Мы ещё столько всего не попробовали!

      В какой-то момент начало действительно казаться, что тупица его прямо там сожрёт. У всех на виду. Разложит на хреновой трибуне и хорошенько отпирует.       Кацуки поймал себя на том, что сторонился. А потом поймали уже его, по-настоящему. Физически. Хренов Деку. Схватил за руку и утащил в сторону туалетов. Хватка на запястье была настолько жёсткой... Кацуки не помнил, чтобы его когда-то так вообще кто-то держал.       Вырваться не давало только то, что он привлёк бы ненужное внимание истерикой. А быть в центре такого внимания ему хотелось меньше всего. Но что было важнее — он прикрыл лукаво блестящие глаза чёлкой — быть выебанным, выведенным из себя аж настолько, чтобы не контролировать силу, Деку хотелось сильнее всего.       — Ты надо мной издеваешься, — низко, тихо прорычал Изуку. У Кацуки в голове слегка звенело от силы, с которой его вмазало в стенку кабинки. Но даже быстрее, чем увидел лицо нависшего над ним идиота, он ощутил жар его ладоней на боках. И их жадность.       — Я тебя и пальцем не тронул, придурок, — Кацуки оскалился. Откровенно дразнился. Кайф от этого ловил, что поделать. На людях Деку всегда был солнышком, а вот наедине с ним сразу преображался. Стоило чуть подтолкнуть — и вообще другой человек. Поразительные перемены. — И руки убери, пока я не перепрошил их тебе в-       — Корсет.       — Ха?       Изуку скользнул ладонью по плотному материалу корсета, перетягивающего Кацуки чуть ниже груди. Это был смелый ход даже для него. Но, только надев эту вещь, он понял, что ему окупится.       Корсет сидел на нём хорошо. Подчёркивал, насколько на самом деле выигрышными были пропорции. Красиво и правильно очерчивал массивы грудных мышц и прямую спину, по которой рассыпались тонкие серебряные цепочки. В противовес им по бокам были ремешки с грубоватыми пряжками — в стиле Кацуки.       Он хотел подразнить Второго. Утереть ему сраный нос, просто посмотреть (хотя отрицать того, что он предвкушал бурную реакцию, было нельзя).       Не прогадал.       — Чёрт возьми, корсет, — Изуку склонился вперёд, вжался лбом Кацуки в плечо. Хрипло выдохнул. Шумно сглотнул. Надавил большим пальцем в центр, где была дорожка застёжек, перетянутых плетением, и кожаные вставки. — Ты в корсете. Я брежу. Меня убили, и я вижу самый сладкий сон. Иначе как…       Кацуки от души врезал ему по башке. Зарычал, оскалившись. Вцепился в волосы и властно поднял его голову, чтобы видеть лицо. Черноту разросшихся зрачков, голодную пропасть в них. Демонов, сидящих в этом святом мальчике с рождения.       — Хватит скулить! Если так хочешь, с удовольствием тебя убью, ублюдок.       Изуку не пытался вырваться. Тяжело дышал, держась за бока Кацуки, снова и снова водил пальцами по корсету. Грёбаный фетишист.       — Тогда ты будешь последним, что я увижу, Каччан, — прошептал он. Кацуки стиснул его волосы в кулаке сильнее и впился в его рот — первым.       Изуку застонал ему в рот — громко. Может, в соседних кабинках даже было слышно. От силы, с которой он подался вперёд, Первый ударился о стенку затылком, но в этот момент его не волновало что-то такое. В этот момент он чувствовал, как в бедро упирался член Деку, готовый уже настолько, насколько не мог стать за такое короткое время.       — Ты что, — Кацуки отвернулся, и мокрый след от губ растянулся у него по щеке, — ты что, мать твою, со стояком по залу бродил? Совсем с дуба рухнул?!       Изуку склонился и вжался в его шею носом. Судорожно вдохнул и двинул бёдра вперёд, потираясь о крепкое бедро Кацуки в обтягивающих брюках. Ладони Второго — широкие, сильные, надёжные — обжигающим прикосновением накрыли ягодицы, погладили чуть ниже.       — Это нечестно, — Деку тихо заскулил, а в противовес собственному же тону жёстко вдавился пахом в чужой. — Почему ты постоянно дразнишь меня, Каччан? Почему я — тот, кто должен терпеть, чтобы взять тебя? Почему ты так издеваешься надо мной?       — Сволочь, — Кацуки широко улыбнулся, с силой втиснул бедро между его и надавил. Из горла Изуку ему на кожу пролился дрожащий тихий стон. Пальцы Динамита обманчиво ласково щекотнули его за ухом, где волосы были сбриты под троечку, обнажая затылок и заднюю сторону шеи. — Если бы я над тобой издевался, ты бы не выдержал.       Изуку зарычал. Грубо вдавил его в стенку и впился в губы, сминая их властным, полным желания поцелуем, который Кацуки тут же принял. Запустив язык в горячий ненасытный рот, он надавил на затылок Изуку сильнее, вынуждая его углубить, быть ещё ближе.       Изуку расправился с ширинкой вслепую — слишком сексуально. Нырнул ладонью в бельё и стянул его вместе с брюками до колен, огладив чувствительную тёплую кожу. Тут же вернулся обратно, стиснул ягодицу, отвёл в сторону. Коснулся пальцами и застонал снова, захрипел, вонзил зубы Кацуки в ключицу через ткань чёрной рубашки.       — Ты моё проклятье, — едва слышно выдохнул он, пока Кацуки сам пытался отдышаться от его напора. Перед глазами плыло от голода Изуку по нему. Дикость какая-то. Но когда Изуку снова поцеловал его, он снова ответил, будто дыхание не было нужно никому из них.       Его не нужно было растягивать. Там, внутри, он уже был готов, нужно было только извлечь небольшую пробку. С ней Изуку немного всё же поиграл: аккуратно тянул наружу, потом отпускал, давая ей скользнуть обратно, потом давил и снова тянул. Издевался, кажется. Кацуки держался за него, зажатый между горячим плотным телом Второго и пошатывающейся стенкой общественного туалета.       — Давай уже как-нибудь порезче, — он толкнул тупицу в грудь — тот поддался с огромнейшим трудом. Как скала, которую нереально было сдвинуть. Места всё ещё было мало, но достаточно, чтобы Кацуки смог развернуться и самостоятельно оттянуть ягодицу в сторону. Пальцами второй руки он подцепил пробку и вытянул её, содрогаясь.       Изуку плотно прижался сзади. Так сильно, что показалось, сейчас опрокинет стенку. Зазвенела пряжка его ремня, вжикнула молния, зашелестела одежда. Пальцы его мазнули по внутренней части бедра Кацуки, собирая текущую смазку. Его горячее дыхание опаляло Кацуки заднюю сторону шеи и раковину уха, доводило до ручки в какие-то рекордные сроки.       Он подумал, что ещё немного, и сам набросится на него. Вытрахает душу, пока не насытится. Но Изуку наконец-то приставил головку к открытому и готовому кольцу мышц и выдохнул в волосы:       — Я тебя… — и забыл договорить.       В этот раз он практически не держался за бёдра Кацуки, пока брал его. Ладони Деку лежали на боках Первого, а кончики пальцев жёстко вдавливались в живот, где он мог нащупать и кожаные вставки корсета, и ремешки, которые тихонько позвякивали от его дикого темпа.       Он толкался так сильно, что Кацуки едва держался на ногах. Сложнее всего было сохранять относительное молчание. Даже зажав себе рот ладонью и вцепившись в мякоть зубами, он не мог сдерживать шумного дыхания, тихих звуков, похожих на скулёж.       Может, Деку и правда хотел помочь, когда запустил пальцы ему в рот. Но Кацуки увидел звёзды перед глазами, ощутил жар ядра под кожей и сцепил зубы вокруг его костяшек, скорее всего добавляя ещё шрамов.       В этот момент зубы Деку вонзились ему в загривок, помечая покрасневшую и вспотевшую кожу там, где она не была прикрыта воротничком. Кацуки всего прошибло от боли и удовольствия. Всё его тело затрясло от ярких ощущений.       Он тоже тот ещё извращенец.       — Т-ты только посмотри, — голос Изуку упал в какую-то особенно порочную интонацию, от которой ноги Кацуки подкосились. Он не упал только потому, что Второй держал его. А ощутив, как ослабли ноги Динамита, он потянул его на себя, безжалостно насаживая на себя. — Боже, так меня принимаешь, Каччан. Т-так… сжимаешься вокруг меня, я- хнн! С-сойду с ума.       — Хах, возьму на себя такую ответственность, — Кацуки хрипло засмеялся. Но когда Изуку начал раз за разом грубо натягивать его на себя, ему стало совершенно не до смеха.       Изуку выходил почти полностью и входил до конца. От того, что он действовал нещадно, по помещению туалетов разносились эти мокрые пошлые звуки, шлепки по коже. Кацуки всхлипнул, заглушая себя. Зажмурился. Он мог кончить и так, без рук.       Но в момент, когда его член напрягся, Изуку вошёл до самого конца и замер, кончая первым. Горячо и мокро, он наполнял Кацуки внутри, а его дыхание стелилось по красным влажным следам на коже от его зубов.       — Блять, — Кацуки вжался в стенку мокрым лбом, сминая чёлку, — я не кончил, тупица…       Изуку наступил на задник его туфли носком своего, вцепился в его брюки и потянул их вниз. Не сразу, но Кацуки понял, чего от него хотели, и выпутал ногу из штанины. Изуку отстранился, а как только они оказались друг к другу лицами, подхватил Кацуки под бедро и резко вошёл до упора.       Кацуки запрокинул голову с немым криком, выгнулся всем телом. Ему показалось, он видел искры. Изуку смотрел на него в упор, голодный каждым мгновением своей сущности, весь ненасытный и дикий. Как будто вовсе не человек.       Кацуки захрипел, уверенно толкаясь навстречу.       — Хватит, — он упёр покусанную ладонь Изуку в лицо, заставляя его отвернуться, — пялиться… чтоб тебя…       — Ты себя, ха-ах, со стороны не видишь, — Изуку замедлился, двигался теперь с оттяжкой. Но только для того, чтобы отстраниться, чтобы провести по члену Кацуки от основания до головки, чтобы расплыться в довольной улыбке. — Ты здесь такой миленький…       Член Кацуки всё ещё болезненно твёрдо стоял. Сочился, а от толчков Изуку оставил на корсете мокрое пятно там, где шлёпался каждый раз головкой. По ней Изуку провёл подушечкой большого пальца, обхватив ствол ладонью.       Кацуки хрипло заскулил, содрогаясь, запульсировал вокруг жёсткого члена внутри себя. Его ногти наверняка оцарапали плечи тупицы сквозь одежду, но тот этого вообще не замечал. Всё его внимание было здесь. На Кацуки, одетом в чёрную атласную рубашку, корсет с ремешками и цепочками и обтягивающие чёрные брюки.       Изуку облизнулся, будто перед десертом. А затем посмотрел из-под чёлки:       — Эй, Каччан… не снимай его сегодня дома, хорошо? Мы ещё долго не закончим.