Мы ещё столько всего не попробовали!

      От удара о стену из лёгких вышибло воздух. Больно, вообще-то.       Кацуки оскалился, сверкнули красные глаза. Из тяжёлых клубов дыма к нему медленно и опасно вышел — не Деку, нет, больше не — Изуку. Холодный металл блестел там, где его больше не скрывали тугие марлевые повязки.       — В чём дело, щеночек? — в ладонях заискрили взрывы. Изуку вцепился одной рукой в его пальцы, бесстрашно гася огонь. Пальцы второй вонзились в стену рядом с головой, кроша её, словно она была не бетонной, а песочной.       Изуку пах туго и сочно. Разряженным воздухом. Заоблачными горными вершинами. Яростной грозой. Склонился ближе, высокий, широкоплечий. Запах стал сильнее. В нём появились тяжёлые металлические ноты.       — Наконец-то нашёл, — низко пророкотал он и вжался Кацуки в шею носом. Глубоко вдохнул, щекоча чувствительные покровы. Зарылся кончиком в волосы за ухом, шумно выдыхая. — Поймал тебя.       Кацуки усмехнулся, обнажая зубы. Запустил руку в непослушные тёмные волосы и грубо сжал. Оттянул голову немного, чтобы видеть лицо — Изуку ему позволил.       Он был сильнее теперь, но продолжал слушаться. Личный подарок от Новой Лиги.       — Как будто кто-то от тебя бегал, ничтожество.       Зелёные глаза посмотрели холодно. Сквозь них развернулся голод бездны. Пальцы сгребли его бока, без жалости сжали.       — А мне показалось, ты пытался, — он ухмыльнулся в ответ. Ногти проскоблили по пояснице, собирая капли пота. Кончики пальцев зарылись за пояс джоггеров. Вцепились в упругую плоть ягодиц, присваивая. — Я хорошо поохотился. Теперь голоден.       Кацуки моментально оскалился.       — Сходи-ка нахрен.       Изуку провёл по его нижней челюсти мокрым языком. Завис напротив лица и дико всмотрелся в глаза.       В его собственных больше не было ничего от того доброго героя, который попался Лиге в руки. Только голод по Кацуки оставался там. Его больная привязанность, сумасшедшая и непонятная преданность.       Кольцо модифицированного, на данный момент самого совершенного ошейника грубо вросло в его плоть, образуя струпья и рубцы там, где кожа принимала его. Сзади остались болты, которые Кацуки предстояло расплавить. Тонкая цепь искусственных позвонков спускалась вдоль его спины — её можно было легко нащупать даже сквозь одежду.       Изуку был ещё мокрым после своего второго рождения. И чертовски красивым теперь, когда был свободным.       — Хочу тебя съесть, — почти шёпотом. Низким рокотом. Вибрацией в горле.       Кацуки стиснул его волосы крепче и оттянул голову сильнее. Он был первым, кто вонзил зубы в чужую плоть. Изуку низко выдохнул и вжал его в стену всем телом. Ему и раньше для этого не нужно было трудиться, но теперь он сделал это без всякой заминки.       Теперь причуда была неотъемлемой частью его тела.       Его ладони были везде — горячие, жадные. Исследовали так тщательно. Пока они голодно вгрызались друг другу в рты, а Кацуки касался и касался его ошейника пальцами. Пока скоблил кожу рядом ногтями, раня, и ему было мало. Запах крови наполнял воздух, набитый сладковатым дымом.       Изуку толкнулся вперёд. Кацуки откинул голову и застонал. Удариться о стену затылком не позволила вовремя подставленная ладонь.       Грубоватые прикосновения Изуку разжигали его тело, разоблачая — так преступника приговаривали к ответственности доказательствами его вины. Широкие ладони чуть грубовато сжали задницу, развели ягодицы. Мазнули между, пробуя.       Кацуки на это шумно выдохнул. Глубоко внутри увереннее растекалось возбуждение. Изуку поймал его выдох на язык и нырнул им ему в рот, а руками — вниз, снимая чёртовы джоггеры.       Бетонная стена под скулой была шершавая и холодная. Кацуки хрипло застонал, когда Изуку заставил его держать себя раскрытым. Прижал его ладони своими, раскрывая сильнее. Горячий язык мазнул по промежности небрежно и мокро. Слюны было много — она текла по мошонке, щекотно огибая шов.       Кацуки опустил голову, вжался в стену лбом. Всё кругом вертелось и пульсировало в хаотичном ритме, в котором Изуку его вылизывал, смачивая. В котором его горячие выдохи обжигали обнажённую чувствительную кожу. В котором он голодно порыкивал, пытаясь пробраться языком как можно глубже, будто от этого зависела его жизнь.       Светлая одежда, в которой он вылез из стеклянной ёмкости, в которой ему дали перерождение, была вся измазана в грязи и крови. Скольких он уже убил, пока Кацуки гнал его всё дальше от разрушенной лаборатории?       Кацуки облизнулся. Он был жадным, просто до невозможного чертовски. Он хотел себе его всего. Он не хотел делить его ни с героями, ни с Лигой. Ни с кем больше, никогда больше.       Он дёрнул руками, но почувствовал только, как сильнее вжались кончики чужих пальцев в мякоть его плоти. Он был в ловушке. Его это и бесило, и разжигало сильнее.       — Пусти, — не приказ. Но Изуку послушался. Лизнул напоследок пошире и поднялся, даже не вытер лицо. Подбородок, кончик носа и щёки блестели от слюны. Небольшие потёки были и на шее. Красивый.       Кацуки зарылся в его влажные волосы руками, взъерошил сильнее. Коснулся ошейника на задней стороне шеи. Обвёл по контуру, собирая неровности.       Ему казалось, металл звенел. Чувство реальности пьянило. Чувство силы, бегущей в чужом теле, напитывало силой и его.       Он оскалился.       — Долго ещё тянуть собираешься? Хочешь трахнуть меня по-собачьи? — улыбка его медленно стала шире, практически змеиной. — Взять, Изуку.       Изуку угрожающе обнажил клыки и двинулся вперёд. Плотный бугор уперся Кацуки в низ живота, когда Изуку прижал его к стене своим телом. Штаны им и правда были не нужны. Им обоим.       Когда он входил, у Кацуки не было права голоса. Он задыхался, но не вздумал даже просить остановиться или хотя бы быть медленнее. Боль разряжала мозги, горячие импульсы бежали по телу. Бушующую внутри огненную бурю стало держать труднее. Он чувствовал, как искрил.       Он плыл, погрузившись в это чувство. В чувство вседозволенности, в чувство, что он принадлежал зверю, а зверь ему. В чувство, как медленно, но уверенно и упорно тот в него пробирался. Как растягивались стенки вокруг плотного ствола — так поддавалась плоть под давлением пули.       Кацуки хотел, чтобы его поразило. Чтобы его убило. Он хотел умереть.       Изуку толкнулся полностью — Кацуки низко зарычал. Зверь зарычал в ответ и накрыл мокрым ртом его горло.       В бушующем пламени, не смеющем подбираться ближе, они были одни.       Кацуки не сдерживал громких стонов, а Изуку не сдерживал рычания, ускоряясь в бешеном, диком темпе. Брал его грязно, со вкусом крови, с тяжело зависшим в воздухе запахом металла. Стена обдирала лопатки и кожу на тазовых косточках сзади, вдоль позвоночника точно будут не синяки — гематомы.       Плевать. Ему было плевать. Он хотел этого. Он хотел уничтожить весь мир и пировать на обугленных останках.       Кацуки сгрёб вживлённый ему в плоть ошейник пальцами и вонзил зубы рядом, жадно обвёл раны языком. Металл был горячим там, где он его касался, и — он был уверен, что — в других местах тоже.       Изуку склонил голову вбок, безоговорочно подставляясь своему хозяину. Крепко стоячий член двигался в по-настоящему зверином темпе и давил куда надо, заставляя Кацуки неотвратимо терять рассудок.       Пальцы Изуку грубо сжимали его бёдра, разводили их шире, пока он втрахивал его в стену по-грязному, на весу. В его руках Кацуки чувствовал себя маленьким и игрушечным, но впервые не был против вынужденной зависимости.       Упиваясь дикостью бывшего героя, он не мог насытиться ни им, ни его вкусом, ни тяжёлым запахом, который точно отпечатается на коже послевкусием крови и пламени.       Идеально.       — Вот так, — Кацуки бессильно выдохнул, не в состоянии даже держать голову. Стиснул его бока бёдрами и широко провёл языком по грубому шраму рядом с ошейником. — Вот так! Хороший мальчик! — а потом оттянул лохматую башку подальше и дико оскалился, содрогаясь от подступающего оргазма. — Возьми меня полностью, чтоб тебя.       Изуку низко зарычал и вонзился зубами ему в горло.       Кацуки кончил, свободно смеясь. А вокруг них из пепла рождался новый мир.