Солнце, огонь и храм

      Я стоял перед храмом и пытался сообразить что делать, и чего не делать, но каждая следующая реплика мальчика сбивала с толку всё больше. Я, Тайшель, — шпион и предатель? Значит, наши всё-таки всё видят и слышат, и знают о том, что мы не одни на планете? Значит, они уверены, что этот мальчик — уккен? Я имел право отдать свой порткомм непонятно кому, если мне угрожали? Я имею право читать вслух что написано? Но написано ведь не что-то секретное! Какой секрет я выдал, прочитав название страны или корабля? Но для мальчика это как будто очень много значило. А что значит «ваши убили каждого»? Я имею право называть количество кораблей? Но ведь мальчик знает как будто больше меня! Но что-то ведь всё-таки не то, я не должен говорить с незнакомцами, наверно, вообще ни о чём. Особенно с вооруженными незнакомцами, которых здесь не может быть. Но этот незнакомец угрожает мне оружием, а спрашивает совершенно несекретные вещи!        А ещё не давало сосредоточиться ощущение направленного в спину ружья. Тревога звенела в ушах всё громче, и я окончательно потерял контроль над собой. И попросился внутрь.        Мальчик сделал такой изящный жест рукой, как будто приглашал дорогих гостей в столовую. С забинтованной негнущейся рукой я кое-как вскарабкался на высокий узкий подоконник, соскреб животом всю помаду, и свалился на груду белого камня, больно ударившись ребрами об острые края.        И тут, когда сирена тревоги в голове затихла, до меня дошло мнооого интересного.       Мальчик — хотя никакой он не мальчик — так и не показал мне порткомм, что там написано на самом деле, неизвестно.       А говорит мальчик с как будто бы с акцентом, но совершенно чисто, на ракийском.        Ну, допустим мне врали и разумная жизнь тут есть, храм-то явно древний. Но не может же эта разумная жизнь говорить на нашем языке! Похоже, сначала он не знал, кто я — поэтому и молчал, чтобы не выдать себя? И… он уккен? А кто ещё? То есть уккены первые сюда прилетели?... Так может, это из-за них и погиб тот корабль, и мы погибнем? Может это всё вообще галлюцинации, я умираю и мне всё это мерещится? белые храмы, мёртвые люди… Но наяву или в бреду, знают об этом или нет, я трус и предатель. Со страху я делаю не то что должен, а то, от чего меньше страшно.        — Покажи порткомм, — попросил я. Мальчик понял, снова включил его и положил посредине между ними, так чтобы дотянуться я не смог, но текст разбирал.       Читал я ещё дольше чем он. Я честно пытался читать с самого начала, последовательно, но что мальчик мне не соврал, я понял, только увидев в названии якобы нарушенной мной статьи слова «предательство и шпионаж». За какие конкретно действия я обвиняюсь, я так и не смог найти в этой мешанине слов, совершенно одинаковых на вкус и цвет. И ещё: приказ пришёл через минуту после того как я увидел мальчика, а такие приказы за минуту не делаются, и значит они не знают о том, что в храме кто-то есть. Когда приказ начали оформлять? Когда занесли меня в карантин или когда я так уверенно пошёл к храму, который не должен был увидеть?        Но всё-таки, хорошо, я трус, шпион и предатель, а он-то кто? Какое отношение он имеет к Уккену? Если здесь уккены и они хотят информации от меня — то опасность грозит всей Ракии, включая моих маму с папой, и самое время всё-таки взять себя в руки, побыть героем и заткнуться.          Мальчик в чёрном плаще, увидев что я дочитал, молча забрал порткомм обратно. И заговорил, только когда я сам поднял на него глаза, пытаясь понять, что дальше планируется делать. Он отошёл к стене, расслабленно опёршись на неё спиной, но не убирая оружие, и заговорил.       — Разумная жизнь, как можешь видеть, — он обвёл оружием храм, — тут довольно-таки давно. Откуда она взялась, очень интересный в свете новых знаний вопрос, но его мы пока оставим. Вопрос, который меня интересует больше. Чёрные такие скафандры, с усиленной бронёй — это ваши?        — Я не знаю, — я вроде бы только что поклялся не отвечать ни на какие вопросы, и вот, мне задали вопрос, ответ на который я действительно не знаю, что тут можно ответить, кроме правды? Мальчик внимательно смотрел на меня, как будто ожидая ещё чего-то, и я зачем-то продолжил, — Если это секретное подразделение и секретная операция, то я о ней и не мог бы знать!        — Ясно. Тогда, может быть, и не ваши. Уккен, по твоим данным, тут тоже не был никогда?       — Ээ… нет… А на самом деле как?       — Так я тебя и спрашиваю. ..аА, не, я не знаю никакого самого дела. Великая тайна Союза Вольных Городов, кто нас убил.        — ...Союз вольных городов? это что? — почему-то от этого названия стало как-то… как тогда, в детстве, в пещере. Как когда наш корабль взлетел. И немного — как когда утром вспоминал тот сон про огонь. Было неловко даже произносить эти слова вслух, как будто я не уверен, что правильно всё расслышал и не выдаю желаемое за действительное. И, рядом с этим вот — убил.        — Это разумная жизнь на этой планете. Бывшая. Хорошо, ещё вопрос. Ядовитый газ, смертельный для буквально всего, людей, животных и растений, тяжёлый, держится над землёй, убивает за минуты или часы, затем рассеивается, но не полностью. Знаешь такое?       — Мм… Это тем более не то, о чём я могу знать. В принципе боевые отравляющие вещества у нас конечно существуют, но конкретные составы это же гостайна, — блин, и снова, разве что-то из этого нельзя говорить? Вообще, может ли быть секретной информация, которую знает каждый ракиец, и даже наверно каждый уккен, но которую не знает предполагаемый враг? Но, главное… — Но то, что ты говоришь, звучит как нечто невозможное, извини. На какой площади его распыляли?        — Большой. Сотни квадратных километров.        — Ты представляешь, сколько вещества для нужно, чтобы более-менее равномерно покрыть всю эту площадь? Как ты представляешь себе транспортировку такого огромного количества вещества на другую планету, даже концентрированного? Такой гигантский корабль у нас тупо не из чего построить, не говоря уж о технологиях. Или мы где-то у вас ещё и завод построили?        — Может, не вы. Но так было. А сейчас что вы тут делаете? И зачем прилетали два года назад?       Вот, кажется, те самые вопросы, на которые я должен не отвечать.        Молчу.       — Ммм? — мягко спрашивает он, явно не понимая, что это стратегическое молчание.        — Извини. Но я не буду отвечать на эти вопросы, — блин, а зачем я извиняюсь, кто на допросах извиняется? но вообще-то чувак мне ничего плохого всё ещё не сделал, разговаривает… не могу понять, вежливо или нет, но как-то абсолютно по-человечески, и, кажется, нигде не написано, что извиняться за отсутствие ответов на допросах запрещено. Да как все эти героические разведчики сразу понимают, что делать, чего говорить и чего не говорить? И почему я ничего не понимаю?       — Ммм… Ну ладно, — удивляется он и… и лезет в мой порткомм. Герой, блядь. И вот опять — чего мне, смотреть как он там роется и героически молчать, или уж самому объяснить, пока он ещё чего не накопал? где-то внутри меня инфразвуком орёт маленький заблудившийся в океане кит.        — Послушай… я не знаю, чего там на самом деле. Но я знаю так: есть наша космическая топливная программа. Пять лет назад, спутником, не кораблём, мы только обнаружили, что на безжизненной планете в солнечной системе-близнеце есть ценное топливо. Которого у нас нет. За два года построили корабль, Великий Вэшшох, ещё год летели. Корабль попытался сесть на планету, там, на восточном берегу. Но сел на вулкан, и провалился в него.       — Ааа, так вот откуда извержение и землетрясение, — с крадущейся мягкостью в голосе перебил он. — Ну я поздравляю, тот ваш корабль добил оставшихся в живых после газа. Да-альше?       — К счастью, было построено два корабля. И когда получили известие о катастрофе, за год собрали новый экипаж и полетели. Ну и вот мы тут, добываем топливо. Вот и всё.        Я чувствовал, что не должен всё это говорить, и, вконец запутавшись, с отчаяния родил вопрос, который нужно было задать самым первым.        — Послушайте, а что вы вообще от меня хотите? что вы собираетесь со мной делать?        — А ты сюда зачем шёл? — словно вспомнив забытый вначале вопрос, спросил он в ответ.       Я криво усмехнулся, сдерживая глупый смех.       Умирать.       Интересный, наверно, получится разговор.        Умирать? Ну и умри.        Но правильное время умирать было пока я шёл в храм. Сейчас умирать было… глупо уже как-то. Я устал, запутался, чувствую себя говном и у меня тысяча неотвеченных вопросов. И даже если считать, что это не секретная информация, даже если попытаться ответить с другого бока, совершенно невозможно сказать вслух, зачем я сюда шёл.        — Ммм?        — Ну… шёл. Посмотреть, что здесь такое.        — А раньше почему не ходил?       — Не ходил.        — Ладно, — сказал он, и я уже напрягся, что я снова проворонил какой-то очевидный способ узнать ответ, но ничего не происходило. — И что бы ты хотел делать дальше?        Я снова подавил приступ смеха. Ответ на этот вопрос я определённо должен знать сам. Это… это же какой-то очень простой вопрос. У меня не спрашивают, что я собираюсь делать, или там что я должен делать, или что собираются делать наши.        Я смотрел вниз, на камни, а от стены фыркнули-хмыкнули, забавляясь моим замешательством.        Я едва не засмеялся, но тут у меня наконец получилось сосредоточиться на вопросе       так что же я хочу делать?       Меня обвиняют в предательстве. Мне вынесен приговор, и если я приду в лагерь, я буду убит.        Но здесь — враг, если он считает, что мы убили их, то он точно враг. Вооруженный. О котором никому не известно. А от этой экспедиции зависит судьба всей Ракии, со всеми людьми, живущими там. Не говоря уж о том, что враг может захватить корабль и прилететь на нашу планету мстить. Кто-то, один конкретный человек, вынес мне приговор, не знаю по каким причинам. Но мой долг гражданина, долг перед страной — в том, чтобы предупредить их. Чего бы мне это ни стоило. И всё это довольно очевидно. И что же теперь мне ему сказать? Отпусти меня, добрый молодец? Если он враг, он меня не отпустит. А если он отпустит, то он… видимо не враг? но тогда мне нет смысла нет смысла возвращаться к своим и умирать за просто так. А если не к своим, то куда? умирать здесь? Я уже давно хотел встать и выглянуть в окно, чтобы убедиться, что никто к нам не идёт, и почти заставил себя встать сейчас, но мне страшно увидеть, что кто-то идёт за мной, а у меня уже не осталось сил снова напрягать волю. Никого там нет, хотели бы убить меня, убили бы когда я шёл сюда.       — А ты чего хочешь? — спросил я, чувствуя что от меня уже ожидают какой-то реакции.       — Аааааа, — застонал он. — чувак, ты побил весь мой топ хуёвых свиданий. Так. Послушай. На этой планете, с большой вероятностью, реально никто или почти никто не живёт кроме каких-нить полуживых недобитков. Что вы с ней делать будете — мне насрать. Я сам на ней уже не живу, я просто хотел иметь возможность приходить в этот храм, но хуй мне а не храм, улетит ваша экспедиция, прилетит следующая. Пытать тебя ради того чтобы узнать загадки истории мне тоже нахуй не сдалось. Тащить тебя к себе мне не сдалось тысячекратно. Так что, иди-ка ты нахуй, нахуй это туда, — показал он оружием на выход из храма, судя по всему, ведущий в такую же пустыню.              я застыл. и внутри всё как-то застыло.       оказывается, я такого не ожидал.       мне казалось, я ждал, что меня будут пытать и убивать. но теперь у меня было ощущение… что меня послали нахуй, да. и что я почему-то этого не ожидал.       то есть это же лучше, чем пытки? но я так огорчился, как будто ожидал помощи, а получил нахуй.       интересно, он понимает, что это то же самое, что убить меня?       но просить его спасать меня, когда я только что рассуждал, что должен не бояться смерти — это уже трусость ниже чести.       чего я хотел, когда шёл к храму?       — Вы оставите мне мой порткомм?       — Да. Выйдешь из храма, дойдёшь до тех столбов и можешь возвращаться обратно и забирать свой порткомм.        Чтобы выйти из храма, нужно встать, пройти по камням круглого святилища, пройти мимо мальчика в чёрном плаще, стоящего в арке, пройти по пустой парадной и спуститься по лестнице вниз. Только сейчас я сообразил, что я считал это храмом, потому что именно так выглядели храмы у нас на картинках, у меня в памяти всплывают эти слова — святилище, парадная. Наверно, ему интересно было бы это знать, но меня уже ни о чём не спрашивают.       У меня то же неверие в происходящее, что и тогда, когда командир сказал мне идти к доктору. Та же уверенность что это какая-то хрень и ерунда, я параноик и паникер, и сейчас всё разъяснится, и всё как всегда окажется глупо, обычно и нестрашно.       — ВСЕМ СТОЯТЬ РУКИ ВВЕРХ        В проёме двери появляется наш командир       В проёме окна тоже теперь кто-то стоит.        И сейчас, вот сейчас, становится понятно, как выглядят те, с кем невозможно договориться. Когда нет никакого выбора. Мальчик держал меня на прицеле, а я всё время пытался понять, что же делать, но это и значит, что у меня всё время был выбор, просто я трусил и не пытался проверить, сколько доступных вариантов у меня есть.       Здесь не было ни одного.        — Да б… — начал что-то говорить мальчик, и на мгновение позже чем я подумал, что ему не дадут ничего сказать, командир выстрелил ему под ноги.        — ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ, ВЫХОДИТЕ С ПОДНЯТЫМИ РУКАМИ       Мальчик пожимает плечами, тихо хмыкает, чуть кивает мне и идёт рядом со мной, приотстав на полшага. Руки у него разведены в стороны, как у артиста после выступления, или как у древнего дворянина, показывающего, что всё это имение — его.        Когда мы подошли к арке, отделяющей святилище от парадной, он вздохнул и закрыл глаза. И положил мне руку на плечо, толкая меня вперёд. Я не понял, что он делает, и что мне делать тоже не понял, поэтому не сделал ничего.       Сделали шаг через арку мы уже одновременно.       и мир вокруг полностью изменился.       Мы стояли под холодным осенним ветром на каменной мостовой, камни которой были выложены кругами вокруг фонтана из рыже-серого гранита. Круглый фонтан с непонятной статуей в середине не работал, на дне было немного воды и немного серо-жёлтых осенних листьев. Солнца не было видно за плотными тучами, и, кажется, вот-вот пойдёт дождь.       Я по инерции сделал несколько шагов вперёд, а потом обернулся назад, посмотреть что там — и нет ли там людей с автоматами — и столкнулся взглядами с человеком, который привёл меня сюда.       На нём был плащ из тонкой кожи, очень поношеный, со странной шероховатой кожей на одном плече. Каре почти до плеч, узкие тёмно-синие очки как ободок. Худой, ниже меня на голову, и с тонкими чертами лица, ничем не запоминающимися. И чёрные блестящие глаза.       И чёрный ошейник.       И ещё какие-то чёрные штаны с футболкой, но это уже неинтересно. Он, глядя куда-то в небо, засмеялся так, как будто от разрешения этой ситуации испытал осознанно-извращённое сексуальное удовлетворение. На меня он не смотрел, и мне не пришлось что-то делать с моим смущением.        Впрочем, смущение затерялось в мешанине всего остального. Никогда ещё я не чувствовал себя настолько сбитым с толку. Чтобы прийти в себя от каждого сюжетного поворота начиная с врачихи мне потребовалось бы несколько дней, а всё произошло… за час, два часа? С момента, как я подошёл к храму, прошло точно не больше получаса, а там каждая фраза била меня по темечку. Кажется, моя способность удивляться закончилась ещё до появления командира. Единственная штука, которую у меня сейчас получалось осознавать дольше нескольких мгновений подряд — это опустившееся на меня чувство, что я в безопасности и за мной больше никто не охотится.        — Аа, сука, так вам и надо, пидарасы серобуромалиновые, — злорадно сказал человек в чёрном плаще и ошейнике.       Забавно, я почему-то вдобавок потерял чувство времени. Я не мог сказать, между смехом и фразой он молчал долго или буквально пару вдохов.        — Угу, — только и смог сказать я и сел на асфальт. Ушёл-ушёл-ушёл, наверно так чувствовал вспрыгнувший на льдину тюлень, сбежав от акулы. Ушёл-ушёл-ушёл, только лапки совсем не держат.       Человек в плаще и ошейнике прошёл мимо меня, лёг на борт фонтана, положил своё оружие под голову, достал из кармана какую-то пробирочку и что-то из неё выпил.       — Обратно хочешь? — ехидно спросил он и добавил. — Герой-разведчик.       — Что-то не очень, — ответил я и сам себе удивился. Обычно я сначала думал фразу, а потом подгонял её под приличия. В этой ситуации уместно было бы ответить серьёзно, и вообще стоило бы сначала подумать, прежде чем отвечать. Но я без всяких раздумий изо всех сил не хотел обратно. Я всё ещё физически чувствовал этот ледяной разреженный воздух вокруг, поток беспощадной и безжалостной силы размером с государство, направленный лично на меня. Иногда что-то очень плохое случается именно с тобой. Мы все это знаем, но во всех трёх поколениях моей семьи никто не был даже поставлен на учёт, и я никогда не знал этого страха, который видел в других.        — Иногда что-то очень плохое случается именно с тобой, — я тихо повторил это вслух, пытаясь освободить голову, чтобы думать куда-то дальше.       — Да, — резко выдохнул человек в плаще и ошейнике. И снова насмешливо-любопытно обратился ко мне. — А случилось-то что?       — Я порезался, — тон у меня получился какой-то ябеднический, но сил моих больше не было.       — Ого… сочувствую, — кивнул он, глядя на мою забинтованную по локоть руку.       — Да не, я правда просто порезался, блин, вот! — я начал разматывать слои бинтов, всё более уверенный, что ничего ужасного в этом порезе не было. — Я порезался консервной банкой. Меня послали к доктору, что уже странно. Ну ладно. Доктор произвела какое-то такое количество действий, как будто меня укусила смертельно ядовитая тушёнка. И отправила не обратно на работу, а в каюту. А командир объявил меня в карантин и мне теперь запрещено приближаться к людям вообще, зато можно идти куда глаза глядят.       Я остановился и перевёл дыхание.       — Ээ, тут играет тревожная музыка и зрители ахают и хватаются за сердце? Я чёт не понял, — он уже сидел на бортике, склонив голову.        Было очень странно объяснять это всё.        — Да, наверно хватаются... У нас приказ, все перемещения строго по машруту. Котлован-корабль-котлован-корабль. Если даже просто подняться из котлована в рабочее время, борт-система учёта выносит выговор за отклонение от курса.        — Вау, — с кристаллизованным презрением откомментировал он.       — Ну вот. Короче, если меня поместили не в каюту карантина, а сказали чтобы я не приближался к людям и шёл куда угодно… Ну, тут как бы нет вариантов.        — Сто-оп. Тебе сказали, что нужно погулять, и ты из этого сделал вывод, что тебя хотят убить?       — Ну… да.       — Блин, а чего попроще тебе в голову не приходило? Система учёта скорее всего негодует, когда человек по расписанию должен работать, а она его засекает в нерабочем месте. Какая им разница, где ты ходишь, если ты всё равно от работы отстранён?        — Да ну нет же!! Слушай, я же говорю. Я порезался. Глубоко порезался. А у них видимо есть какой-то свод правил, как действовать в таком случае.        — Угу, и так там и написано, мол, при порезе пальчика убить всего мальчика.        — Может быть. Понимаешь, нам-то говорили что людей на планете никогда не было, а если люди были и они об этом знали — значит они знают, что и человеческая зараза может быть. И если я чем-то заражусь, то разнесу заразу на всех. И довольно логично, на самом деле, полностью изолировать меня от остальных. Ну, у нас есть изолятор, но он один, и если что-то случится с кем-то более значимым, а там я сижу, и после меня нужно всё дезинфицировать… могут не успеть. Так что самое эффективное это да, меня убить.        — Не, ну если у вас все исповедуют такую людоедскую логику, то всё, конечно, логично, — он развёл руками.        — Ну, если я всё придумал, то почему меня обвинили в шпионаже? За порез расстрелять нельзя, а за шпионаж — можно. Письмо ты сам видел. С начала карантина я не сделал ни-че-го, кроме как пошёл к храму.       — М-м-м, тогда уж больше вероятности что они засекли меня, когда я пару дней назад приходил, заподозрили что среди вас шпион и отпустили тебя просто чтобы за тобой проследить. Ну то есть возможно, они реально посчитали тебя шпионом.        — Аа… ну… логично… но зачем тогда присылать мне на порткомм сообщение? Если я шпион, то нужно подслушать о чем мы там говорим, а не кричать «попался» когда я даже ещё не попался.        — Заставить говорить, например, — пожал плечами человек в плаще и ошейнике. — Мы ж как два барана друг на друга пялились и молчали, они поди думали, мы там что-то умное делаем, только непонятно что.        — Хмм.. не знаю. Может быть.        Он не выглядел рассудительным и логичным человеком — наоборот же, у него в каждом вздохе был какой-то театр и показуха, когда там успевать подумать?, но его логика выглядела осмысленной, а моя — выморочной.        Подведём промежуточные итоги.       Я объявлен предателем и шпионом, и при возвращении в лагерь меня однозначно ждёт смерть.        Меня спас       и тут у меня в голове снова всё покрылось вопросами.        кто? что? где? почему? как? я не успевал додумать один вопрос хотя бы до ключевого слова, как его перебивал другой.