Мы ещё столько всего не попробовали!

      Поцелуй затягивается. Жаркий, мокрый, сводит с ума. Изуку не хочет отрываться, но мягкие припухшие губы Каччана сменяются острыми зубами на его губах, и он отстраняется. Облизывается. Каччан делает то же самое и подаётся назад.       Раскидывает ноги.       Проводя по ним руками, Изуку видит перед собой красивого, стройного молодого человека, от которого он себя совершенно не осознаёт. Как будто в голове у него есть место только либо для реальности, либо для этого человека, и выбор его ну очевиднее просто некуда.       Вместе с тем он не может отделаться от воспоминаний, простреливающих сознание каждый раз, когда они лицом к лицу. Каччан, опускающий взгляд, красный — не от смущения. Стыдится себя так сильно, что пытается отказаться от всего. Изуку убирает его руки, мягко их сжимает и выцеловывает пальцы.       — Ты прекрасен, — говорит ему. А Каччан верит. Если не верил, ничего бы сейчас между ними не было.       А сейчас оно есть — о таком и мечтать сложно. Изуку смотрит — жадно и голодно, ненасытно — на него, такого смелого, раскрытого, такого мокрого. Ждущего его.       Каччан ухмыляется. Его щёки заметно покрасневшие, а взгляд горит. Он готов, он этого хочет. Изуку касается его между ног и мягко погружает пальцы в истекающее трепещущее нутро. Медленно, Кацуки запрокидывает назад голову и томно выдыхает. Всё его тело подрагивает в предвкушении. Он очень возбуждён.       — Только посмотри на себя, — шепчет Изуку и разворачивает кисть, чтобы надавить в мягкое упругое место, под самый лобок. Нажимает большим пальцем на клитор, нежно его массирует. — Боже, только посмотри…       — Хватит трепать языком, — хрипит Кацуки и толкает его в грудь. Изуку легко может устоять, но послушно падает на спину. Глаз не сводит от того, как Кацуки забирается на него. Как красиво его бёдра раздвигаются над ним, перед ним. Как он заводит руку назад, направляя ствол, но не опускается. Веселится, без сомнений прекрасно осознавая желание Изуку завладеть им. Упивается этим. — Если собрался только смотреть, тогда ты место перепутал, тупица.       Изуку сглатывает и сжимает ладонями его бёдра. Сильно, но аккуратно. Ни за что на свете он не причинит ему боль.       — Прости.       — Поторопись и реабилитируйся, — Кацуки усмехается и опускается. Тесное и влажное, нутро принимает его полностью, и Изуку стонет с ним вместе. Кацуки не ждёт, пока тело привыкнет. Сразу же задаёт темп, от которого становится жарко до невозможного.       Ему так хорошо, что он задирает подбородок и заводит руки назад, чтобы держаться за колени Изуку. Быстро двигает бёдрами и низко стонет, задыхаясь. Когда он скачет вот так, он не кажется вульгарным. В своём удовольствии он невероятен, по-настоящему невообразим.       Изуку любуется им, как не любуются ничем, что создал человек. Давит на крепкие бёдра и резко толкается вперёд. Теперь Кацуки достаточно растянут и готов, чтобы такое можно было проделать. Поэтому Изуку подхватывает его, опрокидывает на кровать и толкается вперёд.       Кацуки под ним стонет в полный голос, не жалея связок. Всё его тело красиво выгибается, он не стесняется своего удовольствия. Демонстрирует его всем естеством, подкидывая бёдра и насаживаясь в ответ. Изуку берёт его, и от его стараний комната утопает в мокрых звуках и отчаянных стонах, в коротких хрипах.       Когда Кацуки смотрит на него, его зрачки чёрные-чёрные и такие большие, что алую радужку почти не видно. Зарываясь в волосы Изуку ладонями, он притягивает его к себе ближе и целует, шумно дышит в рот. Изуку упирается одной рукой в кровать, а второй проводит по его бедру до промежности, касается мокрых половых губ и ныряет между них.       Кацуки задыхается. Всё вокруг Изуку сжимается, когда он вот так натягивается. Когда вот так демонстрирует, насколько ему хорошо. Целовать его невозможно, даже если безумно хочется. Но Кацуки нужен воздух — он готов кончить.       Изуку поджимает губу и ускоряется. Громкие стоны Каччана сливаются в один сплошной, протяжный, на одной ноте, взывающей о том, что Изуку хочет ему дать.       Скользкий комочек плоти под пальцами ощущается замечательно. От его чувствительности Кацуки рвёт крышу, кажется. Изуку ласкает его костяшками, массирует верхнюю часть и слегка натягивает. Всё это нравится Каччану, он на всё отзывается хныканьем и сдавленными мольбами.       Изуку хочет приласкать его языком так чертовски сильно.       Кончая, Кацуки вовсе перестаёт дышать. Выгибается, выставляя красивую шею, острый подбородок. Его губы чувственно приоткрыты, а глаза плотно закрыты. Пальцы сжимают бёдра Изуку, оставляя следы на мокрой коже.       Изуку не спускает внутрь только чудом. Белёсые капли орошают живот и крепкую грудь Кацуки россыпью, и оба они, наверное, всё же вне себя от происходящего.       Кацуки смотрит из-под ресниц, ухмыляясь уголком зацелованного рта. Изуку тянется к нему снова, чтобы поцеловать ещё — и ему позволяют. Поцелуи Кацуки ленивые и вкусные, с языком и зубами, и в этой сладкой истоме чувствуется, как он удовлетворён. Как же хорошо…       — Ладно, прощён, — хрипит он. Изуку зачёсывает его влажные волосы назад, целует в мокрый лоб. Цепкие пальцы сжимают его всё ещё твёрдый ствол. — Мы ещё не закончили.       — Уверен?       — А тебе подтверждение какое-то нужно или, может, приглашение выдать? Шевели булками.       — Я хочу тебя вылизать, Каччан…       — В другой раз сделаешь это, — Кацуки смотрит ему в глаза, расслабленный среди подушек. — Сейчас я хочу тебя внутри.       Так ведь не бывает…       Но Кацуки направляет его член в себя. И Изуку входит.       Кацуки смотрит на него — только на него — и стонет его имя.