Мы ещё столько всего не попробовали!

      Он был критически близко к тому, чтобы сойти с ума. По ощущениям выходило так.       Последние несколько дней получились настолько напряжёнными, что он даже спать нормально не мог. Всюду чудились крики и стоны, казалось, что кому-то постоянно нужна была помощь. Он знал, что была. Знал, что тоже был нужен.       Люди погибали, и погибали постоянно. Он не мог всех спасти.       Жестокий ритм вдали от родного города, ближе к регионам страны, ткнул ему эту правду в лицо. Изуку был в двойке лучших героев, но даже если бы был первым по миру, это не спасло бы всех.       А ещё он скучал. Здесь он был без Каччана. Того тоже отправили к регионам, где происходило много плохих событий в последнее время. А до кучи он умудрился ещё и заработать травмы. Сейчас ему ничто уже не угрожало, и Изуку знал, что Кацуки должны выпустить из госпиталя только через пару дней. И также знал, что ждать выписки Динамит явно не собирался.       Он скучал. Беспокоился. И бесконечно гордился.       О Первом Герое говорили затаив дыхание. Это было приятно: его парень был тем, на кого с замиранием сердца смотрел весь мир. Тем, кого боялись. Тем, кому пророчили судьбу злодея, но кто стал лучшим из лучших героев. Здесь его практически боготворили.       Каччан усмехнулся:       — Что, скотина, уже во всю наяриваешь там в штанишках?       Изуку вздрогнул. Телефон, который потихоньку выскальзывал из руки, потому что он засыпал, снова больно врезался в раковину уха. В квартире он был один, но даже так у него не было подобных мыслей. До этого момента.       — Кхм, Каччан… А разве я должен был?       — А тебе разрешение, что ли, нужно? — голос Кацуки был насмешливым и глубоким. Изуку прижался к динамику ближе, отчаянно желая его услышать получше. — Давай, тупица. Я не против.       Изуку всё же не выдержал и потянулся одной рукой к наушникам. Каччан усмехнулся, и этот приятный звук прокатился по телу Изуку волной тёплой дрожи. Он так давно его не слышал. Они так давно уже не виделись. Так долго его руки не касались рук, лица, бёдер, спины, груди, волос подрывника.       Он чертовски, чертовски сильно скучал. И то, что Кацуки позвонил сам, означало, что он тоже.       Изуку грела эта мысль. Сердце в раскрытой грудине казалось невыносимо большим, настолько, что пыталось её выломать изнутри, кажется.       Он запустил руку в штаны и наконец-то коснулся себя. Сонливость пока отступила на задний план. Он был полностью во власти этого хриплого, низкого голоса, похожего на урчание хищника.       — Я здесь, Каччан, — осторожно оповестил он. В наушниках прозвучал короткий смешок.       — Придурок… Представляю, как у тебя там всё паутиной поросло. Наверняка без ума геройствовал там.       Что было чистейшей правдой. Он часто забывал даже поесть.       — Я спасал людей, — он улыбнулся, медленно ведя пальцами по члену: от головки до основания, обратно, под головкой. — Эй, Каччан? Спаси меня, пожалуйста.       Кацуки бросил очередное ругательство и замолк.       Недолго в наушниках что-то пошуршало. Изуку лениво размышлял о том, как сейчас Динамит его пошлёт, как обольёт миллионом плохих слов с головы до ног, перемежая их с проклятьями. Каким будет распалённым — таким он его любил целовать и брать на весу. Кацуки ему позволял.       Но вместо этого Изуку услышал его голос ближе, как если бы подрывник и правда говорил ему в самое ухо:       — У меня внутри сейчас два пальца, — и из-за этого известия задрожал, неожиданно так сильно, неожиданно так сладко. Член моментально отозвался. — Херня это всё, блять. Потому что мне мало. Твои больше и грубее, поэтому всё не так. Я тебя ненавижу за это.       Изуку хрипло рассмеялся. В штанах уже было тесновато, и он приспустил их.       — А за что любишь?       — Ни за что.       — Конечно… Что бы ты хотел, чтобы я сделал с тобой?       — Заткнулся нахрен.       Изуку прикусил губу, но сдержать улыбку не смог. Она сама тянулась по лицу, как, он чувствовал, тянулась нить, связывающая их с Кацуки. Сквозь километры и часовые пояса, сквозь линии на глобусе, глубины и подъёмы.       Он слушал тихое дыхание на том конце и жалел, что они не могли сейчас действительно друг друга коснуться.       — Ты всегда начинаешь с шеи, — заговорил Кацуки. Изуку представил его смущение: покрасневшие щёки, опущенный взгляд, складочку между нахмуренными бровями и слегка оскаленный рот, будто ему было мерзко. — Целуешь её и лижешь, кусаешь. В прошлый раз у тебя была щетина, у меня осталось раздражение. Несколько дней зудело, собака.       — В прошлый раз я тебе отс-       — Да, мудло, я помню, — Кацуки рыкнул. Изуку сдержал смешок. Щёки стали горячими. В тот раз он довёл Каччана до оргазма несколько раз, и последний был ртом. Каким же разбитым и открытым Кацуки был, кончая… — Там всё тоже было красное. Больше, блять, так не делай.       — Но, Каччан, ты сам на меня накинулся! Я не успел побриться!       — Да, да, скули дальше. Дрочишь?       — Да…       — Хера кучерявого я не слышу?       Изуку хрипло выдохнул в подушку. В тишине эфира он смог вспомнить прошлый раз, и позапрошлый, и ещё несколько предыдущих. Затуманенные, тёмные глаза Каччана, когда он возбуждался. Зовущие, припухшие, раскрасневшиеся губы. Прилипшие ко лбу пряди волос. Дикий пульс под нижней челюстью, который он не пытался спрятать, а наоборот, кажется, выставлял, откидывая голову.       Его голос, когда он его не сдерживал. Громкие, вкусные стоны. Его хриплые "Деку, Деку, Деку", которые Изуку любил, когда он выдыхал за раз сразу все, как "ДекуДекуДеку". И которые хотел бы слышать правильно, а не так.       — Может быть, ты не знаешь, — он говорил глубоким голосом и явственно услышал, как Кацуки тяжело выдохнул в ответ на тон, — но, когда я вхожу, всегда смотрю на твоё лицо. Ты весь замираешь, закрываешь глаза и задерживаешь дыхание. Я вижу, как сильно ты этого ждёшь. А когда получаешь это, сразу видно, насколько тебе хорошо. Я очень люблю эти моменты.       — Я так не делаю!       — Делаешь, — Изуку трепетно выдохнул и мазнул подушечкой большого пальца по головке, размазывая смазку. — Это так чертовски красиво.       Кацуки тихо проворчал что-то, а Изуку задвигал рукой быстрее и подтянул микрофон чуть ближе к губам.       — Расскажи мне, Каччан, как тебе хорошо со мной.       — Не хорошо мне, тупица!       — Я хочу услышать.       На том конце бессильно-раздражённо зарычали. Изуку слушал его звуки с нежной улыбкой. Всё в нём отзывалось на них, тянулось к человеку, что издавал их. Кацуки был, как колючий ёж, но его верность не знала границ.       Тихий стон донёсся до него с того конца Земли.       Изуку вспомнил, что он никогда не делал ничего, если не хотел. Он был готов умереть от любви.       — Меня ужасно бесит твоя привычка смотреть на меня глазами щенка, — тихо заговорил Каччан, а рука Изуку подстроилась под ритмику его голоса. — Когда тебе что-то нужно, ты не говоришь об этом сразу. Ты начинаешь ластиться и идёшь издалека, строишь из себя хренову святошу. Но к-когда ты… когда ты получаешь то, что хочешь, у тебя срывает тормоза. Это… мне нравится.       — Хннн…       Изуку сжался, прикусив край подушки до боли в зубах. Пальцы были мокрыми от смазки, в животе от слов Кацуки свернулось клубком наслаждение. Томилось там, горячее и жидкое, наполняя теплом конечности и заставляя голову кружиться.       Он коснулся груди пальцами другой руки, щипнул сосок, но ему не было так хорошо, как было Кацуки каждый раз, когда он это с ним проделывал.       — Ты такой чувствительный, Каччан… Я бы очень хотел сейчас взять тебя пальцами, — он шумно выдохнул и толкнулся в кулак. Пространство сжатых пальцев и мягкой кисти не было таким, каким был подрывник изнутри, но всё равно было хорошо. Кожа у него и правда была грубой. — Ты так красиво выгибаешься, когда тебе хорошо от того, как я тебя трогаю.       — О да? Что бы ещё ты сделал?       — Я бы… — Изуку облизнул губы и закрыл глаза. Было столько вариантов, огромное множество всего, что он бы хотел. — Я бы уделил много внимания твоей груди. Когда я трогаю её, ты сжимаешь меня крепче.       С того конца донёсся ещё один тихий стон. Изуку представил, как Каччан делал всё то, что он озвучивал, и ему стало просто невыносимо, ужасно жарко. По затылку щекотно потекла капля пота.       — Ммм… Что ещё?       Изуку заскулил.       — Что же ты со мной… — и взял себя в руки. Это могло работать в обе стороны. — Ещё я очень хочу сейчас… Каччан, прости, но я хочу взять тебя грубо. Ты же ввёл пальцы, да? Добавь третий, пожалуйста. Если бы это были мои, я бы двигал ими сейчас побыстрее, до самых костяшек. Я обожаю, как ты сжимаешься вокруг них, и всё внутри тебя пульсирует. Если их согнуть и нажать… Оооохх, — вид выгнувшегося с коротким низким вскриком подрывника предстал перед глазами слишком ярко и чётко. Изуку содрогнулся, уже близко к оргазму. — Ты потеряешь контроль.       — Скотина…       Изуку понизил голос для последнего рывка.       — Двигайся, Каччан. Не жалей себя, ты можешь это принять. Сделай себе хорошо, как бы это сделал я.       — Блять!       Кацуки шипел, а Изуку слышал, как сбилось его дыхание. Как редкие стоны прорывались сквозь эфир, а потом он действительно вскрикнул, но намного тише, чем Изуку привык слышать. Что-то зашуршало, зашелестело, и стало тихо. Герой напрягся, но стоило услышать влажные ритмичные звуки, и он заскулил в подушку.       — Господи, Каччан…       — Слушай.       И Изуку подчинился.       Кацуки двигал рукой, растягивая себя для него, и постанывал где-то далеко. Где-то далеко он был один в квартире и их постели, был один в городе, в котором некому было даже купить ему кофе. Никто не ждал его с работы с заготовленной пижамой и кружкой какао.       Кацуки мягко, открыто простонал, его голос сорвался. Он прошептал:       — Быстрее, Изуку, — и блять…       Изуку чуть не скончался. Он был готов к смерти. Но перед собственным именем оказался абсолютно беззащитным.       Оргазм накрыл его неожиданно сильно. Настолько, что он перестал вообще осознавать реальность, в которой находился. Постепенно она начала прорываться в ощущение волн, держащих его под спину, и до него донеслись потрясающие, вкусные стоны Кацуки, которые он безумно хотел сейчас поймать губами.       От досады он низко зарычал сквозь зубы. Кацуки всхлипнул и шумно выдохнул. Именно такие звуки он издавал, кончая.       Боже, этот парень…       Они молчали, только тяжело дышали. Изуку вытерся полотенцем, которое лежало тут с тех пор, как он выполз из душа, и прижал ладони к ушам. Так остался только Кацуки, постепенно приходящий в себя. Его дыхание выравнивалось, становилось глубже. Он подтянул телефон ближе, и Изуку слышал каждый его выдох.       Закрыв глаза, он представил, что они лежали вместе. Что были друг напротив друга, прижимались лбами. Что их ноги были переплетены, а Изуку мог рассмотреть каждую светлую ресницу и то, как под тонким полотном век двигались зрачки.       Он резко распахнул глаза и подскочил с кровати, чуть не свалившись в попытке поймать полетевший в сторону телефон. Тут же прижал динамик к уху и метнулся к шкафу.       — Второе дыхание открылось, а, задрот? — лениво и насмешливо спросил Кацуки. Изуку скинул штаны с трусами и влез в другие, чистые.       — Не закрывай окно, Каччан.       — Ха?       — Я скоро буду.       — Чего?! Ты что, лететь сюда собрался?!       — Да, — Изуку нырнул в свитшот и уверенно двинулся в коридор. — Полечу на сверхзвуковой.       — Оставайся дома, тупица! — возмущённо прикрикнули на него с того конца. — Тебе делать больше нечего?!       — Мой дом там, где ты, Каччан.       — Тц. Больной ублюдок.       Кацуки прервал звонок, но это уже не играло роли. Изуку обулся, вернулся в комнату на носочках по стеночке и вылез на балкон. Прикрыл глаза, примерно прикидывая, в каком направлении ему нужно двигаться, но ни разу не задумался о том, хватит ли ему на это сил.       Телефон коротко вздрогнул в руке. Каччан прислал свою геолокацию. Изуку улыбнулся и взлетел.       Для него силы всегда найдутся.