Мы ещё столько всего не попробовали!

      Изуку был неосторожен. Они оба, если подумать. Он легко пихнул Каччана в грудь локтем, а тот неожиданно зажмурился и попытался отстраниться. Казалось, ему было очень больно.       Если честно, Изуку знатно пересрал. Хвостиком увязался за Вторым, допытывался, всё ли хорошо. Умолял остаться сегодня дома, даже когда они были в раздевалке агентства. Как будто его хоть раз слушали.       В костюме Динамита все мышцы были как на виду — хоть пособие рисуй. Так Изуку заметил, что он немного изменился. Его грудь стала заметно больше. Это было… красиво. И тревожно.       Уже переодеваясь, он действовал на опережение. Едва Кацуки переступил порог раздевалки, он схватил его за руку и втянул внутрь, запирая дверь и прижимая героя к стене. Тот оскалился, конечно, но откровенного сопротивления не выказал.       Изуку навис над ним. Рост позволял ему. Каччан позволял тоже.       — Что ты себе там надумал, придурок, — он зарычал, а Изуку коснулся его костяшками пальца под подбородком. Приподнял голову повыше, чтобы видеть всё лицо. Маска скрывала верхнюю часть, но в то же время от неё глаза горели ярче.       — Каччан… Что с тобой происходит? Ты ведёшь себя странно.       — Какое тебе дело.       — Я волнуюсь.       Каччан смотрел ему в глаза упрямо и ярко, почти что яростно. А потом отбил руку, прерывая прикосновение. Вжал ладонь ему в центр груди и надавил, отстраняя.       — Тебя это не касается.       Изуку немного отстранился, совсем чуть-чуть. Ему было самую малость обидно. Он наблюдал за тем, как Динамит стянул маску на шею и начал снимать перчатки, отойдя немного в сторону.       — Не хочешь говорить?       — Очевидно.       Изуку был груб, он это признавал внутри себя. Вслух же, только прижав Второго к стене грудью, выдохнул в самое ухо:       — Тогда я сам выясню.       Конечно же, Каччан тут же начал брыкаться. Больно зарядил локтем в бок. Изуку понадобилось чудо, чтобы не захрипеть от неприятных ощущений. Всё же со временем Динамит становился всё сильнее.       — Да какого чёрта ты себе позволяешь!       Правда состояла в том, что Кацуки мог оттолкнуть его. Мог использовать взрыв, пусть даже он был бесполезен против покрытия — этого хватило бы, чтобы дать ему нужное пространство.       Но он не сделал ничего. Только замер, держась за стену. Склонил голову вперёд. Прислушался.       Изуку успокаивающе положил ладони на его бока. Медленно скользнул на живот, а пахом вжался в зад. Ему так было привычно, кажется. Им обоим.       Каждое прикосновение было знакомо Кацуки и должно было помочь ему расслабиться, но он оставался напряжённым. Будто ждал чего-то.       Изуку мелко сглотнул и сжал в ладонях его грудь. И услышал тихий болезненный стон в ответ. Что-то заставило его оставить руки на месте, хотя он чувствовал, что прямо сейчас где-то там копалась его могила.       — К-Каччан? Что…       Кацуки усмехнулся. Кончики его ушей стали красными. Скулы, насколько отсюда было видно, тоже немного порозовели.       — Всё выяснил, задрот хренов? Теперь свали.       Изуку вжал его в стену всем своим телом. Что-то внутри него, что-то упрямое и решительное, подтолкнуло его сюда, глубже в личное пространство Динамита. Несмотря на слабое сопротивление того, он без труда нащупал молнию спереди и потянул за собачку.       Едва он коснулся обнажённой кожи, как сразу понял: было слишком горячо. Под пальцами у него был объём, который до этого был меньше. Раньше там были только мышцы, а сейчас что-то ещё.       Он нырнул ладонью под ткань расстёгнутого костюма и обхватил грудь, слабо её сжал. Кацуки низко застонал и вжался лбом в стену, мелко задрожал и приподнял плечи, прячась. Его дыхание стало тяжелее, но… Больше он не пытался сбежать.       — Что это, — прошептал Изуку, глядя на его седьмой позвонок. Всё его тело обратилось в пульс. Он был напряжён, и в штанах против воли тоже становилось твёрдо. Кацуки наверняка чувствовал. — Каччан, у тебя… ты течёшь? Но ты не пахнешь, как будто у тебя течка. Слаще, да, но не… Ты же… н-не бере-       — Это не течка и не беременность, дурная твоя башка, — бессильно выдохнул Кацуки. — Это побочка от таблеток. Не нужно сочинять себе лишнего. Я удивлён, что шизик вроде тебя заметил что-то только сейчас.       — Здесь, — Изуку сжал грудь чуть сильнее и получил ещё один стон в ответ. Тихий и жалобный. — Тебе больно.       — Нихрена…       — Это был не вопрос. Я вижу, что да.       Он слышал, как Кацуки заскрежетал зубами. И почему-то его это тронуло. Он подался ближе и прижался к открытой шее губами, отмечая кожу лёгким поцелуем.       — Почему не сказал раньше, Каччан? Я бы тебе помог.       — Да как бы ты мне помог, придурок?       Изуку сжал грудь по обе стороны от соска и надавил, но не сильно, и почти тут же ослабил нажим. Кацуки хрипло выдохнул и замер. Изуку повторил.       Он почти сразу почувствовал, когда горячее и мокрое потекло по пальцам.       Всё его тело прошибло жаром.       — У тебя молоко…       А сразу следом Кацуки зарычал сквозь зубы, и ещё одна густая капля сорвалась вниз. Он стиснул пальцами стену, оцарапал краску ногтями. Изуку почувствовал такое тепло, такую нежность к нему. Всё в нём запело от того, насколько много любви было к этому человеку.       Он прижался ко Второму сзади всем телом, не давя, просто накрывая. Он был выше и чуть шире, мог себе это позволить, хотя не делал из уважения к Каччану. Тот сам за себя мог ответить и постоянно это делал, но сейчас… Сейчас Изуку не смог устоять.       — Я позабочусь о тебе, Каччан, — прошептал тихо, с нежной улыбкой, которую Кацуки не видел, но наверняка услышал. — Потерпи немного, хорошо? А потом мы вместе съездим до твоего психотерапевта и попросим другие таблетки.       Кацуки было больно. Он ходил так какое-то время, и одежда доставляла дискомфорт, находясь в постоянном контакте с чувствительной грудью. Пальцы Изуку были грубые и не особо чувствительные, но он старался действовать осторожно. Пусть и видел, что причинял боль, понимал в то же время, что делал это во благо.       Что, истекая молоком ему на пальцы, Кацуки освобождался от тяжести в груди. Что, откидывая голову Изуку на плечо и жадно хватая ртом воздух, он становился чуточку ближе к привычному ему состоянию.       Грудь у Изуку в руках была плотной и тяжёлой. Молока в ней скопилось много, и его приходилось выдаивать терпеливо. Несмотря на то, что оно успело уже пропитать костюм Динамита там, где постоянно текло от всех этих действий, его всё ещё оставалось достаточно. Не нужно было даже прикладывать особых усилий к тому, чтобы выдавить его.       Изуку был поражён.       Наблюдая за этим, он чувствовал, что хотел быть причиной. Чтобы Кацуки понёс от него и, когда придёт время, истекал молоком. И чтобы Изуку мог сцеживать его, а потом кормить ребёнка из бутылочки. Чтобы быть с Кацуки настолько близкими, насколько это вообще возможно. Полностью принадлежать друг другу.       Но Кацуки был против детей. Он был непокорным омегой, не давал даже метку себе поставить, хотя они с Изуку много раз уже были в сцепке. Изуку принимал его решение с трудом, буквально сцепив зубы на глотке сущности альфы. Но всё же принимал.       Он уважал выбор своего омеги всем естеством, даже если сам хотел совершенно другого.       Сейчас, сцеживая молоко, он больше был поглощён не сожалениями и эгоистичными желаниями. Он старался полностью сконцентрироваться на процессе, на интуитивно понятной механике действий, при которой даже думать не нужно — всё и так было знакомо на инстинктивном уровне где-то. Но то и дело отвлекался на шумные выдохи Кацуки, на его раскрасневшееся лицо и то, как он давил задом Изуку в пах. Как будто специально.       Изуку поднял взгляд и столкнулся с тёмными глазами тут же. По инерции поджал губы и подался ближе, плавно и сильно толкаясь в затянутую тканью задницу.       — Ты меня провоцируешь, — он хотел это сказать как можно более нейтральным голосом, а получился почти что рык. Его контроль был практически на нуле.       Кацуки злобно ухмыльнулся. Его дыхание было тяжёлым и сбитым, и он продолжал держаться за стену, а его голова всё так же лежала у Изуку на плече. Ему всё ещё было больно, хотя должно было уже стать лучше.       — Это ты меня провоцируешь, собака.       Он завёл одну руку назад и сжал Изуку через штаны. Властно и жёстко, грубо, больно, но в то же время так сладко-хорошо. Первый хрипло выдохнул в ответ на незамысловатую ласку и подождал, пока ладонь Динамита прошмыгнёт в его бельё. Только когда пальцы обвились вокруг горячего ствола с уплотнением в основании, он толкнулся вперёд.       Совсем потеряв себя в грубых прикосновениях мозолистых подушечек пальцев к чувствительной коже, в давлении на сочащуюся головку и пульсирующие вены, на тугое кольцо пальцев вокруг растущего узла, он увидел их со стороны. Смущённого и держащегося за стену Каччана и себя, втрахивающего его в неё и помогающего с молоком.       Изгибы тела Каччана, идеально подходящие изгибам его собственного. Красивые формы, по которым он с ума сходил весь подростковый период, когда формировался, и потом, когда сформировался. Формы, которые теперь ему были подвластны.       Он шумно дышал, зарывшись в волосы у Каччана на затылке носом. Касался губами горячей влажной кожи, слегка скоблил её зубами. Уязвимое место маячило прямо возле рта — возьми да вонзись сюда. Сделай своим. Подчини себе. Сломи сопротивление, повяжи, покрой.       Изуку пришлось немного отстраниться, чтобы вернуть себе контроль.       Дыхание Каччана тоже было тяжёлым. Плотно клубилось, жаркое. Дрожь его тела была всё более и более очевидная. Там, где Изуку прижимался к его заднице, костюм не пропитался смазкой только благодаря материалу, из которого был сделан. Он чувствовал её запах.       Тогда Изуку заметил, что он тоже был возбуждён. Запах его стал туже. Это вскружило Первому голову, но в этот раз, пока что, он смог удержать себя в руках.       Кацуки низко рыкнул. Молоко брызнуло у Изуку между пальцев, заставив Динамита крупно и уязвимо задрожать и попытаться спрятаться за волосами. Тихий стон сорвался с его губ.       Изуку едва слышно чертыхнулся. Он был таким твёрдым. Он так хотел взять Кацуки прямо здесь, вот так, лицом к стене, повязать и осеменить, чёрт возьми.       — Опять о всяком дерьме думаешь…       Изуку задрожал от силы возбуждения, держащего его за горло. Клыки вспороли дёсны, он чувствовал вкус крови на языке. Этот парень…       — Прости.       — На коленях прощения просить будешь.       — Каччан, — Изуку бессильно уронил голову, вжался в крепкое плечо носом и зажмурился. Провёл языком жаркую мокрую полосу у него на задней стороне шеи, поверх седьмого позвонка. Кацуки пах сногсшибательно. Так сладко и приятно. — Ты меня с ума сводишь. Не играй со мной, пожалуйста.       — К-кто там с тобой играет, — хрипло отозвался Кацуки и стиснул его волосы в кулак, заставляя поднять голову. Изуку снова встретился с его глазами. — Давай, придурок. Я жду извинений.       Молоко больше не выходило. Оно было там, внутри, но наружу не шло.       Изуку аккуратно выпустил распухший сосок и скользнул одной рукой вниз по мокрому животу Второго Героя, по светлым волосам под пупком, пока не зарылся в бельё. Член того стоял, оттягивая утягивающую ткань. Всё там было мокрым.       Изуку коротко рыкнул сквозь зубы и заставил себя держаться.       — Как мне это сделать?       Кацуки опасно прикрыл глаза. Теперь, когда Изуку его не доил, он был свободным. Оттого более опасным.       — На колени. Я тебе повторять должен? — Изуку опустился тут же, сначала на одно, потом второе. Кацуки развернулся и накрыл его затылок ладонью. Смотрел сверху, властный, горячий. — Твоя тупая башка давно уже должна быть у меня между ног, разве нет?       Изуку не мог его ослушаться.