Мы ещё столько всего не попробовали!

      Изуку скучал. Ничего не мог с собой поделать. Шёл третий день командировки Динамита, которой не должно было быть вообще. Он был в отчаянии.       Обычные дела шли из рук вон плохо. За такое Каччан точно не погладит по голове, врежет только побольнее и будет зол. Поэтому он за них не брался. Изуку был рассредоточен просто страшно.       Измотанный за день беготнёй по городу, по продуктовым и подворотням, где ошивались всякие сомнительные личности, он завалился наконец в кровать. Ткнулся носом в подушку. Может, если уснёт побыстрее, то и Каччан вернётся?       Знакомый запах окутал его с головы до ног. Изуку сгрёб ткань и вжался в неё сильнее.       Из-за причуды Каччан всегда пах жжёной карамелью. Но где-то там, под всем этим, было кое-что ещё. Изуку оно нравилось, потому что только он мог услышать эту ноту. Потому что она была для него желанной и особенной. Что-то специфичное, как… поле мисканта вечером. Остывающее после гудящего зноя.       Несколько дней назад Кацуки ткнулся носом ему в шею, вдохнул как можно глубже запах и молча вышел за дверь. Он ничего не говорил, но Изуку, провожая его, знал, что он тоже не хотел уходить. Сейчас ощущение его прикосновения загорелось на коже, будто случилось вот только что. Изуку накрыл тёплое место пальцами и закрыл глаза.       Потом встал, зарылся в ящик и достал оттуда кофту, которую мерзлявый герой носил дома практически постоянно с того момента, как наступил ноябрь. Она пахла им до сих пор. И даже, наверное, если её сжечь, пепел сохранит запах.       Изуку рухнул обратно в кровать и вжался носом в складки мягкой ткани. Глубоко втянул запах и почувствовал тепло глубоко внутри себя.       Это было, как рефлекс. Каждый раз, слыша щелчки и взрывы, он ожидал увидеть Динамита. Каждый раз, слыша запах карамели и жаркого лета, озирался в поисках Кацуки.       Его тело реагировало ожиданием, было готово к моменту, когда грубоватые руки сжимали его. На всё вообще. Ко всему.       Реакция не заставила себя ждать. Член дрогнул в эластичной ткани трусов, предвкушающе напрягся. Изуку сжал себя через штаны и бельё. Запах пробирался глубже в лёгкие, а он хотел, отчаянно просто, до ужаса, чтобы он остался на обратной стороне кожи.       Если закрыть глаза, можно представить и с трудом, но всё же поверить, что Кацуки был здесь. Что кофта была на нём, и Изуку утыкался ему в грудь, например, или в плечо. И что это его рука, а не рука Первого, сжимала и гладила так жёстко через слои одежды, а затем нырнула внутрь.       Пальцы пробежались по лобку, задевая волосы. Обвили твердеющий ствол. Изуку томно выдохнул и коснулся ткани губами, зарылся носом поглубже. Нащупал кончиками пальцев аккуратный пирсинг под головкой и приласкал, как бы сделал Кацуки, прежде чем провести грубой подушечкой пальца по мокрой верхушке.       Сквозь позвоночник пронеслась жаркая молния. Он выгнулся с тихим хрипом и задвигал рукой по всей длине — неспешно сначала, постепенно набирая темп. Пальцы на ногах поджались. Он хотел большего. Хотел быстрее, ему становилось жарче.       — Мм, Кацуки, — сорвалось с губ — томным. Он даже не думал контролировать порыв. Широко раскинув ноги, он трогал себя, а запах любимого человека окутывал его, пронизывал. У него стоял так же крепко, как если бы это и правда Каччан мучил его тело.       Все эти укусы и хриплые выдохи, чередующиеся с чёткими словами и отпечатывающиеся в кожу, были почти-почти реальными. Изуку слишком хорошо помнил каждую мелочь, связанную с Каччаном. Особенно то, какими аккуратными были его ногти, которыми он любил скоблить кожу у Изуку на голове, на задней стороне шеи, под подбородком, на лопатках, на плечах, на бёдрах, на предплечьях — вообще везде.       Он был жадным и ненасытным. Он не стыдился ни себя, ни своих диких порывов. А Изуку любил каждый.       Он помнил, какой гладкой была кожа его рук, но какими жёсткими были самые кончики пальцев. Как он сжимал — то грубовато, то почти ласково — его член, как перебирал яички, гладил внутреннюю сторону бёдер. Щекотал. Слегка пощипывал.       Он попытался проделать с собой всё это. Хоть чувства были не такие же, как когда это делал Каччан, Изуку всё равно стало тяжелее дышать.       От двери послышался смешок.       — Офигеть. Так ты всё же знаешь, как правильно произносится моё имя, собака?       Изуку подскочил на месте, поражённый. Галлюцинация стояла, с широкой ухмылкой опираясь на косяк плечом. Со сложенными на груди руками, в уличной одежде, с румяными от холода щеками. И горящими алыми глазами, смотрящими в глаза Изуку.       — Я… сплю, наверное…       Кацуки угрожающе оскалился.       — По башке щас получишь.       Он двинулся через комнату, по пути скинул парку. От него пахло морозом, с которого он вернулся; его руки были холодными. Но, нырнув Изуку под кофту, быстро согревались.       Каччан ухмылялся. Изуку не мог поверить глазам. Не мог отвести от него взгляда. Боялся, что тот растворится в сгущающихся сумерках, как сладкое видение, и он снова останется наедине с этим удушливым одиночеством.       — Когда ты вернулся? Я не слышал, как входная дверь открылась.       Рука Каччана скользнула вниз, к резинке домашних мягких штанов. Изуку накрыл её своей сквозь одежду. Во второй руке всё так же сжимал кофту.       — Что, это было аж настолько увлекательно, что не заметил? — светлые брови забавно взлетели вверх, глаза весело засверкали. Темнее на два тона, как всегда, когда Кацуки был возбуждён. — Обалдеть можно. Я так спешил домой, думал, ты тут с голоду помрёшь. А тебе и жрать-то, получается, не надо. Только ручонками залезть во всякие места дайте.       Он попытался двинуться дальше, но Изуку удерживал его. Не мог поверить. Всё смотрел и смотрел, и видел, как медленно терпение Каччана таяло.       Кацуки раздражённо вздохнул, отбил его руку и запустил ладонь в бельё. Изуку хрипло простонал и притянул его к себе, откладывая кофту в сторону — теперь она была не нужна. Теперь он мог ткнуться носом в настоящего Каччана, собрать запах его кожи, её жар, её телесность.       Кацуки приподнял подбородок, подставляясь. Изуку зарычал. Не было на свете ничего горячее, чем вот это.       Его член дёрнулся в ответ. Каччан усмехнулся и приласкал уздечку, как всегда делал. Слегка поскоблил ногтями чувствительную кожу. Погладил пирсинг и вжал подушечку большого пальца в головку.       — А знаешь, — он сгрёб волосы Изуку в кулак и оттянул его от себя, — давай дальше сам.       — Нет, Каччан, я…       — Говори моё имя правильно, чтоб тебя, — Второй моментально оскалился, хватка в волосах стала крепче. Затем он осторожно разжал пальцы и накрыл ладонью горло Изуку. Подушечка пальца скользнула по углу челюсти. Глаза порочно сверкнули, а голос понизился. — Давай, засранец. Покажи мне всё.       Улыбка у него на лице не скрывала зубов. Изуку сглотнул.       А затем раздвинул ноги, подчиняясь.