Мы ещё столько всего не попробовали!

      В мешанине звуков и голосов он услышал один сразу же. В груди всё сжалось, сплелось тугим узлом. Изуку стиснул челюсти. Плотно закрыл глаза. Глубоко вдохнул и повернул голову — всё равно что прыгнуть со скалы.       Кацуки был всё таким же. Красивое, ещё не искажённое жуткими шрамами лицо. Полные жизни и ровной уверенности глаза. Волосы, больше не торчащие в стороны колючками, мягкие; приятные на ощупь волосы, в которые так приятно было зарываться ладонями. Он держал спину прямо, плечи широко разведёнными. Смотрел цепко, а Изуку видел так много всего сразу.       Его расширившиеся зрачки. Тонкие линии морщинок между бровями. Движения грудной клетки — дыхание чуть сбилось.       Кацуки был живым.       Изуку забыл, о чём он там должен был сказать. Ему удалось убедить всех, что с Изуку из этого времени всё было хорошо, и всё. Больше он не мог сказать ничего. Вопросы сыпались со всех сторон, как автоматные очереди. Все они зависли в воздухе.       Он сделал шаг вперёд — Каччан не двинулся с места. Ещё один — он моргнул, вскинул голову выше. Между ними была ощутимая разница, и чем ближе Изуку подходил, тем более заметной она становилась.       — Вот это ты вымахал, — только и сказал Кацуки. Изуку протянул руки и обвил его ими. Прижал к себе так крепко, будто, если бы их растащили по углам, он бы умер.       Кацуки под его руками был твёрдый и живой, чёрт возьми, он был живой. Его сердце билось. Изуку скрючился, накрыл его всем собой сразу. Отчаянно хотел защитить его, но не мог. Защитить эту жизнь, его жизнь. Его одного больше всего на свете.       Сильный, чудовищно терпеливый и рациональный, закалённый боями, потерями и победами, Изуку не сдержался во второй раз за день.       — Можно я тебя украду? — прошептал в светлые волосы. Кацуки выдохнул. Вплёл пальцы в складки зелёной ткани. Изуку принял это за ответ и прижал его к себе ещё. Весь этот шум исчез в одно мгновение.       Уже вечерело. Солнце клонилось к горизонту, небо было алым. Зима выдалась холодной. Изуку холодно не было.       Как давно он мёрз? А как давно перестал?       Он смотрел на Кацуки, а тот не отворачивался от него. Они были в доме семьи Бакуго, пустующем сейчас. Вокруг сгущалась темнота. Избегая её, Изуку шлёпнул по светильнику — золото света залило тесное пространство между ними. Кацуки всё ещё смотрел в ответ.       Его ладонь на лице Изуку ощущалась ещё такой маленькой. Слишком мягкой. Изуку накрыл её сверху своей, склонил голову. Потёрся о мякоть мышц щекой. Грубый шрам зацепился за линии жизни и сердца.       — Так вот каким ты вырос, — Кацуки хмыкнул — столько горечи было в этом звуке.       — Прости, — прошептал Изуку и вжался во внутреннюю сторону его ладони губами. Так отчаянно хотел его касаться. Так чудовищно сильно не хватало его ему там, откуда он пришёл. — Я жалок.       — Я знаю. Это не отменяет того, что ты до смешного горяч.       Изуку распахнул глаза. Кацуки смотрел со смешинками в глазах, чуть склоняя голову к плечу. Взгляд его был прикован к губам Изуку, всё ещё выцеловывающим кожу его рук.       Вторая рука Кацуки зарылась в непослушные волны волос Изуку, пальцы прочесали их до затылка, разгоняя по коже мурашки. Затем ладонь опустилась по задней стороне шеи, сжала ощутимо, но боли не было.       Кацуки изучал его. Знакомился с его телом. С мышцами, которых не было у 16-летнего Изуку, но были у более взрослого, практически 30-летнего. Со шрамами, которых не было у подростка Изуку, но были у взрослого.       Медленно, Кацуки избавлял его от костюма, а Изуку сидел под ним и позволял ему это. Позволял трогать. Позволял видеть. Представал перед ним всеми теми доказательствами слабости и вековыми напоминаниями о результатах, к которым приводили необдуманные решения. Решения, из-за которых сейчас он был здесь.       — Хах, — пальцы Кацуки коснулись грубого широкого шрама у Изуку через грудь, там, где было сердце. Шрам задевал оба лёгких. — Грёбаное хуюдо, что ты не помер, придурок.       Изуку слабо улыбнулся. Поймав его ладонь, поднял к лицу и вжался в неё снова. Ласково и неспешно потёрся о мягкую кожу, слабо прикусил основание большого пальца. Влажный след слегка поблескивал в свете лампы.       Он не хотел говорить о том, что пытался.       — В будущем будет больше людей с причудой исцеления, — глухо отозвался вместо этого и аккуратно взял Кацуки под поясницу. Поднялся без особого труда — для него подросток был лёгким — и усадил его на край стола. — После того, как узнали про то, что делал Старатель, браков по расчёту резко стало больше. Появился спрос, появились агентства, целый бизнес. Появились новые технологии, чтобы стало возможным комбинировать причуды.       — То есть мы тут мочим хреновых ному, — Кацуки моргнул, а Изуку не смог не улыбнуться чуть шире от того, каким юным и милым он был, — дохнем, чтобы там у вас они по улицам спокойно ходили? Во что ты позволил превратиться миру?!       Изуку тихо рассмеялся ему в шею. Кацуки обвил его плечи руками, пуская к себе. Точно. Ведь в 16 он уже был влюблён. В 16 он уже отчаянно хотел Изуку себе всего.       Изуку вжался в его кожу носом, глубоко вдохнул сладковатый тёплый запах. Кадык Кацуки коротко взлетел вверх, рухнул вниз. Подбородок приподнялся, давая Изуку ещё больше места. Кацуки доверчиво перед ним раскрылся.       — В будущем мы наконец-то перестали тупить, а? — низко ухмыльнулся он. Изуку прижался к месту у него под подбородком улыбающимися губами.       — Да. Я сделал тебе предложение.       — На который раз я согласился?       Изуку хрипло засмеялся.       — На четвёртый. Такой упрямый.       Кацуки довольно ухмыльнулся. Его глаза сверкнули. Одной рукой он зарылся Изуку в волосы, притягивая к себе за затылок. Вторая скользнула по плечам, по грубым шрамам, по крепким мышцам.       Изуку запустил ему руки под тёплую рубашку — юное тело под ним мелко задрожало. Такое чувствительное, такое уязвимое. Без знакомых шрамов под руками.       — Я был так счастлив, — шёпотом признался он, будто кто-то услышал бы. Прижался губами к всё ещё открытому для него горлу, спустился неспешными поцелуями ниже, к ключицам, выглядывающим из-под ворота рубашки.       Пока руками оглаживал гибкое тело, мышцы, горячую кожу, Кацуки тянулся к нему. Слабо выгибал поясницу и вздрагивал, ещё незнакомый со своими уязвимыми местами.       Изуку не хотел их все показывать ему. Он был жадным, а это значило, что молодой Изуку тоже таким был. Он бы хотел сам их раскрыть. Он бы хотел раскрыть их вместе с Кацуки, чтобы они вместе жадно глотали реакции и задерживали дыхание. Чтобы хватались друг за друга и держались.       — Ещё бы, — Кацуки фыркнул. От того, что он был смущён, его кожа была горячей. Изуку поднял голову, только чтобы прижаться к его щеке своей. Чтобы поймать это приятное мгновение.       Кацуки позволил ему всё. Всё, чего только Изуку хотел. Лежал под ним, а глаза его были прикрыты, но взгляд оставался прикованным к Изуку. К широким плечам и мощной грудной клетке. К узорам, сплетениям и пересечениям шрамов, покрывающих кожу почти везде, где можно было убить одним достаточно сильным махом.       А Изуку чувствовал себя таким жалким перед ним.       Даже когда Кацуки не мог перестать его касаться. Даже когда его ладони с жаром проводили по грудным мышцам и прессу, по косым мышцам. Даже когда он тянулся ртом, чтобы оставить у Изуку на горле пару ярких отметин и укусить перекат плеча до крови. Даже когда он развёл перед ним ноги, демонстрируя растяжку.       Это чувство никуда не делось.       Изуку не хотел отбирать волшебство первого раза у своей более молодой версии. Этот мир — и этот Кацуки — принадлежал не ему. Но сегодня он был тем, кто украл всё, что этому Изуку было важно настолько, чтобы закрывать собственной грудью.       Так, правильный, делающий всегда только правильные выборы, идеальный Изуку не сдержался в третий раз.       Член Кацуки, когда он его коснулся, был твёрдым и мокрым. Головка влажно блестела, а стоило провести по ней подушечкой большого пальца, Кацуки красиво выгнулся и запрокинул голову. Изуку поднял его ногу выше, огладил бедро широкой ладонью.       Кацуки млел под его прикосновениями, такой красивый и открытый, такой честный.       Как можно было на него не смотреть? Как можно было не хотеть?       Как можно было его не защитить?       Кацуки ухмыльнулся. Весь раскрасневшийся, возбуждённый и взмокший, с растрёпанными волосами и слегка туманным взглядом, он был таким — желанным. Красивым. Роковым.       Изуку преодолел время и пространство, только бы увидеть его.       Обе ноги обвились вокруг Изуку. Бёдра плотно прижались к бокам, которые расходились при дыхании, и это понравилось Кацуки. Его глаза стали ещё темнее, а ноги сжались крепче.       — Эй. Я ведь мёртв, да?       Изуку вздрогнул. Кацуки прижал ладонь к его груди, к тому самому жуткому шраму, который Изуку сам с собой наедине никак не мог перестать трогать ночами, когда не мог уснуть от воспоминаний и тоски.       — Ты пытался меня защитить, — растягивая гласные, Кацуки водил по шраму кончиками пальцев. Скользил по неровностям и грубым рельефам. — Не получилось. Ещё и чуть сам не погиб, — он усмехнулся. Ногти отпечатали на коже глубокие красные лунки. — Тупица.       — Прости.       Изуку двинул рукой по члену, а Кацуки стиснул зубы с коротким шипением. Пятки уперлись Изуку в поясницу, когда он притянул его к себе ближе. Вжал в себя так, что стало больно.       — Засунь это себе в задницу, идиот, — рыкнул Кацуки. А затем:       — Иди сюда, — уже тише.       И Изуку пошёл. Оба их члена в кулаке ощущались хорошо, так правильно. Кацуки хрипло выдохнул, поджал губы. Переместил ладонь Изуку на заднюю сторону шеи и притянул к себе, так, чтобы горячее тело Деку прижималось сверху.       Изуку уперся рукой в стол рядом с его головой. Двигал кулаком и смотрел на то, как красиво глаза Кацуки закатывались, и как приоткрывался рот, как он хватал воздух чувственными губами. Как распалялся под незнакомыми, но желанными прикосновениями. Изуку знал, как его трогать. Знал, как бы ему точно понравилось.       Кацуки толкался навстречу, красиво изгибался. Такой пленительный и горячий. Изуку отодвинул бёдра немного назад и толкнул их вперёд. От этого невыносимого чувства Кацуки застонал сквозь зубы и вонзился в плечи Изуку пальцами, безжалостно расцарапывая кожу.       — Давай, — шепнул он, язык быстро пробежал по губам, — назови его, — усмешка появилась у него на лице, глаза лукаво сверкнули. — Моё имя.       Изуку покрылся мурашками. Этот Кацуки сводил его с ума, всегда так было. Солнце рождалось на востоке, погибало на западе. Кацуки был всем для него.       Он склонился ближе, вжался в его лоб своим и толкнулся бёдрами сильнее. Дрожащее дыхание смешалось. Стало так жарко. Изуку облизнулся.       — Каччан.       Кацуки поцеловал его первым — это было так правильно. Изуку застонал, тихонько захныкал. Почувствовал, как губы Кацуки изогнулись довольной ухмылкой, как зубы зажали нижнюю губу Изуку до первого металлического привкуса. Это было так чертовски правильно, чёрт возьми.       Изуку нырнул языком в его рот, вторгаясь в него бездумно и властно. Поцелуй получался глубоким, а он не пытался сдерживаться. Он так сильно изголодался по нему, уму непостижимо. Всё внутри него кричало о том, чтобы забрать своё себе. Чтобы не смел разжимать рук.       Он целовал Кацуки так, как никогда ещё в жизни. Трахал его языком, а Кацуки стонал ему в рот и выгибался навстречу, и только шире разводил ноги, держась за бока, будто от этого для него тоже что-то зависело. Подчинялся ему, терялся в ощущениях. Отдавался с головой, до самой последней мысли. До последней реакции.       Изуку не хотел прерываться, правда. Но он чувствовал, как член Кацуки в его руке подрагивал. Он хотел дать ему всё. Подчинить весь мир и уронить к ногам Кацуки, которому место было на вершине.       Он прикусил его губу напоследок, лизнул мокрый приоткрытый рот и задвигал бёдрами сильнее. Было влажно, и тесно, и жарко, и Кацуки задыхался, подмахивая ему.       Всё его тело трепетало и взывало, а Изуку не мог не смотреть на него, не мог не касаться. Не мог не провести ладонью от шеи до груди, сжать мышцу и поиграть с соском. Не мог не уделить внимание чувствительным бокам и подтянутому животу. Не мог не огладить натянутые мышцы пресса, не надавить костяшками под пупком, там, где пока что Кацуки был пуст.       — Каччан, — заклинание. Изуку выдохнул его, как собственную душу. И в этот момент по-настоящему ощутил, что был действительно с ним. Что это действительно был Кацуки — Каччан — в его руках.       С протяжным рыком, он буквально накинулся на него. Даже когда Кацуки кончил с коротким всхлипом, продолжил терзать его рот и двигаться в тесном, ставшем мокрым от смазки и семени кулаке.       И Кацуки извивался от чувствительности, хватался за взмокшие плечи, царапал кожу, но не отталкивал. Он хотел большего, он был таким же жадным, каким был Изуку, каким были оба Изуку. Он был таким же отчаянным, словно знал эту утрату.       Изуку кончал с чувством, что солнце наконец-то снова взошло для него. А Кацуки смотрел на него, выжатый, распростёртый на неудобном столе, в куче смятых бумажек. С разметавшимися волосами, открытый, уязвимый.       А затем прижался к груди Изуку губами, прямо поверх шрама. И Изуку готов был умереть в этот момент как никогда раньше.       Он хотел остаться тут с ним навсегда. Или сбежать. Найти место на Земле (или даже за её пределами), только бы их не нашли. Только бы ничто не угрожало. Только бы Каччан оставался с ним.       Но им нужно было возвращаться. Телефон Кацуки постоянно трезвонил. Голос Киришимы из динамика звучал встревоженно до ужаса — Кацуки пришлось на него кричать, чтобы тот угомонился.       Их ждали.       Изуку не мог заставить себя разжать руки.       — Не хочу тебя отпускать.       Он так и стоял на пороге, скрючившись громадой. Обнимал крепкое тело парня, которого впереди ждала только боль, которую Изуку только иногда удавалось разбавлять чем-то хорошим. Их будущее было отвратительным. Он не хотел для него такого.       Кацуки сжал ткань его костюма. Стиснул бока. В плечо Изуку теплом легла его усмешка.       — Придётся. Мне ещё героем становиться.       "Не надо", — чуть не сорвалось с языка. Не надо. У тебя не останется глаза, тебя разорвёт в клочья. Ты умрёшь. Твоё сердце не выдержит, а потом моё. Ты будешь жить, но только для того, чтобы бесконечно мучиться. Твоё тело будет усыпано шрамами такими же страшными, как мои. В спину будут лететь слова такие же жестокие, какие слышу я. Они будут тебе сочувствовать и тут же сыпать проклятия. Ты будешь плакать ночами, не в силах держаться. Ты будешь так сильно разочарован. Ты будешь улыбаться только когда я буду держать тебя в своих руках.       Ты умрёшь снова, а я опять не смогу тебя спасти. Ты будешь разбитым.       Ты будешь растерзан. Тебя убьют. Я не успею. Опять не успею. Они отберут тебя у меня.       Изуку вздохнул. Разжимая руки, чувствовал себя так, будто терял всё, что имел. Снова. Он так ненавидел это слово, знал бы кто. Ему было так больно. Он готов был забрать всё плохое себе одному, лишь бы только…       Он обнял лицо Кацуки ладонями и посмотрел ему в глаза.       — Умоляю, — он сглотнул, толкнул ком боли обратно вниз, — умоляю тебя, пожалуйста, сделай так, чтобы я не позволил тебе умереть.       Кацуки смотрел на него, а пальцы его держали Изуку за запястья. Не в попытке отстранить, не в попытке удержать. Смотрел и, может, видел что-то, что ему было так важно увидеть. Изуку ждал.       Наконец, Кацуки улыбнулся. Оскалился в улыбке.       — Сделаю так, чтобы тебе пришлось просить моей руки пять раз.