Мы ещё столько всего не попробовали!

      Последний узел был затянут. Кацуки отстранился, чтобы осмотреть свою работу полностью, чуть издалека. Как картину в музее.       Тёмно-красные верёвки окутывали тело Изуку тугими петлями. Обнимая обманчиво-нежно горло, спускались уверенным плетением по груди и плечам. Руки его были зафиксированы сзади, за спиной, на которой он лежал в примерно миллионе мягких подушек. Замысловатое плетение струилось вдоль позвоночника, проходило между ногами и, обернувшись вокруг члена на основании, переходило на талию.       У Изуку она была, и видеть её вот такой, выделенной, акцентированной, было приятно.       Кацуки нравилось то, что он видел. Нравилось, как мерно и в то же время тяжело вздымалась и опускалась грудь Изуку, которую верёвки опоясывали туго и надёжно, только чётче выделяя крепкие мышцы. Нравилось видеть, как Изуку смотрел на него из-под ресниц, а его чёлка была слегка растрёпана.       Взгляд Кацуки всё равно опустился ниже. По паутине плетения, огибая выставленные рёбра и подрагивающий живот, мимо тазовых косточек и крепких мышц. К разведённым бёдрам и согнутым коленям, тоже зафиксированных верёвками. В этот раз зелёными.       Изуку был прекрасен.       Кацуки не сдержался и провёл по его торсу раскрытой ладонью, слабо дёргая верёвки. Важные узлы были как раз напротив чувствительных местечек, и каждый раз, задевая их, Кацуки получал в ответ ту реакцию, какую хотел.       Изуку был отзывчивым. Особенно когда не мог повлиять ни на что.       — Тебе нравится? — Кацуки ухмыльнулся, а пальцами зарылся под верёвку, которая оставила неглубокий отпечаток под грудью Изуку. — Лежать вот так передо мной, когда я могу касаться тебя, как только захочу?       Изуку быстро скользнул по губам языком и сглотнул. Обмотка на горле была, может, излишне туговатой, но он даже не поморщился. Член заинтересовано дёрнулся, отвечая вместо него. Кацуки коротко фыркнул. Изуку улыбнулся.       — А тебе, Каччан? — голос его звучал низко и хрипло. Он был возбуждённым с той секунды, как Кацуки посмотрел на него сегодня впервые.       Кацуки растянул губы в ответной, такой же хищной улыбке. Склонился ближе и мазнул языком по щеке Изуку, низко заурчал.       — Не представляешь насколько. Особенно нравится, что ты не сможешь вырваться.       Изуку нахмурился — Кацуки отстранился только чтобы увидеть это. Момент его озадаченности. Мелкие ненавязчивые трепыхания, пока он проверял подлинность слов.       Кацуки почувствовал огонёк возбуждения, как только убедился, что был прав. Верёвки спокойно сдерживали причуду Изуку — технология была опасной, именно поэтому никто о ней не знал. Кроме него и его главной сообщницы.       Он ухмыльнулся. Изуку посмотрел испугано. Кацуки скользнул между его ног и провёл по разведённым бёдрам ладонями, с наслаждением касаясь его.       — Сегодня я хочу показать тебе кое-что, щеночек. Так что, если будешь хорошим послушным мальчиком, я тебя порадую.       Он видел, чувствовал, как тяжелее стала вздыматься грудь Изуку. Как натужно он задышал — и верёвки тут были не при делах. Они не мешали ему дышать полной грудью. А вот грязные мысли в кудрявой башке — вполне.       Откровенно говоря, ему доставляло удовольствие само понимание того, что Изуку доверял ему настолько. Большой и сильный герой, не раз занимавший самое первое место в топах лучших, так бездумно предлагал себя ему. С готовностью выполнял любые капризы, раздвигал перед ним ноги и томно выдыхал, когда Кацуки смазывал его.       Это кружило голову. Внутри у Кацуки запузырилось что-то, щекотно побежало по венам. Затрепетало. Он трогал Изуку, ласкал его член одной рукой, а другой неспешно растягивал. А Изуку смотрел на него, не сводя взгляда, дышал через рот и старался быть расслабленным. Готовым на всё. Хорошим.       Когда чуть изогнутая игрушка с уплотнением наверху скользнула внутрь, он сначала нахмурился. Не из страха, но не понимая, зачем. Всё ещё не принимая попыток вырваться. А потом, стоило Кацуки отпустить её, дать ей занять правильное положение и надавить куда надо, он увидел, как лицо Изуку расслабилось. Как маленькая складочка появилась между бровями. Как вновь сбилось его дыхание, задрожали мышцы пресса.       Кацуки наслаждался. Игрушка давила в простату постоянно, а стоило Изуку немного сместить бёдра, даже на миллиметр, и давление усиливалось. Из его члена потекло вязко и густо. Кацуки облизнулся, коснулся головки языком и замычал.       Отсюда, если смотреть снизу, Изуку казался громадой. Поверженным хищником. Даже связанный, он был опасным, сильным, казался непобедимым. Обладать им было приятно.       Кацуки выпрямился и просто наблюдал. За тем, как порции смазки снова и снова выходили из напряжённого члена. Как верёвки впечатывались в бугры напряжённых мышц. Как Изуку пытался восстановить дыхание, но у него не получалось.       Тихие стоны и шумные выдохи рвались из его рта каждый раз, как игрушка давила. Бёдра его дрожали — Кацуки собирал дрожь ладонями.       — Хорошо? — он ухмыльнулся. — Ничего не можешь сделать, да?       Глаза Изуку, когда он посмотрел на него, были почти чёрными от возбуждения. Дикими. Кацуки прижал ладонь к его солнышку и слегка навалился, намеренно вскидывая голову, чтобы усилить контраст их положений.       — Вот так я себя чувствую, когда ты на меня набрасываешься.       — Я не… н-не связываю тебя. — Изуку пытался звучать ровно, но рычание само рвалось из него. Кацуки склонил голову к плечу и прикрыл глаза, откровенно любуясь.       От этого Изуку вздрогнул. Шире раскрыл глаза. Кацуки никогда не смотрел на него так.       — Связывал своими вонючими плетями, — Кацуки провёл рукой по его члену, поиграл с уздечкой, втирая смазку костяшками пальцев. На головке набухла новая капля. Её Кацуки растёр подушечкой пальца по чувствительной плоти. — Но тебе даже этого не нужно. Каждый раз я себя чувствую так же, как ты сейчас. Таким беспомощным.       — Каччан…       — Но это ничего. Я на тебя не злюсь. — Кацуки насмешливо фыркнул и скользнул ладонью вверх, по животу и груди, щипнул за сосок и погладил его. — Хорошо справляешься. — Ладонь опустилась обратно, легла на низ живота. Легонько надавила, заставляя игрушку сместиться. Бугры планет уловили усилившуюся дрожь. — Уже готов кончить?       Изуку заскулил и содрогнулся. Из зажмуренных глаз побежали слёзы, расчертили мокрые дорожки по вискам. Затерялись во встрёпанных волосах. Изуку вжался затылком в подушки и мелко дёрнул бёдрами.       Неглубокая линия сгиба пролегла поперёк его живота, когда он согнулся. Верёвки не дали ему скрючиться, надавили на горло. В бессилии, он низко застонал.       Кацуки упивался. Запахом. И зрелищем. И жаром кожи под руками. И дрожью. Сбитым дыханием. Отчаянной нуждой Изуку кончить, освободиться от зуда возбуждения. Смотрел и не мог насмотреться. Прижимался губами к плечу Изуку, к верхней части его груди, к отметине от верёвки на горле.       Изуку тихо захныкал. Кацуки погладил его щёку обманчиво-нежно.       — Что такое?       — К-Каччан… — Изуку прильнул к руке, потёрся и тихо всхлипнул. — Каччан, я хочу к тебе прикоснуться.       — Что ты хочешь?       Он наблюдал за тем, как губы Изуку прижимались к его коже. Как поцелуи один за другим трепетно ложились на чувствительную кожу, и он замирал, чутко к себе прислушиваясь. Горячее дыхание скользило по коже Кацуки при его резких выдохах.       — М-можно мне… — Изуку робко опустил глаза, но если честно — если честно, он не выглядел невинным. Он выглядел чертовски, ужасно порочным, тем ещё грешником. Истинным вызовом всем святым вместе взятым. А когда вновь поднял взгляд, Кацуки почувствовал дикую отдачу у себя внутри. Изуку дёрнул уголком губ — играл больше. Сдерживал улыбку. — Можно мне тебя вылизать?       И словно этого было мало:       — Я знаю, что ты подготовился.       Кацуки оскалился и сжал его чёлку в ладони.       — Всё-то ты знаешь, чертила.       Изуку тихо засмеялся и потёрся о руку лбом. Смотрел мягко и тепло, лишь лихорадочный румянец выдавал плачевное положение.       Кацуки прикинул, как бы ему было плохорошо, если бы сейчас он оседлал его и от души объездил этот член. Сколько бы раз Изуку кончил с игрушкой, постоянно дразнящей его. Насколько бы сильно он его собой наполнил.       С тихим хмыканьем он вылез из одежды и перебрался наверх, пока не поставил колени по обе стороны от головы Изуку. Так, придерживая его за затылок, он посмотрел в грешную зелень глаз сверху, поджал губы и слегка дёрнул подбородком.       — Стоп-слово?       Изуку улыбнулся так, как никогда не улыбался для камер.       — Пока ты не кончишь, Каччан.       Кацуки было не по себе. Они не раз проделывали подобное, но каждый раз ему было вот так. Горячо и стыдно, и румянец растекался по его коже так сильно, что покрывал грудь. Однако стоило языку Изуку коснуться его между ногами, а дыханию опалить внутреннюю сторону бёдер, стыд поспешил спрятаться подальше.       Кацуки низко замычал, поражённый интенсивностью чувств, как в первый раз. Горячий язык проходил по промежности снова и снова, снизу вверх, неспешно, с давлением, с силой вылизывая, будто мог что-то упустить. Кончик носа Изуку задевал яички, приподнимал их, и влажные выдохи касались ещё одного чувствительного места на теле Кацуки, от чего его замыкало.       Он отклонился назад и уперся рукой в низ чужого живота. В ответ на это Изуку громко застонал и задрожал всем телом, захныкал, хрипло зашептал что-то неразборчивое. Слова вереницей отпечатались на чувствительной коже Кацуки. Он прикусил губу, наслаждаясь им таким, таким вот несдержанным и возбуждённым до края, с мокрым подбородком, красными щеками и растрёпанными волосами.       — Н-не могу, — Изуку едва не плакал. Слёзы стояли в глазах, готовые. Содрогаясь, он извивался. Его конечности наверняка затекли от такого положения. Кацуки было его почти жаль. Только дикая чернь зрачков, огромных, почти полностью сожравших зелень радужек, останавливала его от того, чтобы развязать Изуку. Это и то, что сам Изуку не просил освобождать его. — Каччан, пожалуйста, раскрой себя для меня. Помоги мне немного.       Кацуки цокнул и слегка свёл ноги, в шутку сжимая его голову между бёдер. Изначально в шутку — пока не увидел, как явственно Изуку отреагировал на это.       — Хах. Ты просто хочешь, чтобы я давить перестал.       Когда Изуку улыбался вот так, Кацуки готов был целовать его до беспамятства. Не то чтобы он собирался говорить кому-то об этом. Балбес наверняка и сам видел.       — Есть немного.       Кацуки хмыкнул и приподнялся. Используя только мышцы ног, он развернулся к Изуку спиной и слегка наклонился вперёд. Обеими ладонями он раскрыл себя и тут же почувствовал, как рот Изуку накрыл его. Как язык вжался в уже мокрое пространство между ягодицами, как края дырки расступились, принимая его, пуская внутрь.       Это всё было слишком.       Ненасытность Изуку, жаркое дыхание, тихие голодные звуки, которые он издавал, вылизывая, посасывая, трахая языком. Слюна, которой было так много, что даже его грудь от неё блестела. Казалось, он полностью отдался делу, погрузился с головой, вжимаясь лицом как можно ближе.       Чувствительность Кацуки зашкаливала, а возбуждение выросло до нереальных показателей в кратчайшие сроки.       Прикосновения Изуку были и нежными, и поражали тем, с какой жадностью он их дарил. Как будто хотел сожрать всего и сразу, как будто нуждался в этом всю жизнь. Он целовал и вылизывал всё, до чего мог дотянуться, иногда переключаясь на мошонку, особенно на шов на ней. Затем снова вверх, к маленькой ямочке над копчиком, к пульсирующему отверстию под ним.       Изуку жадно вдохнул ртом, весь взмокший. Потёрся щекой о бедро, прикусил там же. Широко, медленно, так горячо провёл языком между ягодицами. Повторил, будто смакуя, будто всё время мира было у него. Затем снова толкнулся внутрь, вторгаясь в мокрое, ждущее его нутро. Низко замычал и двинул головой навстречу, погружаясь ещё глубже.       Каждый раз, когда зубы касались Кацуки там, ему казалось, что он становился на шаг ближе к безумству.       Даже свободный, он вновь был беспомощным. Задыхался от всего того, что чувствовал. Кружилась голова, горело тело. Ему было и непозволительно много, и запредельно мало.       Даже когда он потёрся членом о грудные мышцы Изуку, о плетение на ней, смещая успевшие оставить глубокие линии узоров верёвки, ему было мало. Он пылал, но хотел, чтобы оба они сгорели.       Он подался вперёд. Намеренно давая Изуку почувствовать. Язык выскользнул так же медленно, мазнул напоследок напряжённым кончиком. Кацуки мелко задрожал, но показывать себя уязвимым не хотел. Когда облокотился на Изуку, вырывая из его груди несколько громких коротких стонов, и глянул вниз, на него, выглядывающего под членом, ухмыльнулся только.       — Мне определённо нравится эта чёртова верёвка.       Изуку сглотнул, облизнул мокрые губы и чуть оскалился. Ох ты.       — А мне нет, — рыком.       Кацуки коротко хохотнул. Мстительно, переместил вес на локти, заставляя его чуть согнуться. Так он давил на таз, а игрушка безжалостно вжималась в простату, и Изуку скулил, теряясь. Из члена текло — Кацуки выставил язык и поймал густые капли, вылизал ствол.       Изуку сжался всем телом. Зубы жёстко вонзились в нижнюю губу, а верёвки затрещали от того, как сильно он натянул их. Горячий выдох скользнул по задней стороне бёдер Кацуки, по нижней части ягодиц. Щекотно и интимно, очень эротично. Глаза горели, когда Кацуки глянул в них.       — Ты заставляешь меня хотеть кричать, — зарычал Изуку. А Кацуки только облизнулся.       — Ну так кричи.