Совсем не пай-мальчик

             Дорога домой занимает рекордно долгое время. Чонин плутает по ночному городу в надежде, что уже почти холодный ветер снимет с кожи горячие прикосновения. Но этого не происходит ни через полчаса, ни через час, когда Ян заходит в дом и тихо прикрывает дверь.       Из гостиной доносится звук телевизора, голоса родителей. Кажется, они замолкают, заслышав щелчок замка входной двери, но спокойное течение речи почти что сразу возобновляется.       Чонин на секунду застывает, но потом возвращается к стягиванию ботинок. Каждый раз его сердце по-детски замирает в надежде, что к нему выйдут навстречу, обнимут и порадуются его возвращению домой. Но каждый раз маленький кусочек отрывается от его продолжающего верить сердца, потому что никто не выходит, и Чонин тенью сам проходит на кухню, вытаскивает из холодильника холодные остатки приготовленного прислугой ужина и быстро запихивает их в рот. Чтобы так же быстро и незаметно пробраться в свою комнату. Хотя он не пробирается. Он просто проходит, но никто его не замечает. Всем всё равно.       Ян закрывает дверь и проходит вглубь комнаты, одновременно стягивая с промерзшего тела свитер. Холодный воздух неприятно забрался в прорези. И Чонин с особой грустью признает, что чужие поцелуи на коже ощущались куда приятнее.       Ян направляется в ванную, чтобы заполнить ту паром и попытаться отпустить всё произошедшее. О Чане и его словах он старается не думать. И так посвятил всему этому весь путь домой. Если у Чана нет ответов на свои же вопросы, то Чонин не будет лезть. Он о своей позиции заявил, кажется, предельно ясно. И если Чану такое не подходит, то Чонин готов отказаться от всей этой сладкой игры в гляделки, от пререканий и даже от задержаний. Он готов найти новое заброшенное здание и просто не появляться в том участке. Никогда. Вот так вот он старается о Чане не думать, и именно поэтому замирает у постепенно покрывающегося испариной зеркала в ванной.       Чонин дотрагивается холодными пальцами до своих ключиц и шеи и дергается от своих же прикосновений. По нежной коже рассыпаны красные пятна, повторяющие поцелуи-дорожки, которые Чан оставил на его теле. Да и не только на нем. Сердце предательски ноет, когда Чонин ведет от одного засоса к другому, немного царапая кожу и надавливая на частично синеющие от интенсивности прикосновений полицейского места.       — Офицер Бан, — Чонин прикрывает глаза и закусывает губу, ощущая покалывания на коже. — Боже...       Чонин раскрывает глаза и опять рассматривает себя в зеркале. Ключицы расписаны чужими прикосновениями, но почему-то этого кажется мало. Хочется, чтобы они были по всему телу. И на ребрах, и на животе. Чонин тяжело вздыхает и с особым трудом отрывается от окончательно запотевшего зеркала, чтобы наконец-то стянуть штаны и залезть под горячие струи душа. Напоминает себе, что он уже всё решил. Бану этого не надо. А Чонин подстилкой никогда не был и не будет.       Вот только обещание, данное в темноте и тесноте полицейской машины, наполненной смешанным жаром дыхания, заставляет дернуться от волны, прокатившейся по всему телу. "Я дотерплю до дома, чтобы кончить в душе, когда буду вспоминать, как твой член ощущался у меня на языке".       И Чонин вспоминает, как хорошо ощущались прикосновения к горячей коже, как на языке оставался солоноватый привкус, как пульсация от члена, выплескивающего сперму в его рот, разносилась по всему телу и заставляла закатывать глаза и желать, чтобы момент длился как можно дольше. Ведь он почти уверен, что слышал тихие стоны и порыкивания офицера Чана. Он бы хотел услышать их в полной мере. Чтобы никто из них не сдерживался.       Чонин проклинает себя за эти мысли, потому что не думать об офицере Чане у него абсолютно не получается. И потому что он безумно возбуждается, вспоминая, как близко Бан позволил ему быть. Как близко его подпустили. И Чонин бы хотел быть еще ближе.       Он бы хотел, чтобы никто из них не сдерживался, чтобы Чан оттрахал его прямо в той машине. Так сильно, чтобы Чонин коалой повис на нем после и не смог бы никуда идти. Остался бы вот так с Чаном надолго. Или же Бан мог бы взять его прямо в полицейском участке, хотя бы раз не ворчать про административные нарушения, а провести воспитательную беседу в другом ключе. Чонин бы был не против, если бы его наказали.       Как Чан его наказывает, Чонин думал бесконечное множество раз. Иногда довольно извращенно и изощренно. Он вообще часто думал о том, как член Бана входит в него при разных обстоятельствах и в различных обстановках. Фантазия у Чонина богатая. Позволяет думать в разных направлениях. Но вот только сегодня всё иначе, ведь Чан позволил ему быть достаточно близко, чтобы ощутить реальное тепло собственного тела и мягкость прикосновений. Чонин больше не особо хочет быть наказанным. Он просто хочет быть... любимым Чаном?       От этой мысли он в ужасе распахивает глаза и сжимает уже порядком затвердевший член, по которому размеренно водил рукой, возбуждаясь все больше и больше. Капли беспощадно быстро стекают к ногам, уносясь в канализацию. У Яна голова кружится, потому что его мысли с такой же сумасшедшей скоростью носятся внутри черепной коробки.       — Блять... — Чонин всхлипывает, но уже не может остановиться, ведь в его голове распускаются совсем другие картинки.       На одной из них Чан долго целует его в полумраке комнаты, с нежностью оглаживает бока и упорно прикасается губами к каждому сантиметру его кожи. Оставляет яркие засосы, и Чонин не удерживается от того, чтобы вновь надавить на настоящие следы от чужих поцелуев на своем теле. Еще один всхлип смешивается с шипением воды.       В фантазиях же Чан по-настоящему любит Яна, медленно вводя в него горячий член и размеренно двигая бедрами. Чан хвалит его сквозь сбившееся дыхание и опять целует в губы, проталкивая глубоко язык.       Чонин сжимает собственные яйца, втягивая воздух и уплывая все дальше в мир сладкого воображения, а затем руку возвращает на стояк, ускоряя движения и крепко обхватывая пульсирующее возбуждение у основания. Второй рукой он выкручивает сосок, представляя, что Чан тоже мог бы так сделать. А еще сразу же после этого движения с силой загнать в него член и перейти на быстрый темп, который потрясающе бы контрастировал с мягкими и нежными, медленными и тягучими поцелуями. В его воображении Чан по-настоящему занимается с ним любовью, и от этой мысли Ян сипло стонет и толкается бедрами в собственный кулак, рассыпаясь от мысли, как бы он позволил Чану кончить в него под градом непрекращающихся поцелуев и прикосновений.       Еще один вдох-шипение, и Чонин выгибается в позвоночнике и стискивает зубы, кончая и заливая спермой стену в душевой. В его фантазиях они с Баном кончают одновременно и перемазанные спермой сплетаются всеми конечностями, чтобы продолжить жадные поцелуи.       — Черт, — Чонин ударяет кулаком по кафельной стене и с перекошенным лицом подставляет запачканную руку под душ, а затем понимает, как сильно дрожат его ноги и как быстро бегут по щекам слезы, которые он сначала перепутал с водой. Но нет, это его слезы и его рыдания рвутся наружу, заставляя забиться в угол душевой и обхватить длинными пальцами острые коленки.       Чонин сипит под потоком воды, стараясь загнать горячий воздух как можно глубже, чтобы он заткнул его и перекрыл рыдания. Но вместо этого всхлип повторяется за всхлипом, и новая волна подступает, вынуждая давиться слезами, а грудь судорожно дергаться. Чонину по-настоящему плохо, холодно в окутанной паром комнате и до отчаяния одиноко. Жалко себя. И очень больно.       Чонин не позволяет себе думать о таком. Обычно не позволяет, но сегодня он крошится в мелкую крошку, когда понимает, насколько ему хочется тепла и исполнения всех своих желаний. Хотя бы одного. Чтобы его любили. Чтобы один конкретный человек его любил.       Вспоминая Чана, Чонин лишь сильнее начинает плакать. Но никто не слышит его рыданий. Даже он сам, потому что каждый звук он старается похоронить внутри себя, чтобы поскорее смыть слезы и выйти из душа, укрыться мягким одеялом и провести бессонную ночь за разглядыванием потолка и разрезанием себя на куски. Его никто не любит. Всем всё равно. И даже Чану?

***

      За что Чонин хотя бы немного любит эту жизнь, так это за то, что утро неуклонно наступает. Каким бы ни был вечер, утро всё равно наступит и жизнь запустится вновь. Поэтому он разлепляет глаза после обрывочного сна и находит в себе силы доползти до умывальника, чтобы намазать лицо тональником, скрывающим чернеющие синяки под глазами и местами выглядывающие засосы на шее, и слегка подвести глаза. А после даже слегка улыбнуться себе, представляя, как у всех упадет челюсть, когда он заявится в выбранном на сегодня наряде.       И челюсть у всех действительно падает, когда Чонин входит в здание школы в черных джинсах, черной водолазке, которая благодаря довольно высокому вороту справляется с колючими напоминаниями о том человеке, и черной кожаной куртке. Завершает образ бини, скрывающая персиковые волосы. Удивительно, что как бы Чонин ни оголялся или ни закрывался, все взгляды всё равно направлены на него. Хотя сегодня их, кажется, даже больше, потому что это так отличается от провокационных образов. Но сегодня Яну еще более похуй на ползущие перешептывания, чем обычно. Хотя где-то внутри он удовлетворенно хмыкает: опять поддерживает образ и напоминает, чтобы к нему не лезли.       И ведь не лезут, поэтому Ян погружается в учебный процесс и до самого обеденного перерыва изолируется от окружающего мира и, что куда важнее, от внутреннего, не позволяя мыслям просачиваться в сознание и отравлять его существование. За путь из дома на учебу Чонин окончательно решил больше не давать таких сбоев, не ломаться. Всё у него будет. Может быть, потом. Когда он вырвется отсюда и начнет новую жизнь. Когда-нибудь...       Поэтому привычный скучающий взгляд скользит по мельтешащим людям, когда он направляется в столовую во время большого перерыва. Чонин ловко плывет сквозь толпу, умело лавируя и не соприкасаясь ни с кем. Всё, что в его голове, — выбор кимпаба на обед. До секунды, пока он не замирает статуей посреди коридора, из-за чего остальные спешащие к месту кормежки неаккуратно задевают его плечами и сумками. А Чонин стоит, вперившись в одну точку взглядом, и ощущает, как весь мир закручивается в стремительную воронку. Он же не хотел о нем думать. Так почему он его видит?       Офицер Бан выходит из кабинета директора, который расположен очень уж близко к столовой. Но о причинах постоянных крошек на пиджаке директора Чонин подумает потом, потому что тот жмет руку Чану и семенит в сторону буфета, а Чан же за секунду находит взглядом застывшего в бурлящей толпе Чонина. Он смотрит на него и хмурится, у Яна же внутри всё сводит и опять начинает кровоточить. Что он там думал про "не думать"?       Но вместо "не думать про Чана" мозг Чонина решает не думать вообще, поэтому он не шевелится, хотя внутри все и кричит о побеге, когда Чан сквозь толпу идет прямо к нему. Даже к стеночке отползти не получается. Учащиеся бросают на серьезного и мрачного полицейского заинтересованные взгляды, а затем довольно хмыкают, когда видят, к кому мужчина идет. Они все, конечно, знали, что Ян именно так и кончит. И никакие папашины деньги эту шлюху и наркомана от тюрьмы не спасут. В каждом втором взгляде читается "заслужил". Но Чонин не видит ни одного, потому что сердце ухает в груди и порывается разнести всё вокруг, а глаза улавливают только подбирающегося все ближе Чана.       — Привет, недоразумение, — знакомый шершавый голос пускает по позвоночнику дрожь и заставляет переступить с ноги на ногу. Чан же губы поджимает и пытается вглядеться в глаза. Но поняв, насколько близко Чан, Чонин отводит взгляд и смотрит в ноги.       — Здравствуйте, офицер Бан, — Ян пытается, Бог видит, как он пытается дышать и не заплакать, произнося чужое имя. Тяжело.       — Мы же договорились быть проще. Разве нет? Опять "вы"... — Чан слегка улыбается, и от легкости в чужом тоне у Чонина трещины по душе ползут.       — Что вы здесь делаете, офицер Бан? — вопрос игнорирует, но в глаза всё же смотрит, стараясь скрыть всё, что только есть внутри. Чан с удивлением глядит на Яна, но всё же отвечает, хотя и хмурится сильно.       — Да так... Проводил беседу, воспитательную... — Чан отчего-то бегает глазами по окружающим людям и зачем-то выдыхает, видя группу младших школьников. Чонин оборачивается, чтобы проследить чужой взгляд, но тут же возвращается к Бану. — С первоклашками.       Очередная слабая улыбка, которая всё равно заставляет ямочки показаться на щеках у Чана, пускает дрожь по чониновым пальцам. Хочется. Ему так хочется коснуться. Обнять. Спрятаться в чужих руках. Но нельзя. Как нельзя и заплакать, особенно чтобы Чан увидел.        — Ясно, офицер Бан, — Чонин опять тупит взгляд и делает шаг назад, поправляя лямку рюкзака. — До свидания.       Ян обходит застывшего полицейского и мимолетно касается рукавом куртки уголка своего глаза — убирает непрошенные капли, а затем привычно вскидывает подбородок вверх и направляется в сторону столовой. Хотя аппетит пропал окончательно.       Остаток дня проходит никак. Чонин его не замечает, просто смиренно дожидаясь, когда ему позволят утонуть в собственной постели или заполнить весь пол в комнате неудавшимися эскизами. Он хочет спрятаться хоть где-то — в искусстве или во сне — раз в Чане утонуть ему нельзя. Себе же хуже. А у Чонина, кроме себя, друзей нет. И потому так предать себя он не может.       Когда раздается последний звонок с урока, Чонин облегченно вскакивает с места, чем привлекает к своей обычно спокойной персоне внимание окружающих, но Ян все равно быстро выскакивает из кабинета и почти бежит по ступенькам к выходу из школы.       У ступенек на крыльце до него долетает противный скрежет:       — Трахаться со своим мужиком торопишься? — Чонин замирает на последней ступеньке и с трудом, но заставляет себя спокойно повернуться, чтобы увидеть... Красную рожу, конечно же, Кан Чувона, который продолжает говорить, спускаясь по ступенькам и приближаясь к тяжело дышащему Яну. Чувон вот совсем не вовремя.       — Я-то думал, что у тебя просто богатый папаша, но тебе, видимо, мало. Поэтому ты себе и папика нашел, чтобы за тобой слюнки подтирал? Как часто ты ему подставляешься, Ян? — Чувон оказывается лицом к лицу с Яном, только возвышается на одну ступеньку.       — Я вижу, твои мозги работают только наполовину. В этот раз ты все же подсосок не забыл, да? — Чонин смотрит Кану за спину и морщится, видя половину футбольной команды, неловко топчущуюся у дальнего входа и ерзающую под его взглядом. — А часть про отъебаться от меня не смог запомнить, да? Так я повторюсь, дорогуша. Отъебись от меня, Кан. Тем более что я вообще не понимаю, о чем ты.       — Так ты еще и крыса, а не только шлюха? Вот это сюрприз! — Чувон резко хватается за лямку чонинова рюкзака, но Ян продолжает смотреть спокойно и в лице не меняется. Кажется, даже кто-то из проходящих мимо школьников достал телефон, а вокруг них собралась небольшая толпа зевак. — Ну так не забудь хорошенько отблагодарить сегодня своего копа. Меня отстранили от матчей из-за тебя на целый сезон, мразь.       — Я всё еще не понимаю, о чем ты, Чувон. Но я рад, что тебя отстранили. Может быть, мозги за это время поднакачаешь и научишься считать до трех. Потому что это второе предупреждение: отъебись от меня. После третьего я с тобой разговаривать так мило не буду, — Чонин стряхивает чужую руку и спускается со ступеньки, полностью игнорируя прожигающий его взгляд. — Всего доброго, Чувон-ши.       Ян уходит сквозь толпу, которую окидывает равнодушным взглядом. Интересно, если бы его били, вступился бы кто-то за него? Чонину кажется, что нет.       За этими мыслями он не слышит, как Чувон рычит и хрипит ему вслед острое "шлюха", которое точно останется на нескольких видео. Но Яну похуй. У него в планах всё еще подушка или эскизы. Хотя к первому варианту он склоняется больше.       Склоняется больше до тех пор, пока заторможенный и уставший после бессонной ночи мозг не обращает наконец-то внимание на брошенное Чувоном "не забудь хорошенько отблагодарить сегодня своего копа".       — Копа? — Чонин замирает посреди улицы и кусает губу, повторяя одно и то же слово.       Копа? Уставшее сознание всё же складывает 2 и 2 (а он еще над Каном глумился...) и сопоставляет факт появления Чана в школе, его рукопожатие с директором и отстранение Кана.       — Блять! — Чонин ругается громко и срывается с места, в быстром беге поправляя постоянно сползающую лямку рюкзака.       Чонин бежит долго, но совсем не замечает усталости. В его венах растекаются ярость со злостью. Щеки красные не только от быстрого темпа, но и от бурлящих внутри эмоций.       — Какого хуя? — Чонин почти кричит, когда прорывается сквозь дежурного и других полицейских в кабинет Чана. Громко хлопает дверью перед тем, как впериться красными глазами в сидящего за столом Чана. — Я тебя спрашиваю, Чан, какого хуя ты лезешь ко мне и в мои дела?

***

      Чан поворачивается на раздающийся из коридора шум и вздрагивает, когда в его кабинет врывается черное нечто. У Чонина сполз рюкзак, куртка расстегнулась и болтается на плечах, а шапка съехала на бок, показывая растрепавшиеся персиковые пряди. Лицо под стать волосам — красноватого оттенка. У Чана сердце на секунду замирает от осознания, что Ян перед ним, а вот громкие крики доходят до него не сразу.       — Я тебя спрашиваю, Чан, какого хуя ты лезешь ко мне и в мои дела?       — Чонин? — Чан отодвигается на стуле от стола и распрямляется.       — Чонин, блять! — Чонин бьет ладонями по столу, прилегающему к столу Бана, за которым, видимо, проводятся мини-совещания. Хлопок разносится по всему кабинету, после чего повисает тишина, а Чонин вжирается глазами в смотрящего на него в ответ Бана. — С первоклашками, значит, беседовал? Тебя кто-то просил это делать? Ты чего ко мне лезешь? Нахуя? Я блять сам разберусь с Каном и вообще со всеми! Я сам!       — Чонин... — Бан встает из-за стола и делает шаг к Яну, но тот, завидя движение, отскакивает к стене, как раненый дикий зверь.       — Что тебе это "Чонин"?! — голос трескается, но Чонин продолжает почти рычать. Внутри всё разрывается. — Я Чонин и что?! Зачем ты это делаешь, Бан?! Зачем ты ведешь себя так? А потом идешь и защищаешь?! Чтобы опять спросить, получится ли что-то у нас? Я блять откуда знаю? Если ты себе ответить на это не можешь, то зачем ко мне лезешь? Зачем?!       Последние слова Чонин почти воет, упираясь в стену и больно ударяясь затылком. Губы поджимает и часто моргает, пытаясь заставить слезы затечь обратно. Он смотрит в потолок и постукивает кулаком по стене в попытке успокоиться. Он так устал...       — Чонин... — Ян закатывает глаза и начинает ненавидеть уже и собственное имя, только не замечает, что Чан произносит его слишком близко.       Реагирует он только в ту секунду, когда большие ладони охватывают его за плечи и оттягивают от стены, заставляя неловко пошатнуться и запутаться в собственных ногах. Но Чан ловит его и тут же запечатывает новый поток горьких слов, готовых сорваться с губ, поцелуем. Жадным, голодным и очень отчаянным. Чан обнимает и за затылок хватает, заставляя Яна вжаться в него и ухватиться пальцами в ответ. Чонин удивленно распахивает глаза и мычит, пытаясь замахнуться, вырваться, но все попытки испаряются, когда Чан отстраняется и смотрит долго в его глаза.       — Прости меня, Чонин, — Чан обнимает крепко и проводит щекой по щеке Яна. — Прости, пожалуйста. Я идиот, дурак и любое слово, которое ты придумаешь.       — Непроходимый идиот, непроходимый дурак, который должен мне всё объяснить, — Чонин сцепляет руки в замок на чужой шее, но отстраняется, с прищуром заглядывает в глаза и старается запихнуть собственный страх куда подальше. — Зачем вам это, офицер Бан?       — Боже... Как бы объяснить, — Чан сжимается под строгим взглядом школьника, и от этого Чонин улыбается уголками губ.       — Желательно словами, офицер, — Чонин стукает пальцем по пухлым губам и улыбается немного шире. Чан же перехватывает его руку и целует костяшки. Откуда-то взялось столько нежности, и всю ее хочется подарить Чонину.        — Я постараюсь, Чонин, — еще один поцелуй на ладони. — Правда, прости меня. Я просто всю ночь не спал и...       — Ого, это я вам так классно отсосал, что вы до утра успокоиться не могли? — Чонин сам не понимает, почему сдержаться не может, но так хочется вставить свое слово, особенно когда думал, что они больше никогда не заговорят и точно никогда не будут так близко друг к другу. Но Чан сам его поцеловал. Это ведь что-то, да значит, да?       — Тцц... Ян, перестань перебивать, пожалуйста, — Чан сжимает чужое запястье и делает взгляд строже. — Я действительно всю ночь думал о том, что произошло вчера, о твоих словах, о своих... И о том, что Кан к тебе лез. Я очень хотел что-то для тебя сделать. Решил, что разобраться с Каном будет правильнее всего...       — Или проще? — Чонин не сдерживается, но не стыдится этого. Чан дергается на его слова, но соглашается и кивает.       — Или проще. Извини меня за это, пожалуйста. Но я был совсем не прав. Прости меня, пожалуйста. Я не должен был перекладывать всю ответственность на тебя и задавать тот вопрос. Если ты уверен в том, что делаешь, то и я тоже. Я очень хочу защитить тебя, — Чан оглаживает чужую щеку, а Чонин неожиданно прикрывает глаза и ластится, подставляясь под прикосновения. — Такой нежный мальчик.       — Нежный, — Чонин опять трется носом о чужую ладонь. — Я очень нежный, офицер Чан.       Пододвигается ближе и упирается лбом в лоб Чана.       — И чувствительный, хен, — смотрит в глаза и смеется, особенно когда Чан шипит и сжимает ладони на пояснице, забирается под куртку и гладит бока.       — Но простишь меня, дурака? — Чан крепче обнимает и сжимает челюсть. Внутри — похлеще, чем снежная буря в декабре. А руки разжать и выпустить из объятий — сил нет.       — Допустим, офицер Бан, — Чонин неопределенно хмыкает и наклоняет голову вбок, дотошно вглядываясь в серьезное лицо полицейского.       — А "выкать" перестанешь? Могу я тебя поцеловать? — Чан повторяет наклон головы и пытается приподнять краешки губ в улыбке. Получается хуже, чем у младшего. От нервов всё тело сковывает.       — Можете, — Чонин с удовольствием смотрит, как старший морщится от продолжающегося неприятного обращения, но тут же меняется в лице и выдыхает в самые пухлые губы. — Можете поцеловать и проверить, в каких местах я наиболее чувствителен, офицер.       — Боже, — Чан закрывает глаза и тяжело выдыхает, а еще дергается, когда смешок Чонина оседает и на его губах. Вот настолько близко они стоят друг к другу.       — Всё ещё Чонин, офицер Ба... — договорить любимую колкость Чонин не успевает, потому что Чан несдержанно вновь накрывает его губы и сразу же вжимает в себя, а языком пробирается в чужой рот, дотрагиваясь до зубов и втягивая острый язык младшего.       Чонин не успевает за старшим и обмякает в крепких руках, позволяя почти вылизывать свой рот, втягивать и посасывать губы, оставлять легкие укусы на линии челюсти и шее. Когда пальцы начинает жечь от желания прикоснуться в ответ, то Чонин слегка тянет за кудрявые пряди и негромко хнычет, привлекая к себе внимание. Чан быстро считывает сигнал в виде капризно вытянутых губ и опять возвращается к поцелуям, поддаваясь движениям Чонина и позволяя пару раз укусить в ответ.       Ян довольно хмыкает и продолжает засасывать пухлые губы, постоянно касаясь их языком. Дыхание заканчивается быстро, но Чонин упорно отказывается отстраняться и не выпускает Чана, продолжая его целовать и жарко обнимать, не отлипая ни на секунду.       Не отлипает Чонин, и когда он оказывается гордо сидящим на столе Бана, прямиком задницей на чьем-то уголовном деле, но от этого только яростнее и ярче поцелуи. Или это из-за того, что Чан стоит между его ног, нависает сверху, а руками сжимает бедра и оставляет следы на шее? Чонин не знает, но всё равно притягивает ближе к себе и отказывается отпускать, даже когда дыхание окончательно сбивается, а тело горит под прикосновениями, стремительно приближаясь к перегреву и короткому замыканию из-за перегруза.       Чан и сам это чувствует, поэтому оставляет последний поцелуй на мокрых губах и падает в кресло. Хотя руки с бедер не убирает, продолжая поглаживать коленки. Прикрывает глаза и старается выровнять дыхание, но оно сбилось к чертям, а с лица счастливая улыбка не исчезает. Чонин так крепко на нее залипает, на добрых минут пять, но слова всё равно рвутся наружу, поэтому тишину кабинета нарушает хитрое:       — Как ты думаешь, у нас что-то получится? — Чонин по-лисьи щурится, откидывается на заведенные за спину ладони и возвращает Чану его болезненный вопрос. Улыбается, но ответ ждет напряженно.       — Ах ты ж... — Чан щелкает его по носу и закатывает глаза, облокачиваясь на спинку кресла. — Если позволишь мне увидеться с тобой в вечер пятницы, то обязательно получится. Я тебя не отпущу, Ян. Задержу надолго.       — Ну раз вы такое обещаете, офицер... — Чонин стучит пальцами по губам, которые расползаются в очередной хитрой улыбке. — То ладно. Наручники не забудьте. Вам же нравится, когда сбежать пытаются. Вдруг я решу попытаться, а?       Чонин соскальзывает со стола и подбирает с пола рюкзак, чтобы напоследок обернуться и подмигнуть перед тем, как покинет кабинет, опять громко хлопнув дверью.       Ян кусает губы и смущенно отворачивается от взглядов других полицейских в участке. Мысленно уже начинает зачеркивать дни до пятницы, а сердце умоляет не торопиться. Хотя оно уже осторожно отщипнуло от себя кусочек и готово отдать его Бану. Верит ведь.       — Вот же паршивец, — Чан провожает Чонина взглядом и расплывается в улыбке, а заодно пытается успокоить пробивающее грудную клетку сердце.