Мы ещё столько всего не попробовали!

      Глаза Каччана сияли. Заворожённый этим, Изуку шёл за ним. Вслепую. Ему было не важно, куда вели. Даже если его собирались скормить дракону, он бы позволил.       Но когда перед ним раскинулась широкая поляна, а под ногами оказался мягкий мох, он застыл на самой границе. Здесь словно бы начинался другой мир. Ему даже пришлось обернуться, чтобы проверить, не было ли поблизости портала.       Каччан не отпустил его руки. Не расцепил пальцев, сжимающих рукав. Торопливо скинул ботинки и потянул за собой.       Изуку сглотнул. Он чувствовал журчание силы, питающей корни. Чувствовал пульс магии, бьющийся из-под земли.       Ступив на мягкий мох голой ступнёй, он ощутил мягкую и уверенную щекотку жизни, отозвавшейся ему.       Следующий шаг получился увереннее. Без слов, Каччан улыбнулся шире. Довольно. Не пытался спрятать крепких клыков.       Поляна была большой. Казалась необъятной, но Изуку видел высящиеся во всех направлениях деревья. В замкнутом кольце, в самом его сердце, стояло ещё одно, широченное, огромное. Ветви разрослись настолько, что накрывали всю поляну пушистым зелёным колпаком.       Закатное солнце пробивалось через интимно шуршащие листья. Лучи красными кляксами рвано ложились на кожу Каччана, его перетянутые плечи. Пушистый мех накидки и мягкие волосы.       — Каччан, — попробовал Изуку. Варвар шикнул на него, приставил палец к губам. Взгляд красных глаз мазнул в сторону дерева.       В беззвучии, они зашагали к нему. Массивные корни змеились под ногами, а Изуку рассматривал их во все глаза. Толстые и крепкие, наполненные, живые. Они поднимались и опускались волнами. Застывали, точно заколдованные. Лесные воины.       Не говоря ни слова, Каччан провёл его вперёд. Нырнул под плетением корней, выгнутых аркой — Изуку почудилось, будто он услышал гудение.       Чем дальше они шли, тем сумрачнее становилось. Страшно не было. Каччан отлично ориентировался тут, а Изуку задавался вопросом, как часто он тут бывал. Бывал ли вообще? Вела ли его магия? Что вообще чувствовал он сам?       Каччан остановился. Усыпанная шрамами ладонь прижалась к вековой коре. Тихий шорох скольжения коснулся слуха Изуку, лёгкий ветер заворошил листву. Он моргнул.       А в следующее мгновение по коже Каччана заструились незамысловатые узоры. Обвили костяшки золотыми кругами, поднялись по предплечью. Их свечение просачивалось даже сквозь заговорённый наруч. Отметки рассыпались по плечам, по обнажённой коже торса. Осели росчерками на скулах и под чёлкой.       Когда он посмотрел на Изуку, в его глазах сиял восторг. Изуку почувствовал его отклик внутри — сильный, яркий настолько же, насколько было ярким пламя меток.       — Вау… — едва слышнее ветра выдохнул он и коснулся груди Каччана кончиками пальцев. Тот улыбнулся шире, оскалился, обнажая зубы сильнее. Перехватил его руку и прижал к коре рядом со своей рукой.       — Слушай.       И Изуку слушал. Сначала тихий звон, что-то запредельное, незнакомое. Особенный звук древней светлой магии, заструившейся под пальцами. Глухой звук мощнейшей из сил, сил самой природы, пульс ядра.       Каччан прикрыл глаза и задрал голову. Подставил лицо алым лучам.       — Смотри.       И Изуку смотрел. Как она отозвалась, рассыпалась крошечными искорками под его ладонью. Как несмело засияла на коже, потом смелее. Заплясала, побежала наверх, уверенно просачиваясь сквозь ткань грязной рубашки.       Под кожей, она гудела и вибрировала, сильная, чистая. Изуку покрылся мурашками. Внутри него всё натянулось.       Каччан закрыл глаза и медленно, глубоко выдохнул. Лицо его было расслабленным, даже брови не хмурились. Он был красив своей особенной, первобытной, исключительной красотой. Изуку не удержался и потянулся к нему. В нём отчаянно билось желание поделиться теплом, сидящим глубоко в самой его сущности.       Каччан повернул голову за мгновение до того, как это случилось бы. Хитро прищурился. Улыбнулся уголками рта. Развернулся и расправил плечи.       Первое прикосновение было за ним.       Ладонь, всё ещё выцелованная золотым мерцанием магии, едва ощутимо опустилась на щёку Изуку. Оттуда скользнула дальше, вдоль скулы за ухо, в волосы, на затылок. Затем вниз, прослеживая сначала задние мышцы, после — линию позвоночника.       Он склонил голову к плечу. Подсвеченный золотом в густых сумерках, позволил глазам улыбнуться тоже. Позволил им красиво сощуриться. Во внешнем мире, там, за пределами поляны, Изуку никогда прежде его таким не видел. В сердце у него случился маленький взрыв.       Второе прикосновение сделал уже он.       Сначала тронул предплечья, ещё укрытые наручами. По ним, уже более уверенно, двинулся вверх, к крепким плечам, прикрытым только плащом. Под ним было тепло. От легких ненавязчивых прикосновений Каччан покрылся мурашками — это было ощутимо. Самой границей восприятия Изуку уловил каждый вставший волосок.       С плеч его ладони скользнули на крепкую грудь. Он изучал её сызнова, неспешно и зачарованно. Каждый рельеф и впадинку, а руки Каччана точно так же изучали его. Трогали спину, давили в мышцы и массировали рядом с позвоночником.       Отпечатки его прикосновений рассыпались теплом там, где он исследовал. Постепенно оно скапливалось, собиралось жаром у Изуку в животе.       Каччан склонил голову к плечу. Прикрыл глаза. Взглядом лениво и неспешно следовал за росписью узоров на теле Изуку. И когда ладони его переместились лёгкими щекочущими движениями по бокам вперёд, к веренице пуговиц, Изуку задержал дыхание.       Мышцы под его собственными руками были расслабленные и податливые.       Он мог прижать ладонь к центру груди Каччана и ощутить ровное биение его сердца в ответ, и никто не откусил бы ему руку.       Он мог опустить руки ниже, накрыть бока, и мышцы пресса лишь слегка натянулись бы в ответ на любое давление, на любую щекотку.       Он мог пойти ещё дальше и обнять за бёдра, накрыть задницу и сжать её. Каччан позволял ему всё это.       Руки, когда они нырнули Изуку под рубашку, были тёплые и сухие. Каччан был спокоен, абсолютно, и это так тронуло Изуку. Он подался ближе, прижался к его лбу своим и прикрыл глаза. Губы напротив легко изогнулись расслабленной полуулыбкой, а Изуку захотел поцеловать их, сцеловать её, узнать, какой у его короля вкус в этот раз.       Позволив избавить себя от рубашки, он был полностью погружён в чувство трепета, с которым грубые пальцы варвара его трогали. От приятных мурашек слабели конечности, но он всё равно поднял руки и обнял его лицо.       Податливый, Кацуки послушно наклонил голову вбок, и Изуку прижался к уголку его рта губами в самом лёгком из возможных прикосновений. Самыми невесомыми поцелуями он одаривал светлую кожу ласками, пересчитывал шрамы от битв и нелепых ситуаций. Все выцветшие метки, которые помнил наизусть.       Медленно, Каччан откинул голову назад. Мягкий вздох сорвался с его чувственно приоткрытых губ, и уже в тот момент Изуку понял, что это значило.       Он держал его, такого непокорного и дикого там, в открытом мире, и расслабленного и красивого здесь, в этой магической чаще, в своих руках. Когда они медленно опустились на мягкий мох, когда вокруг них засветились светлячки, Каччан позволил ему нависать над собой. Позволил относиться к себе так бережно, как только Изуку хотел.       От этой вседозволенности у Изуку кружилась голова. Он вжался губами в обнажённую для него шею, в выставленные в приглашении ключицы. Каччан смотрел этими сияющими глазами, магия светилась в красных радужках. Зрачки пульсировали чёрной наполненностью, затягивая.       Внезапно, он усмехнулся.       — Ты же чувствуешь, а? — голос его звучал низко и по-интимному хрипло. Изуку прошибло горячей волной. Ладонь варвара прижалась к его обнажённой груди, надавила, но не толкнула. — Её течение. Моё истинное желание. Вот здесь. Ты же чувствуешь?       Изуку продолжал держать его лицо в лодочке ладоней. Он бы держал его всего, такого бесценного, но не хотел ранить гордость строптивого воина. Склонившись, он трепетно прижался к улыбающимся губам своими в коротком, почти призрачном поцелуе.       — Я чувствую, что ты мой, — прошептал в ответ. Каччан моргнул. Затем улыбнулся шире. Пальцы сжались в волосах Изуку, а боли не было. В глазах вспыхнул вызов. Однако же Изуку никогда прежде не видел его настолько томным.       — А вот я не чувствую, — Кацуки притянул его к себе ближе. Развёл ноги шире, пуская ещё дальше. Босые ступни вжались в бёдра Изуку, но не в попытке оттолкнуть. Горячий шёпот скользнул по коже жаром. — Покажи мне.       Изуку нырнул в него, как в вулканье жерло — сразу полностью, задержав дыхание. Ворвался в рот языком, тут же в ответ поймал хриплый выдох. Ладони Каччана разогревались, становились горячими; скольжение по коже ощущалось таким же. Распаляющим.       Когда он накрыл низ живота Изуку, тот уже был готов взорваться. Задыхаясь от силы поцелуя и захлестнувшей страсти, Изуку отстранился, только чтобы окинуть Каччана взглядом. Чтобы запечатлеть в памяти его пьяный вид, раскрасневшиеся щёки, мокрый язык, изогнувшийся в уголке рта и слегка оттягивающий щёку.       Светлячки так красиво освещали его — целое море танцующих звёзд. Всё пространство под густой кроной было залито тёплым светом. В нём, призрачно-зеленоватом, Каччан казался совсем неземным. Нереальным.       Дитя магии. Не жестокий воин. Не убийца. Друид.       Изуку прикрыл глаза, без слов позволяя горячей ладони нырнуть за пояс штанов. Шершавые костяшки Каччана потёрли низ его живота, откровенно дразнили. Пальцы зарылись в волосы на лобке, затем только обвились вокруг ствола. Не спешил никуда. Был всё таким же медленным и чарующим. И в этой своей неторопливой неге был невообразимым, просто ужасно до трепета.       Но Изуку видел — чувствовал как-то, что они оба были на грани.       Избавить его от одежды было легко, когда он не пытался откусить Изуку руки. Когда не пинался и не вырывался, а лежал вот так податливо, полностью предлагая себя. Что бы это ни была за магия, но она делала их не просто чувствительными, а чувствительными именно друг к другу.       Они могли слышать стук сердца. Бурление крови. Интенсивность желания.       Все невысказанные мысли.       Изуку не смог сдержаться, чтобы снова не поцеловать его.       Каччан не смог сдержаться, чтобы не укусить его. В этот раз даже обошлось без крови.       Он послушно развёл перед Изуку уже обнажённые ноги и заключил его в хватку бёдер, зажал между коленей.       После вчерашних игр он был ещё немного растянут, но Изуку всё равно потянулся за маленькой баночкой с маслом из своей сумки. Он не хотел причинять боль. Он хотел, чтобы Каччан выдыхал его имя от удовольствия. И, ныряя внутрь пальцами, он знал, что так будет.       Растягивая его, он смотрел Кацуки в глаза, а тот вдыхал его выдохи приоткрытым ртом и держался за плечи. Пальцы слегка сжимались поверх бицепсов Изуку, ласково и неспешно гладили лопатки. Одна рука зарылась в волосы. Вторая опустилась на бок, туда, где у Изуку был шрам после их первой серьёзной драки. Шрам, оставленный пламенем Кацуки. В форме его руки.       Изуку использовал вторую руку, чтобы касаться везде. По груди, он ласково и нежно спустился на живот. Проследил дорожку волос от пупка вниз, обогнул член, хотя не приласкать мокрую головку не смог — получил дрожащий выдох в ответ. Мышцы бедра дрожали под его ладонью, натягивались связки и сухожилия. Каччан был горячим, и ещё откровеннее о его желании мог сказать только язык.       Изуку не хотел спешить. Не хотел отдаваться дикому темпу, который так любил Каччан. Погружаясь в его тесноту и жар, он искренне наслаждался тем, как Кацуки держался за него — почти бережно. Наслаждался тем, как Кацуки доверчиво запрокинул голову и выгнулся в спине, и с губ его сорвался ещё один томный выдох. Наслаждался, как Кацуки шире открыл рот в беззвучном стоне, стоило войти до конца, и зажал нижнюю губу между зубов.       Изуку держал его одной рукой под поясницу, так красиво выгнувшуюся. Ему кружило голову то, что этот безумный варвар позволял ему выделывать с собой подобные вещи. И то, как красиво их магия сплеталась там, где они были соединены в древнейшем из ритуалов, и кожа пылала золотом и изумрудом, и как тепло им было. Как капли пота скользили по узорам. Как светлячки кружились рядом. Как звенели их собственные желания и чувства.       Изуку брал его на мягком ковре мха, а Кацуки упирался в него самыми носочками. Тихие, чувственные звуки срывались с его губ, пока он двигался навстречу так же неспешно, а руки путешествовали от запястий до локтей Изуку, до плеч, по бокам и бёдрам, обратно. По лопаткам, по груди, животу — обратно. По шее, щекам. Путались в волосах, среди которых затерялись цветы, которые он весь вечер в них втыкал.       Он тянулся ко рту Изуку, и они целовались, занимаясь не сексом и не любовью — чем-то гораздо более сильным. Чем-то мощным. Чем-то, что бурлило у Изуку под кожей, глубоко под мышцами, ещё дальше, чем были кости.       Как будто они не занимались этим, а были.       Золотистые волосы не прикрывали лба и узоров на нём. Разметавшись по плащу, были похожи на нимб. Вечно нахмуренные брови слегка изгибались, но были расслаблены — всё лицо Каччана было таким. Открытым.       Отдаваясь ему, Кацуки не сомневался ни на секунду. Боролся всегда до последнего, но сомнений в нём не было никогда.       Изуку наклонился. Упёрся локтями в мох и ткань по обе стороны от его головы, навис сверху. Горячие ладони накрыли бока, вцепились в мякоть мышц под рёбрами.       Бархатистые стеночки затрепетали вокруг члена Изуку, когда он сместился внутри. Теперь на каждый новый толчок Каччан хрипло постанывал ему в рот, а Изуку ласково прихватывает его губы своими. Кацуки слабо кусался в ответ, вонзался в свои губы и в губы Изуку тоже, чередуя с лёгкими и ленивыми поцелуями.       Пока Изуку зачёсывал его волосы назад, прочёсывая пушистые пряди пальцами, их губы сталкивались снова и снова.       Тепло внутри обращалось в жар постепенно, вдох за вдохом. И когда накалился достаточно, стало невыносимо. Изуку откинул голову, всем телом выгнулся, плотно прижался. Вжался в Кацуки так плотно, как только мог. Горячий рот накрыл его обнажённое горло. Изуку кончил с томным стоном, задрожал. Всхлипнул.       Красные глаза сверкнули порочно. Усмешка скользнула по губам Каччана, дрожащим и припухшим.       — Теперь чувствую.       Когда кончал он, Изуку чувствовал тоже.       Какой бы ни была эта магия, они были завершёнными.