Мы ещё столько всего не попробовали!

      Пальцы Деку проникли под него и потянули. Полоска кожи натянулась, вжалась в родную кожу Кацуки, слегка придушивая. Динамит отбил руку наглеца с коротким рыком.       — Что-то ты до хрена себе позволять стал, псина, — оскалился. Хотя сам напоминал псину в этом убогом костюме.       Деку смотрел на него широко раскрытыми глазами, до тупого ошарашенный, с вытянутым лицом. Пальцы снова потянулись к полоске кожи, и он снова получил по ним наотмашь.       — Тебе ещё раз вдарить или чё?       — Прости, Каччан, — Деку помялся, пожевал губу и протянул руку в третий раз. У Кацуки дёрнулся глаз: тупица был бессмертным, что ли? Но только он собрался отбить руку в третий раз, чёрные плети обвились вокруг него, обездвиживая. Кацуки зарычал громче. Пальцы тупицы проникли под аксессуар, слегка натянули, потёрли замшу на внутренней стороне.       — Тебе очень идёт, — сдавленно выдавил Деку и мягко погладил костяшками кожу под украшением. — Хотя он слишком грубый. Смотри, у тебя кожа покраснела. Он собачий? Зачем тебе такой ошейник? Ты же мог взять чокер или попросить у Момо-сан. Уверен, она не отказала бы тебе…       — Я перед тобой теперь ещё и отчитываться должен?!       Кацуки дёрнулся, и плети податливо распустились. Он тут же двинулся в сторону наглеца, который даже не попытался ради приличия попятиться. Это Кацуки взбесило ещё сильнее.       Он вскинул руку, вцепляясь в нижнюю челюсть Деку пальцами, на которых были чёрные когти, и оскалился, но заготовленная речь тугим комком встала в горле. Он удивленно моргнул и опустил взгляд.       — Ты… ты, блять, серьёзно? Сколько у тебя кинков?!       У Деку стоял. Дурацкая драная накидка, в которую он был одет, скрывала это, но он был достаточно близко, чтобы почувствовать твёрдость в паху.       Деку поджал губы, отводя взгляд. Ладони его накрыли бёдра Кацуки, сжали, руки притянули ближе.       — Ничего не могу с собой поделать, Каччан. Это ты. Ты слишком хорош во всём.       О том, какие эти ручонки были загребущими, Кацуки знал не понаслышке. Поэтому сжал их и снял с себя.       — Держи при себе.       Деку вопросительно склонил голову, чёрт, совсем как щеночек. Как большой балбесина со слюнявой пастью и хвостом в репейнике, которым, если бы он был, придурок точно елозил сейчас по полу.       Он ухмыльнулся от картины и нырнул руками под накидку, нащупал застёжку на штанах и пробрался под неё. Его встретил жар и мягкий пульс, кожа на стволе была бархатистая, а головка — мокрая. Её Кацуки отметил прикосновениями пальцев, мазнул подушечкой большого и подался ближе, внимательно вглядываясь в лицо Деку.       Ему нравилось видеть изменения. То, как помутился взгляд зелёных глаз, как румянец затопил щёки, как приоткрылись губы. Кацуки пытался насмехаться, но ему смешно не было: он хотел видеть больше. Ему нравилось то, что Деку показывал, мягко толкаясь его руке навстречу.       Кацуки потёр уздечку костяшками пальцев, вдавил их под головку, потёр, размазывая смазку. Деку тяжело выдохнул, и тогда подрывник наконец сжалился, обвил ствол пальцами, ловко избегая прикосновения когтями, и задвигал рукой. Первый Герой, прижатый к стене, сдавленно застонал, откинув голову. Его колени подкашивались и дрожали, и весь он был податливый, открытый и доступный, откровенный в своём желании.       Кацуки облизнулся. Хотелось рухнуть на колени, стянуть тупые штаны и хорошенько отсосать задроту. Разбить его, довести до оргазма такого, чтобы не мог сдерживать стонов. Чтобы все слышали, а ему потом было совестно. Хотя никто не знал бы, что это его стоны, потому что голос Деку становился непозволительно низким, стоило нормально его распалить.       От веса знания, от того, что привычки Деку и его пожелания были в сфере владения Кацуки, подрывнику стало хорошо. Он видел, как Первый потянулся к нему, и склонил послушно голову вбок, подставляя шею. Но открытый рот накрыл не её, а сухие губы Кацуки, и тот ответил на поцелуй, толкая язык вперёд. Низкие тихие стоны пролились внутрь его рта, резонировали внутри черепа тихими "ах, мм, хнн", такими сокровенными.       А потом Деку резко поменял их местами и вжался в него всем телом. От удара лопатками о стену Кацуки несдержанно выдохнул, чуть не прикусил язык и злобно оскалился. Деку жарко выдохнул у него под челюстью, вжавшись лбом в висок.       — Что ты, собака, по-твоему, делаешь? — хрипло рыкнул Кацуки. Деку вздрогнул и толкнулся бёдрами в его тугой кулак сильнее, начиная наконец-то двигаться сам.       — Я же без рук, Каччан.       И его губы коснулись угла нижней челюсти Кацуки, прошлись чувственными поцелуями по сосцевидной мышце, пока не наткнулись на ошейник. Тихий рык вырвался из горла Деку, но он не остановился. Боднул носом под подбородок, а стоило выгнуть для него шею, тут же прижался ртом к открывшейся коже.       Так, зажимая Кацуки у стены, он яростно двигал бёдрами, а сам Кацуки дрочил ему, и смазка пачкала ему пальцы, пачкала бельё. Её было много, и только по становящемуся всё более нарывным дыханию Кацуки понимал, что задрот был близко.       Подстёгивая его, он толкнулся бёдрами вперёд, томно выдыхая, и Деку заскулил ему в шею, двигаясь быстрее. Его темп сбился, он задыхался, опаляя открытую чувствительную кожу влажным дыханием, покрывая её горячими поцелуями и несерьёзно покусывая, как будто примеряясь.       Кацуки шепнул: "Давай же", — и Деку зарычал, вонзился в шею зубами и кончил. Кацуки глухо зашипел, мелко вздрагивая и замирая.       Какое-то время они стояли так, в тесном проулке, невидимые для целого мира, отмечающего ночь святых. Деку потряхивало. Его руки всё так же были согнуты в локтях и прижаты к стене по обе стороны от головы Кацуки, а бёдра крепко вжаты в бёдра подрывника.       Кацуки вытащил руку из его штанов, помедлил, размышляя, и прямо под напряжённым сверкающим взглядом мазнул по перепачканной ладони языком. Зрачки Деку моментально заполнили радужку, судорожный вздох сорвался с губ. Кацуки усмехнулся и толкнул его в грудь, высвобождаясь из тесного кокона его присутствия, поймал край накидки и вытер руки.       — А знаешь, ты прав, ошейник нужно было надеть тебе, — он улыбнулся, демонстрируя зубы, и потрепал тупицу за щёку, — та ещё псина. Если бы не этот ошейник, пометил бы меня, как свою сучку, да?       Деку шумно сглотнул и вжался в него всем телом, обнял лицо ладонями и выдохнул через нос.       — А тебе нужно было наряжаться не оборотнем, Каччан, а демоном. — Он хмыкнул и прижался к губам Кацуки своими, но поцелуй остался практически целомудренным. Пальцы его скользнули по ошейнику, и, неожиданно, он ухмыльнулся. — Пометил бы. Точно. Он тебя спас.       Кацуки фыркнул и оттолкнул его от себя. Внутри ему стало тесно, но он мастерски сделал вид, что слова задрота ни капли его не тронули.       — Мечтай больше.       Он оставил тупицу с расстёгнутой ширинкой и грязными трусами позади. А сам думал о том, что они ещё вернутся к этой теме.       Следы от зубов на ошейнике он легко нащупал пальцами даже не видя их.