Мы ещё столько всего не попробовали!

      В первый раз Кацуки сказал: "Ну, у Всемогущего же получалось? Вдруг у тебя тоже получится?". Тогда они еле смогли всё вернуть, как было.       Второй раз случился, когда они были в постели, праздновали годовщину. Третью, кажется? Кацуки снова стал Первым, а Изуку хотел его как-то поздравить. Замутил крутой ужин со свечами и медленными танцами в лучшем номере отеля с панорамными окнами, из которых было видно весь город.       Кацуки оценил всю эту романтику, конечно, и под ним стонал красиво и вкусно, а потом вдруг сказал: "Давай, я хочу, чтобы ты сделал это, сучонок".       Изуку смутился: "Ты уверен, что это хорошая идея?" — ведь он не хотел делать больно.       Кацуки оскалился и сгрёб его волосы в кулак на затылке. "Я не понял, ты сомневаешься, что ли?" — искры тихо потрескивали в свободной руке. Он всегда добивался желаемого, в конце концов.       В третий… Изуку под воздействием какой-то причуды, которая выкручивает его возможности на максимум. Он не может вернуться.       Кацуки под ним стонет на одной низкой ноте, почти воет. Отстраниться не даёт — крепко держит за руки, вонзает ногти в кожу. Запястья Изуку настолько широкие, что ему не хватает длины пальцев, чтобы обхватить их кольцом.       Весь Изуку в этой форме большой: намного выше, намного шире, в сотню раз сильнее. В форме Символа Мира, каким сам его встретил перед тем, как узнал, каким Тошинори Яги был на самом деле.       Он не в себе. Наверное, очень сильно.       Под кожей зуд, который не проходит, с ума сводит влёт. Кацуки в унизительной какой-то позе под ним, задница высоко поднята, ноги раздвинуты, но ровно настолько, насколько позволяет ткань рабочих штанов. Спина выгнута — ну просто бомба, очень красиво.       Жаль, Изуку не может по достоинству оценить шикарные возможности его тела. Вместо этого он только вбивается в него огромным, мать его, членом, раза в два толще, чем обычно. Как будто в Кацуки сейчас двое вместо одного.       — Блять! — Кацуки кричит срывая голос. Кажется, ему действительно это нравится.       Держать себя в руках в такой ситуации невозможно. Изуку трахает его, реально трахает, а не занимается с ним сексом или любовью — совершенно не так. Практически использует его, может, и вовсе насилует. Но Кацуки всхлипывает, и член у него стоит не от боли. Он получает удовольствие от того, что с ним делают.       Когда он сжимается, Изуку низко рычит, и давление упругих мышц вокруг него становится ещё крепче. Он в могилу его сведёт, ей-богу.       — Ка… чан… — только и может выдать он, а Кацуки толкается навстречу, принимая до последнего сантиметра его полностью. Безумие. Изуку воет. Их голоса сливаются.       Он совершенно себя не контролирует. Толкается с такой силой, что легко переломает Кацуки хребет, если действительно постарается. В его руках неповторимый и несокрушимый Первый Герой сейчас такой маленький, совсем беззащитный, хотя мощи в нём предостаточно. Кнуты вокруг потрескивают, вцепившись в старый пыльный инвентарь какого-то склада, до которого они успели добраться.       Изуку осознаёт, что они с Каччаном занимаются подобным даже не в родной постели. На голом полу в каком-то задрипанном бетонном помещении, где их могут увидеть. Но вовсе не нежеланное внимание его задевает, а то, что колени Динамита наверняка здорово натерпятся.       Кацуки хрипло кричит ему в ладонь и вонзает в место между большим и указательным пальцами зубы. Всё его маленькое тельце дрожит. Изуку рад, конечно, что ему хорошо аж настолько, но… Как же он молит остальных поторопиться и вырубить придурка, использующего такую причуду. Использующего её на нём.       Он не чувствует боли, но Каччан… Каччан наверняка от неё горит.       Первый неожиданно затихает. Его дыхание сбитое, чёрт, он едва ли дышит. Изуку хватает самообладания, чтобы кинуть панический взгляд вниз, на широко раскрытые края дырки, растянутые вокруг его ствола, на покрасневшие от шлепков бёдер ягодицы. На шикарные ямочки на пояснице.       — К-Качч… — он пытается, получается с трудом. Но ведь получается! Он пытается снова. — Каччан?       Кацуки медленно поворачивает к нему голову, смотрит из-за плеча. Всё лицо красное и залитое слезами, но что Изуку поражает, так это обнажённое, острое удовольствие, делающее его зрачки такими широкими.       — Ч-чё остановился? — хрипит он, а вокруг рта точно будут синяки от хватки ладони Изуку, от которой он освободился вот только что. — Двигай…       — Н-но я… — Изуку стискивает зубы, сдерживается. Тяжело, чёрт побери. Бёдра мелко толкаются. Он заставляет их остановиться. — И-и т-так… хнн…       Кацуки приподнимается на локте и зачёсывает волосы назад. Двигается вперёд, пока не снимается вовсе, и… оу, он такой раскрытый. Растраханная дырка выглядит припухшей, наверняка это не очень…       Изуку думает — надеется, — что Каччан хочет уйти. Что, вразрез собственным словам, собирается всё же взять себя в руки и спасаться. Надеется на это, хотя и не верит.       Но Первый внезапно заваливается на спину и разводит ноги. Прижимает член и яички к телу ладонью, увитой венами, в кровавых разводах — кровь сочится из глубоких укусов, им же самим понаставленных.       Изуку нервно сглатывает. Что-то, какой-то дичайший инстинкт или что-то такое, требует взять. Каччан принадлежит ему, и он хочет пометить его, полностью собой пропитать. Сделать этот плоский живот круглым. Наполнить настолько, чтобы…       Он замечает, что Кацуки ухмыляется. Его губы дрожат, но он смотрит на Изуку уверенно и твёрдо. Он в своём сознании. Полностью всё осознаёт, в отличие от Изуку.       Он разводит пальцами ягодицы и приподнимает бёдра.       — Чего ждёшь, тупица? — голос его обволакивает, низкий и бархатистый от того, что сорван так сильно. Изуку внутренне дрожит. Внешне натягивается в ожидании чего-то. — И-И-Изуку. Фас, чтоб тебя.       Блять, это пиздец.       Изуку входит в него сразу же, вырывая звонкий крик. Ему и жутко, и горячо, он совсем не понимает, что чувствует. А потом Кацуки запрокидывает голову и раскрывает рот.       Он кончает. Изуку теряет связь с реальностью окончательно.