом стояло фортепиано и, глянув на Ванцзи, Вэй Усянь увидел, как у того загорелись глаза. За инструментом, несмотря на творящийся вокруг бардак, ухаживали — на нем не было ни пылинки. Но, подойдя ближе, они все еще не встретились глазами с человеком, который пригласил их сюда. Зато запах гниения стал настолько плотным и густым, что художник не выдержал и отошел на несколько шагов. Лань Ванцзи, прекрасная статуя Будды с невозмутимым лицом, словно не ощущал ароматов смерти, не видел мумифицированных мышей возле кресла, не обращал ни малейшего внимания на обстановку. — Помогите повернуть кресло, — голос хозяина дома звучал сипло, говорил он с большим трудом. — Я что-то очень устал. Кресло оказалось оснащено колесиками, так что Лань Ванцзи легко справился с задачей, и Вэй Усянь от неожиданности вскрикнул. Смрад, пропитавший все вокруг, исходил не от — или не только от — неизвестно где потерявшейся мертвой кошки. Человек, сидевший в кресле, был источником запаха — вернее, его гниющая нога, кое-как замотанная грязными бинтами. На вид ему было лет шестьдесят. Неряшливый, обрюзгший, с бледным лицом и синюшными губами, выглядел он… удручающе. Только руки у него были удивительно хороши — совсем молодые, будто чужие, приставленные к этому измученному телу. — Простите, не мог появиться перед вами в лучшем виде, — он подтянул плед, и Ванцзи заботливо укрыл его больную ногу тканью. — Но… времени у нас маловато. Мы должны закончить все прежде… — мужчина замолчал. — Прежде?! — подбодрил его художник, балансируя на грани паники. — Прежде, чем я умру. Явно наслаждаясь эффектом, который эта фраза произвела на молодых людей, он внимательно всмотрелся в лицо Лань Ванцзи и спросил: — Мальчик… это ведь ты ее сын? — Мгм. — Я любил твою маму. Вэй Усянь обнял мужа за плечи, но чтобы не упасть самому. Композитор спокойно смотрел на хозяина дома и ждал продолжения. — Я думал… от нее так мало осталось, — заговорил тот после недолгого молчания, переводя дыхание; лоб его покрывала испарина. — А остался целый сын… и так похож на нее. Я писал твоей маме письма… я написал восемь тысяч триста пятьдесят одно письмо. Они вон там, в чемодане… если их не съели мыши. Скажи, сколько лет я… писал их впустую? Как давно она умерла? — Двадцать три года, — безжалостно ответил Вэй Усянь, не дав мужу и рта раскрыть. — Я мог бы столько не жить, — мужчина попытался улыбнуться. — Да и не стала бы она их читать, я писал обо всякой ерунде… Что видел, что в новостях услышал, что показывали по телевизору… Разве ей интересны бейсбольные матчи? Я ведь и лично знаком с ней не был. И я не знал, куда их отправить… Я слышал в том ролике — Шанхай. Далеко… может, они и не дошли бы даже. — Зачем вы нас пригласили? — перебил его художник. Ему стало страшно. Он не хотел, чтобы Лань Ванцзи, и без того в последнее время пребывавший в нестабильном состоянии, выслушивал бредни какого-то сталкера. — Прости, я тебя обманул, — мужчина прокашлялся, обращаясь к композитору и напрочь игнорируя его мужа. — У меня больше ничего о ней нет. Только то, что вставили в ролик… Вы зря приехали. Я просто… хотел увидеть тебя. Увидеть ее сына. Ты написал в комментариях, что ты ее сын. Я послушал твою музыку… ты талантливый. Почти как она. Жаль, что она так рано… Может, и хорошо, что я не знал. — Да мать вашу, мы проделали такой путь… — начал Вэй Усянь, но супруг просто зажал ему рот рукой и взглядом велел хозяину дома продолжать. — Сыграй мне… — попросил он. — На терменвоксе? — спросил Ванцзи. Он здраво предположил, что у поклонника экспериментальной музыки может быть свой терменвокс, но в этом кошмаре вряд ли удалось бы что-то отыскать. — Нет, на фортепиано… оно должно быть в хорошем состоянии, я часто его проверял и настраивал… я же был настройщиком, хорошим настройщиком… Сыграй мне что-то простое… что-то самое обыкновенное… третью часть семнадцатой сонаты Бетховена… знаешь ее? — Мгм! — сказал Ванцзи с интонацией, означающей «о чем вы, я могу играть ее вслепую с пятилетнего возраста». Он нашел в тени фортепиано табурет, подкорректировал высоту и сел. Размял пальцы, пробежался ими по клавишам, кивнул самому себе. Вэй Усянь не мог судить профессионально, однако звук показался ему чистым и каким-то… ясным, как алые лучи рассветного солнца в погожий день. Он только начал, только прозвучали первые звуки мелодии, и хозяин квартиры прервал его: — Нет! — неожиданно громко воскликнул он. — Нет!!! Сыграй… как играла она. — Это как?! Как можно сыграть… — возмутился Вэй Усянь, но супруг жестом его остановил и вдруг произнес непривычно длинную фразу. — Тогда вы должны мне помочь. Вы знаете, что такое ханьфу? — спросил он и дождался утвердительного кивка. — Хорошо. Вы должны представить, что я в белом. Моя мама любила носить ханьфу дома. Белое. И заиграл совершенно иначе. Ему не потребовалось ни секунды для того, чтобы переключиться, но во мгновение ока он стал совершенно другим человеком. Вэй Усянь, сперва захваченный и завороженный этой переменой, пришел в замешательство. В том, как играл Лань Ванцзи, не осталось и следа его привычной точности и скупости движений. Он не был классическим пианистом, хотя довольно долго считался таковым. Но все же, не растрачивая сил попусту, не допуская суеты и презирая театральные эффекты, он играл технически безупречно и чисто. Однако… не теперь. Мелодия была та же, хорошо известная любому поклоннику классической музыки, но не тот был музыкант. Изменилась его осанка, мышцы напряглись, как в момент опасности. Мягкие и изящные руки Лань Ванцзи теперь словно сводила судорога. Пальцы, ласковые, обычно словно нежащие клавиши любимого инструмента, как тело возлюбленного, теперь наносили разящие удары. Манера игры его стала вычурной, какой-то взбалмошной, чрезмерной. В кого он обратился теперь? На его бесстрастном лице все еще не отражалось сильных чувств, но меж бровей залегла глубокая складка, уголок рта дрожал. Он откидывал голову назад, отбрасывал с лица фантомные длинные волосы, резко вскидывал руки, иногда взмахивал левой, и Вэй Усянь понял, что он перелистывает невидимую партитуру. И переливы мелодии звучали по-новому. Никогда прежде Вэй Усянь не слышал подобной интерпретации Бетховена. Он не мог отвести глаз от супруга и думал — как хорошо, что обычно он не такой, как хорошо, что меня трахает не этот человек, такой даже любителя жесткого секса насмерть замучает. Он играл — нет, он танцевал и сражался, он был птицей, попавшей в ловушку и разрывающей путы, он был воином в пылу сражения… Или она. Художник вздрогнул. То, что в мужчине выглядело агрессией, жестокостью, в женщине, такой невинной и беспомощной, как Джеки Ван, производило впечатление необузданной страсти, лишенной всякого налета ханжества и приличий, болезненного эротизма, который притягивал внимание всяких там… ненормальных ублюдков. «Нет, так нельзя, он ведь… и его сын, не только ее», — оборвал себя Вэй Усянь. В Ванцзи было и что-то отцовское — умение погружаться в работу с головой, закрытость, позиция отстраненного наблюдателя, творческий фанатизм, все лучшее, что старший господин Лань погубил в себе, отравил ядом ненависти и зависти. «Яд ненависти и зависти… — подумал художник. — В конце концов, мы сами выбираем, какой клинок из себя сковать». Он перевел взгляд на хозяина дома и увидел, что губы у того совсем посинели, а пот льет градом. На футболке расплывались мокрые пятна, так он вспотел. — Вам плохо? — шепотом спросил художник, но мужчина не ответил, глядя остекленевшими глазами на Ванцзи. — С вами что-то не так, держитесь, я вызову скорую! — Не успеют, — просипел он. — Не успеют, осталось четыре минуты… они не доедут. Вэй Усянь отмахнулся, вытащил из кармана куртки телефон и набрал номер. Ему пришлось выйти из дома, чтобы узнать адрес, потом он догадался включить геолокацию, и все это потребовало времени. Лань Ванцзи играл, как безумный, соната превращалась в раскаты грома, во вспышки молний, внутри заваленного хламом дома бушевала буря, а усталый голос дежурной обещал, что скорая приедет как можно скорее. Ванцзи ударил по клавишам в последний раз, и последний удар совершило сердце человека, любившего его мать. Санитары приехали спустя пятнадцать минут. Все это время ни Вэй Усянь, неловко пытавшийся произвести непрямой массаж сердца хозяину дома, ни Лань Ванцзи, который сидел за фортепиано, закрыв лицо руками, не перекинулись и словом друг с другом. Только когда художник сбивчиво объяснил ситуацию медикам — мол, случайные знакомые из интернета, приехали пообщаться, а тут такое — композитор поднялся и, резко побледнев, прислонился к стене. — С вами все в порядке? — обратился к нему санитар, уходивший последним. — Вам нужна помощь? — Нам нужно на воздух, — предположил Вэй Усянь и протянул руку супругу. — Пойдем, милый, пойдем, тебе надо отдохнуть. — Он любил мою маму, — без выражения сказал Лань Ванцзи. — И он умер. — Прости, — художник мягко обнял его и позволил на себя опереться. — Мы ничего не могли сделать. Ты очень хорошо играл. Он умер самым счастливым на свете. — Парни, с вами точно все нормально? — Мы идем, — откликнулся Вэй Усянь и осторожно вывел мужа на воздух. Нужно выбираться из этого чертового места, подумалось ему, но прежде, чем он потянулся за телефоном, чтобы вызвать такси, у Ванци кончились силы. Он больше не мог держать себя в руках. Вэй Усянь вовремя успел обхватить его руками и помочь сесть на разбитые ступени крыльца, но больше ничем помочь супругу он не мог. Оставалось только сидеть молча, гладить его по спине и позволять хвататься за себя. Сильные пальцы Лань Ванцзи впивались ему в плечи, и художник знал, что останутся синяки. Давно Вэй Усянь не слышал этого воя, перемежавшегося всхлипами, и острое чувство собственной бесполезности терзало его так же сильно, как эти звуки. Он думал, такого больше никогда не повторится, Ванцзи уже не ребенок, но как оно могло не повториться после произошедшего? Прохожие несколько раз спрашивали их, что случилось — ну вот, а говорят, район с плохой репутацией! Вэй Усянь отмахивался — идите, куда шли. Один из неравнодушных граждан сел на ступени возле них. Худощавый темнокожий мужчина лет пятидесяти в низко надвинутой кепке, ничем не примечательный. — Бро, помощь нужна? — Спасибо, мы справимся, — процедил художник, продолжая обнимать мужа. — А че, умер кто… Ох, мать вашу! — мужчина оглянулся на распахнутую дверь в дом. — Роб помер?! — Если его звали Роб, то да. — А вы-то кто? — Познакомились по интернету, — Вэй Усянь повысил голос, перекрикивая рыдания Лань Ванцзи. — Приехали в гости… скорая не успела доехать. Вы его хорошо знали? У него были близкие? — Сестра, я номер знаю, позвоню, — мужчина снял кепку, оказавшись лысым, как коленка, и смял ее в руках. — Эх, Роб! Странный мужик, но добрый. Тридцать лет мы соседи… Считай, единственный нормальный белый в этой дыре… был. Вэй Усянь хотел спросить — так если он вам нравился, почему он жил так тяжело и страшно? Почему он умер на руках у посторонних людей, с которыми даже не был близко знаком? Почему вам всем было плевать? И от настигшего ужаса сам вцепился в мужа, который устал от настигшего его срыва и теперь еле слышно всхлипывал. «Я не умру в одиночестве», — подумал художник. А следом за этой мыслью его поразила другая. Если ему не доведется умирать в одиночестве — значит, Ванцзи будет провожать его в последний путь. Значит, придется оставить одиноким того, с кем его судьба была переплетена уже много лет и, как он надеялся, будет еще долго-долго. Еще долго-долго — но смерть особенно страшна, когда ты так сильно любишь и так отчаянно любим. По щекам художника потекли слезы. — Помянем Роба? — спросил мужчина, вытаскивая из кармана своих безразмерных штанов флягу. Вэй Усяня затошнило от напряжения, и теперь, кажется, его пальцы оставляли синяки на нежной коже мужа, потому что только в этих объятиях он видел спасение от невыносимого соблазна. — Нет, я… я бросил пить. Я алкоголик, и я… больше так не хочу. — Ну ты мощный мужик, значит! — одобрил его решение собеседник. — А хорошо все-таки, что Роб не в одиночестве помер. Вы, видать, хорошие друзья с ним были, раз так по нему убиваетесь. Чего-то я про Роба не знал.

***

Вэй Усянь мыл голову, наверное, час, но еле заметный запах гниения никуда не исчез. Потом он понял, что смрад не впитался в волосы, а просто слишком хорошо ему запомнился. В прежней жизни — будем честны, совсем недавно — он бы просто напился, чтобы снять стресс, но теперь было нельзя, и он не знал, как пережить случившееся. Но еще хуже — он не знал, как поддержать мужа, которому пришлось несладко. После срыва стоило просто побыть с ним, но только что они столкнулись с чужим горем и чужой смертью, как будто собственных бед им было мало. Лань Ванцзи, впрочем, сидел на кровати в позе лотоса, закрыв глаза, и водил руками в воздухе. Это были не те нежные порхающие движения, которые он совершал, играя на терменвоксе — сильнее, резче, как бы… чересчур. Вэй Усянь задохнулся от восторга. Он понял, что именно играет Ванцзи. Нет, не что — КАК. Он пытался воссоздать «Убийство», написанное матерью, но не мог играть так же, как она, потому что сама его манера двигаться была другой. Но теперь… Художник, восхищенный и обрадованный тем, что разгадал тайну (хоть и не был в полной мере прав), осторожно сел на пол и молча взирал на супруга, пока тот не закончил и не поднял веки. Взгляд у Ванцзи был уставший и тоскующий. — Великолепно, — сказал Вэй Усянь. — Я… мне кажется, я это почти слышал. Это великолепно. Можно к тебе? Композитор протянул к нему руки. Художник устроился рядом с ним, бережно обнял, как ребенка, позволил закинуть на себя ноги, погладил по спине… — Знаешь, — сказал он, перемежая слова поцелуями, нежно касаясь губами высокого бледного лба, спинки носа, прядей волос на висках. — Сегодня был ужасно тяжелый день. Чудовищный. Но я кое-что понял… вся моя жизнь была борьбой против… семьи, политики, компартии, не важно. Все мое искусство было борьбой «против». А то, что делаете вы с братцем Ланем, то, что делала госпожа Лань — это борьба «за». И неважно, за право любить, кого хочется, делать, что хочется, а не что положено, играть, как требует музыка, а не учителя… Милый, я хочу быть таким. Я… буду бороться «за». И за то, чтобы быть достойным тебя. Лань Ванцзи отстранился и возмущенно посмотрел на него, мол, как ты мог подумать, что ты меня недостоин. — Это потому, что ты меня любишь. Я не знаю, что со мной было бы без тебя. Ты лучшее, что есть в моей жизни, — Вэй Усянь адресовал ему нежную улыбку и крепко прижал к себе. И прижимал до тех пор, пока не вспомнил, что хотел заказать им обоим еды в номер. Все было, конечно, недостаточно острым.