Цоу Ба

Лужайка перед крыльцом утопала в утреннем свете. Остроугольные листья кленов зеленели, бросая тени на открытый балкон. Глубокий вдох — и медленный выдох. Внутренняя энергия, струясь по телу, открывала бандхи. Ее должно было быть достаточно, чтобы начать этот день осознанно. Югито скруглила корпус, из прочной тадасаны переходя в стойку на руках. Выпрямила ноги и опустила бедра, выгнувшись в позу кобры. Ощутила натяжение в спине. На каждый вдох — одно движение, размашистое, открытое, наполненное мощью; за ним — выдох, расслабление, сила вытекала из мышц, позволяя им обмякнуть. Следить за дыханием, следить за дыханием… Вдох. Она уперлась носками в пол, перекатилась на прямые локти. Растопырила пальцы и приподняла поясницу, чувствуя давление в плечевых суставах. Выдох. Уронила голову и постаралась дотянуться пятками до пола. Занятая внутренней концентрацией, она не услышала о его приходе. Не увидела, что, появившись в проеме балконных седзи, он привалился плечом к их краю и скрестил на груди руки. С пару секунд понаблюдал за выверенными движениями ее крепко сбитого тела, невольно задержавшись взглядом на упругих ягодицах, обтянутых леггинсами. — Зачем я понадобился тебе так рано? Она даже не подняла головы. Даже если бы знала о том, что он провожает ее действия взглядом — не подняла бы. — Не суть важно, — Югито взмахнула одной ногой — вдох, подтянула и выбросила вперед, уперев стопу под согнутым коленом — выдох. — Главное, ты здесь. Итачи промолчал, глядя, как она заносит над головой руку и наклоняется вбок в позе наездника. — Зачем? — повторил он снова. Югито выпрямилась, твердо глядя перед собой. Потом уперлась руками в пол и отступила назад, вновь поднимая поясницу над плечами. Взмахнула другой ногой и снова шагнула вперед. — Честно говоря, мне просто было скучно, — сказала она при этом, после чего подняла руку опять, наклоняясь. — Я не знала, чем занять себя в этот чудесный субботний денек. — Итачи молчал, определенно слыша ее голос, хотя и выглядел при этом так, будто все слова проносились мимо него. Югито усмехнулась, зная, на что такие, как он, стремились обращать внимание в первую очередь. Лукаво покосилась на него из-за плеча. — Что будешь играть сегодня? — Я не хочу играть, — ответил Итачи совершенно искренне. — Ведь тебе от меня нужно не это. Югито задумчиво склонила голову. Потом переступила ногами и прыгуче соскочила с йога-мата, в следующее же мгновение оказавшись возле него. — А что, по-твоему, мне от тебя нужно? Итачи не ответил. Должно быть, никто из них двоих не успел толком понять, в какой момент они вновь сблизились до такой степени, что могли позволить себе безнаказанно друг друга касаться. Югито ласково провела ладонью по его щеке — Итачи равнодушно смотрел сквозь нее, даже не попытавшись остановить. Такой приторно покорный, будто совершенно бесхарактерный. Что-то подсказывало ей, что внутри он совсем не такой, и запал любопытства в ней велел непременно выпустить наружу эту его дикую силу своеволия, неподвластную даже ей самой. Ведь он по-прежнему молчал, не решаясь, вероятно, произносить очевидный ответ. Югито скользнула пальцем к его подбородку и, отстранившись, бесшумно отошла. — Тебе не нужно принимать меня за грязную потаскуху, которая от мальчиков вроде тебя хочет только одного, — задето обронила она и, не поворачиваясь к нему спиной, попятилась к балконным перилам. Они оба знали, что в его глазах она была именно той, о ком говорила. Итачи пожал плечами, медленно двинувшись следом за ней. Югито подпрыгнула и, ладонями уперевшись в ограждения, уселась прямо на них. Он приблизился, и едва ли в его лице промелькнула тень хоть одной живой эмоции. — Мы можем проводить время за чем угодно. Отдых на природе, «уно», кинотеатры. Все, чтобы получше узнать друг друга, — Югито поболтала ногами в воздухе, чтобы сбросить напряжение, и ему это, должно быть, показалось ребяческим. — Я расскажу о себе больше, если хочешь. Она попробовала заглянуть в его непроницаемые глаза, но Итачи, облокотившись о перила, смотрел вниз. Югито дернула рукой, перехватывая их поудобнее, и ему, верно, показалось, будто она теряет равновесие. — Держись крепче, — сказал он, вполоборота поворачивая к ней голову. — Если не будешь осторожна, то можешь упасть. — Упасть? — Югито засмеялась. — Кому ты это говоришь? — тут она подтянулась и в два счета вскочила прямо на перила ступнями, с акробатическим изяществом выпрямившись над ним. Уверенно шагнула вперед, раскинув руки по сторонам. Итачи отступил, позволяя ей пройти. По виду он едва ли был удивлен, но исподволь неотрывно следил за ее беспечной походкой. Она стояла на высоте второго этажа, над пустотой с обеих сторон, но брела вдоль перил так, словно ступала по бордюру у тротуара. Ветер трепал ее собранные на макушке длинные волосы, и Итачи неосознанно поймал себя на крамольной мысли о том, что ему хотелось бы за них потянуть. Югито, словно танцуя, сделала еще несколько шагов и остановилась лицом к саду. — Я до двенадцати лет жила в горах, — сказала она и обернулась. — Я знаю все о координации и балансировке. — В горах? Югито спрыгнула и вновь примостилась на перилах. — Мой отец родился в Тибете. Спустя время уехал, но в Лхасе остался его брат. Иногда я хочу вернуться туда. Мне кажется, это то место, которому я принадлежу. — Почему же ты приехала сюда? — Ради нее, — на его вопрошающее молчание Югито ответила: — Она всегда мечтала жить в Японии. Говорила, что мне здесь тоже понравится. — И тебе нравится? Она посмотрела прямо на него, и ее взгляд, до того исполненный воздушной романтичности, враз посерьезнел. — Пока — да. Итачи снова не ответил, хотя ей было бы до боли интересно узнать, как эти слова отозвались в его голове. Что хотел он выяснить этим вопросом — ведь не мог же кто-то вроде него спрашивать подобное просто так? Югито досадливо повела плечом. На мгновение неосознанно отпустила перила, чтобы отогнать одну из назойливых мошек, которые часто прилетали со стороны посадок камелий. Когда она снова развернулась, то не нашла руками опоры и почувствовала, что начинает опрокидываться книзу спиной. Рефлекторно шевельнула ногами и напрягла мышцы живота в попытке вернуть равновесие, но тут же осознала, что тело двигалось слишком медленно. Секундный ужас полоснул ее когтями изнутри, она панически вскинула руки — и тут же ощутила, как Итачи перехватил ее ладонь. Их взгляды пересеклись. Он стоял от нее на расстоянии дальше вытянутой руки, но стоило ей только завалиться назад — оказался рядом за долю секунды. Какая потрясающая реакция, подумала Югито отстраненно, совершенно упуская из внимания то, что Итачи только что если не спас ее, то определенно точно уберег от травмы. Они смотрели друг на друга пронзительно, словно подвешенные в воздухе фигуры, замершие, как танцоры в момент поддержки. Напряжение, застывшее в глубине их тел, передавалось от одного к другому через единственное касание. Словно два потока энергии, что циркулировали внутри, слились в один и остановились, обездвиженные властью мгновения. Если бы мгновение можно было запечатлеть навечно, то в их памяти сохранились бы именно эти секунды воспоминаний друг о друге. Итачи наклонился вперед и со вдохом легко потянул ее на себя. Югито выпрямилась, ведомая его рукой, и, вернув равновесие, проворно соскочила с перил. Пальцы ее едва заметно дрожали, и грудь, утянутая велосипедным топом, часто вздымалась и опадала. — Ты сказала, что знаешь все о координации и балансировке, — припомнил Итачи, выпуская из пальцев ее запястье. Югито тотчас же поднесла его к груди, инстинктивно потирая, потому как ему пришлось приложить силу, чтобы перетянуть ее плечи обратно из-за перил. — У всех бывают осечки, — непринужденно отозвалась она. — Невозможно быть идеальным до конца. — Возможно. Если захотеть и хорошо постараться. Югито прищурилась, и любому в этом прищуре могло почудиться нечто недоброе. — Хочешь доказать мне это? — спросила она, вкрадчиво придвигаясь ближе, и невесомо отвела за ухо прядь его волос у виска. — Не нужно. Ведь ты уже провалился. — Еще нет. Югито потянулась к его губам. Он не отстранился, позволив ей оставить на них ненавязчивый отпечаток. Почувствовал ее влажный язык, опаливший десны. — Теперь — да. Он проиграл, просто придя сюда. Она мягко отвела голову, посмотрев на него из-под опущенных ресниц. Облизнула уголок губ и, почти по-матерински ухватив его под локоть, с неожиданной решимостью потянула за собой прочь с балкона. — Идем. У меня есть для тебя кое-что… Итачи слабо воспротивился. — Но йога… — Закончу с йогой в другой раз, — отмахнулась Югито, не оборачиваясь. Все равно ее дыхание сбилось. Она вспоминала о том замороженном мгновении, когда он схватил ее за руку, и понимала, что хочет испытать его еще раз. Хочет пережить то же томительное напряжение, когда изнывающая плоть стремится растворить себя в бездне, но находит спасение в воле извне. Не требовались недели и месяцы, чтобы понять: мощь его воли была способна далеко на большее, чем даже подчинить ее себе целиком. Одного его движения было достаточно, чтобы она захотела ощутить его снова. И она хотела. Она буквально втолкнула его в спальню. Ввалившись следом, едва не запнулась о рейки перегородки, но он подхватил ее и, развернув за плечо, отпихнул к стене. Чувствовал, как зверела она в нетерпении, и невольно перенимал ее хищные повадки. Они стали целоваться, хватая друг друга за шею, царапая ногтями кожу над челюстью — по-первобытному дико, исключив из поля внимания все вокруг. Охваченная запалом, Югито в том же пьяном исступлении, в каком размыкала его губы, резко отпустила его лицо и, вывернувшись, ускользнула. Итачи метнулся за ней. В этом бешеном средоточии желания и того, что его отрицало, они преследовали друг друга, одержимо сметая все на пути. Задели пианино и угол кровати, едва не оборвали занавески и не опрокинули журнальный столик. В конце концов, он загнал ее в угол; придавил затылком к стене, грубо вжавшись в губы. Она подумала, что именно его неосознанная торопливость делала этот поцелуй таким неправильно грязным; почувствовала, как сильно это заводит. Смотреть за тем, как правильные мальчики опускаются — есть ли в этом мире удовольствие более совершенное?.. Впрочем, отторжение в нем все еще было сильно. Сомкнув пальцы на ее скулах, что порой доставляло наслаждение, граничащее даже с болью, он водил языком по губам, но не осмеливался заходить дальше, не предпринимал иных стратагем. Взыгравшая страсть в ней постепенно лишалась подпитки, и спустя какое-то время Югито наскучило играть с ним. Она оттолкнула его к кровати, уронила спиной на покрывало и упала сама, так и пожирая глазами. Шаблон, от которого она пыталась откреститься, но который несмотря ни на что продолжал цвести внутри ее восприятия — ее тянуло к его телу. Телу молодого мужчины, еще слишком наивному, чтобы управлять ей, но достаточно зрелому, чтобы владеть. Он происходил из чуждого ей круга; покоряясь ему, она подчиняла себе весь этот круг. Сегодня он пришел к ней без незримого навеса обязательств; его плечи не укрывал этот нелепый гакуран, и одежда висела на нем свободно, вызывая неудержимую охоту пробраться под нее ладонями. Она задрала край его футболки в жажде насладиться видом белоснежного живота, обездвиженного так беззащитно, как если бы его зажали в клеммах перед препарированием. Он смотрел на нее в безволии человека, участь которого давно предопределили, и его тусклый взгляд гасил пожар алчности внутри ее глаз. О, больше всего на свете она желала бы, чтобы он захотел ее так же сильно, как и она его. Мечтала увидеть его искаженное похотью лицо с жалобно приподнятыми тонкими бровями, мольбу в глазах и приоткрытый рот, поблескивающий каплями слюны, как у девочек с ахегао, которых рисуют мангаки. В нем все же было что-то от девочки. А Югито любила девочек. Она прошлась ладонью вокруг пупка и скользнула ниже, и чем дальше она спускалась, тем насыщеннее и живее становился его бесстрастный взгляд. Ей не претило сделать все возможное, чтобы разбудить его желание. В такие минуты она становилась эгоисткой — только одно овладевало ее мыслями. Она помнила, что ему на заре своего становления тоже придется пройти через это; их создали порознь и столкнули вместе, чтобы они поранились о центричность собственных «я». Но пока что… Она хотела лишь наблюдать за тем, как он стремится к ней. Хотела быть в его голове, вознестись над его исканиями. Хотела, чтобы вечерами он не мог уснуть, изнывая от того, что не чувствовал ее близости. Чтобы представлял ее образ в уме всякий раз, когда его рука тянулась к гениталиям. Чтобы среди ночи просыпался из-за поллюции, потому что видел во сне ее. Она хотела. Но не знала о том, что хочет, просто потому, что боялась признаться в этом даже себе. Сейчас она тоже хотела. Хотела другого — чтобы всегда при встрече с ней он ощущал, как член прилипает к животу и яйца тяжелеют до того, что становится больно ходить. И нет, то было не одиночество, извратившее ее мысли. Банальная скука, в бегстве от которой она сколь угодно долго могла в радости садиста смотреть, как он мучается, переживая восстание собственного тела против врожденно-пуританского целомудрия. И все-таки не просто так за ее окнами когда-то цвели камелии. Она провела рукой дальше, под резинку спортивных штанов — упругая плоть тут же толкнулась в ее пальцы. Играючи зацепив край белья, Югито прошлась по лобковым волосам и коснулась основания. Итачи явственно напрягся, как будто ожидая, что она может сделать ему больно. Рассеянный взгляд его дрогнул, но мгновением позже прежнее рассудительное равнодушие вернулось к нему. Югито шевельнула ладонью. Плотная ткань стесняла, и она другой рукой потянула за топорщившиеся карманы штанов с намерением их приспустить. Стоило ей сделать это, как она сразу же прильнула к его губам, отвлекая себя от зрелища, которое видела уже много раз, но все равно воспринимала, как нечто потустороннее, когда встречалась с ним снова. Чужое естество осознавалось ею немного легче ощупью, но она уже не боялась, как он — ладонь двинулась вдоль ствола, натягивая тонкую кожу и пересчитывая вены, а, когда достигла конца, Югито неудержимо отстранилась от его лица, обратив жадный взгляд к тому, чего касалась. Итачи, немного сбитый с толку ее поцелуем, казалось, вновь сосредоточил все ощущения ниже пояса и беспокойно завозился, понимая, что чувствует ее руки там, где их не должно бы быть. — Перестань, — слова приказа были произнесены им с интонацией просьбы, и Югито это завело. Оттянув кожу к низу, она приблизила губы к открывшейся розовой луковице, блеснувшей гранулой предэякулята. — П-пожалуйста. Он выдохнул, устремив взгляд в потолок и накрыл глаза предплечьем. Югито мягко поцеловала крайнюю плоть, вызвав в нем едва уловимую дрожь. — Почему? — спросила она затем, касаясь уздечки. — Ведь тебе будет приятно. Он стиснул зубы. Югито не требовалось слышать его ответ — многие до него уже не раз раскрывали ей причину. Иногда причины разнились, иногда — совпадали. Большинство говорили об одном. Он не хотел изливаться, зная о том, что она видит это и чувствует. И боялся, что не сумеет укротить свое тело вовремя, ведь перед природным началом беспомощны все. — Не н-надо, — повторил он еле слышно, и она сжалилась над ним. Разжала когти и позволила мыши, с которой играла, скрыться из глаз. Но все еще не растеряла азарта. Вскинув голову, Югито распустила волосы; длинные и прямые, они плавно скатились по плечам. Она знала, что, глядя на эти волосы, он непременно что-то почувствует. И он почувствовал, осторожно подняв на нее глаза из-под тени руки. — Не хочешь, чтобы твой первый минет был со мной? — насмешливо поинтересовалась она и, перекинув все пряди на одну сторону, стала расчесывать их пальцами, как будто дразня. Он не стал спрашивать, почему она думала, будто этот минет у него — первый. Он не стал отвечать, так как понимал, что, что бы ни ответил, ронял не только ее достоинство, но и свое. — Тебе понравится. Я буду нежна с тобой, — мурлыкнула Югито, снова припадая между его ног, и он в бессилии промолчал, отвернув голову. Она действительно была нежна с ним. Проводила юрким языком по члену, приминая вздувшиеся на нем вены, и методично опускала голову, как по заветам развратных порнографических сцен. Чувствовала, что он едва сдерживался, чтобы не надавить ей на макушку, проникая глубже, хотя сам так отчаянно старался не смотреть. Скалился, глядя в потолок, и нельзя было понять, низменное удовольствие ли захватило его, или же стыдливая досада от того, что он позволял ей делать с его телом. Ведь она делала это мастерски. Знал бы он, сколько лет ей понадобилось, чтобы побороть брезгливость; привыкнуть к специфическому запаху половых органов, который у каждого был свой и у всех — одинаково острый и притягательный, рождающий тошноту вместе с возбуждением. Теперь же ей было все равно; его жалобная гримаса — гримаса человека, счастье которого зависело только от нее — оправдывала все усилия. Быть может, в школе он еще с гордостью будет рассказывать о том, как ему «отсасывала милфа с Тайваня». Но он не будет. Ведь он для этого слишком хороший. Поэтому она не станет над ним издеваться. Не будет преследовать цель довести; лаская его, она скорее сможет ублажить самое себя — обратиться к тому, чего не имела от природы. «Не бойся, я не заставлю тебя извергнуть, — дыхание переплеталось с движением языка, за которым влажным теплом манила щель гортани. Югито не говорила, но он мог считать слова по ее физической интенции. — Просто расслабься и получай удовольствие, а потом мы продолжим». Что они и впрямь планировали продолжить, было не только ее решением. Югито в последний раз нырнула вниз; ее губы обернулись вокруг него лепестками и, нежно поглаживая, мягко поднялись выше. Когда она отняла голову, ощущение вездесущей теплоты пропало, и он заметил, как от уголка ее рта протянулась прозрачная нить слюны. Югито опустилась на локти, нависая над ним, потому что уже готова была усесться, и Итачи взмахом ладони вытер ее подбородок. Она засмеялась, роняя голову ему на плечи, и он тоже почему-то улыбнулся. — Разденешь меня? — спросила она, валясь набок. — Будет сложновато, но я в тебя верю. Он усмехнулся. Да нет, навряд ли. Во всяком случае, справиться с топом будет сравнительно проще, чем с бюстгальтером. Итачи притянул ее к себе за талию, чувствуя пальцами разгоряченный живот. Поцеловал почти лениво, слегка прикусив за нижнюю губу. Югито подняла руки над головой, позволяя ему освободить себя от ненужной одежды. Нагая устроилась на его бедрах, — а затем все повторилось, как и сутки назад. Они снова занимались любовью без любви; Югито чувствовала, как набирает силу, упрочаясь, его уверенность в господстве над ней. Он уже осмелился разрешать себе то, о чем вчера побоялся бы подумать. Сжимал ее грудь с такой силой, что на ней оставались красные следы. Затыкал злыми поцелуями ее стонущий рот и заставлял выгибать шею. Держал за запястья, когда она хотела расцарапать его спину. Но все так же почти по-детски морщился, если ладонью ненароком задевал ее между ног. А она все так же этому умилялась. Солнце стояло в зените, когда они обнаружили себя совершенно голыми в постели поверх сбитого покрывала, насквозь пропахшего их потом и выделениями, однако Итачи показалось, что сегодня они закончили раньше, чем в первый раз. Он сказал ей об этом. — С каждым разом так будет казаться тебе все чаще, — ответила она. — Секс — вообще удовольствие недолговременное. Она перевернулась на живот, устроив голову на локтях, и ее палевые волосы заиграли золотым в лучах полуденного солнца. Итачи лежал возле нее, закинув одну голень на ее ляжки, потому что свалился на кровать почти в бессилии, как только вышел из ее тела, и отрешенно смотрел в потолок, вновь неосознанно отсчитывая удары сердца. Он кончил всего несколько минут назад, но эхо оргазма все еще толчками пульсировало ниже пояса. — О чем ты думаешь? — спросила его Югито; щека, рукой оттянутая к нижнему веку, придавала ее взгляду лукавый прищур. Все, о чем он думал, произнесенное вслух, не должно было касаться ее ушей. Начиная риторическим вопросом вроде «зачем я это делаю» и заканчивая яростным желанием намотать на кулак ее волосы. Сегодняшнее возбуждение было долгоиграющим. Но он все равно ответил: — Ни о чем. — И перевел вопрос на нее: — А ты? Она шевельнулась, вытягивая руку ему навстречу. Отодвинула с лица графитные волосы. Она могла бы любоваться им неотрывно — на приятное можно смотреть часами. — О том, какой ты красивый. — Красивый? — должно быть, он не поверил, потому что для него, как и для тех, кто его окружал, эта красота была в порядке вещей. Выросший в среде людей высшего сорта, он не замечал того, каким был в сравнении с простыми смертными. Югито тоже происходила из людей высшего сорта, но это были люди, благосклонно принявшие ее в свою семью. В ней же самой изначально не теплилось ничего исконного. — Да. Ты знаешь, — Югито неожиданно перекатилась набок, вывернувшись всем телом, как нежившаяся в тепле кошка, и воздела руки к потолку, — мне нравится лежать с тобой так. Когда-то давно она тоже приходила ко мне в постель, и мы могли ночи напролет болтать обо всем на свете. Он был не настроен болтать — и тем более оставаться у нее на целую ночь. Но акт удовлетворения забрал у него силы, и усталость разморила подобно солнцу над пастбищем в знойный день. Если он не будет отвлекать себя пустыми разговорами — то непременно уснет, вот только речи для разговоров не шли в голову. Когда Итачи опустил веки и приподнял их вновь, то увидел, что резные тени листвы над фортепиано заметно вытянулись. Ветер чуть слышно бормотал за окном, и молчание Югито словно убаюкивало, пронизанное стежками ее размеренного дыхания. Должно быть, он все-таки задремал, потому что прежде не заметил, как Югито устроила одну руку у него на груди, а сама зарылась носом в его волосы. Так тихо и умиротворенно спокойно, как в пасторали. Непринужденно спокойно, так, как никогда не будет в его доме, где от любого проявления тишины всегда веяло колюче-официозной строгостью. Югито была совсем не такая, как его родители. И с ней в самом деле позволялось расслабиться. Короткая дрема, однако же, вернула ему бодрости. Почувствовав, что слепо пялиться в потолок ему надоело, Итачи приподнялся и посмотрел по сторонам. Югито сонно отвела голову, потревоженная его шевелением. — Что-то не так? — она не спала, но держала глаза закрытыми, чутко прислушиваясь к малейшей перемене в нем, и оттого тоже ощущала душащую слабость. — Нет, ничего, — он сел, небрежно опустив ладони между бедер. Окинул придирчивым взглядом спальню, точно приглядывался к тому, насколько бы она уступала своему несуществующему эталону, отчеканенному аристократическим вкусом. Ему просто было скучно. И — совсем немного — интересно. Интересно, как жилось женщине, которой не претило забавляться с юными мальчиками вроде него. Взгляд его сам собой наткнулся на сандаловый корпус инструмента, как и вчера, беззаботно прислоненного к несущей стене. — У тебя есть сямисэн? Югито неопределенно повела головой, приподнимая плечи, будто не поняла, о чем ее спрашивают. — Где? — Итачи указал на инструмент. — А… Да. Мы называем его саньцзы. — И ты умеешь играть? — Умела когда-то, — она вновь улеглась, прикладывая голову к постели. — Хотя… — угольки ее черных глаз сузились, словно высекая искру, — возможно, и сейчас смогу. Итачи повернулся к ней, не сказав ни слова, но она по одним чуть дрогнувшим губам его прочитала безмолвно-решительное «покажи». Ответила кокетливой полуулыбкой и, взбороздив одеяло, проскользнула мимо него к краю постели. Потом размашисто схватила хордофон за гриф, как если бы он был шваброй или лопатой, — ни намека на аккуратное почтение не промелькнуло в ее замахе — и уселась на простыни, скрестив ноги. Итачи молча смотрел, как она располагала сямисэн между колен, уперев его корпусом в бедро, поворачивала гриф, который слегка задевал открытое плечо, настраивала струны, почти играючи подкручивая колки. Она не успела заплести волосы, и потому те, оседая у фасции шеи, струились вдоль обнаженной груди до самого живота. Голая женщина с сямисэном, на котором зачастую играли только гейши, — это выглядело слишком вульгарно даже для не самого консервативного ума, поэтому Югито могла бы без труда догадаться о том, какого рода мысли пролетали в его голове. Ей, однако же, было откровенно все равно: нагота не смущала ее — разве что только дерево инструмента неприятно поскрипывало по голой коже — и своеобразное удовольствие доставляла ей возможность ненароком обольстить его. Все это время он глядел на нее, как котенок, наблюдавший за солнечным зайчиком и готовый в любую секунду вскинуть лапу, чтобы прыгнуть. Пристальный взор его острых глаз медленно двигался с ее лица, оттененного налетом задумчивой сосредоточенности, к пальцам на грифе, чуть задерживаясь там, где округлыми полосами ложились на грудь линии светлых прядей, затем уходил ниже, к корпусу, и замирал на перекрещенных ступнях. Югито видела его лишь периферийно и вряд ли могла знать о том, как отдавалась в нем ее искушающая поза. Она припоминала основные строи: хонтеси для торжественной музыки, ниагари для веселой и сансагари для грустной, — цепляла главную струну савари, сверяясь со звуком по памяти, и слегка меняла натяжение. — Хочешь послушать, как звучит сямисэн? — спросила она, завершив настройку. — Ничего не имею против, — ответил он. — Тебе не нужен плектр, чтобы играть? Югито подняла голову и, нахмурившись, посмотрела куда-то мимо него, будто Итачи напомнил ей о чем-то, что она уже давным-давно зарыла на дне глубокой могилы в памяти. — Плектр?.. Ах, ты про бати. Я уже давно не могу найти его. Должно быть, потерялся при переезде, — сказала она чуть погодя. — Сыграю так. И она ударила по струнам. Те задребезжали, подскакивая под ее гибкими пальцами. Звук задробился, складываясь в клубы кучевого облака, что висело над просторами степей, по которым мчалось лошадиное стадо. В этом торопливом бое угадывался топот копыт, взрывавших землю, и свист вольного ветра, и крик ястреба, чьи крылья пятном тени ложились на море лоснящихся спин. Воздух с равнин приносил запахи типчака и ковыля, раскаляя слух стремительным перебором, а тот все учащался, набирал скорость, как лошади, что неслись по выжженной солнцем траве. Достигнув предела, замер — и угас, стоило Югито провести по всей длине савари указательным пальцем. Ее левая ладонь завальсировала, прижимая струны к камикома; те жалобно завыли в молчании четвертной паузы, словно эхо, отзывающееся от стен ущелья, потом дрогнули, податливо переливаясь тонами, подобно традиционному звучанию бивы, от которого тянуло сакральными мотивами буддистских обрядов и окутанных таинством храмовых ритуальных церемоний. А после она заиграла опять, спешно, агрессивно, как будто дух, рвавшийся вперед навстречу степному простору, убыстрялся, уходя в галоп, сопровождаемый диким ржанием. Ногти одну за другой царапали струны, но, сведенные вместе, двигались так быстро, что, казалось, едва касались инструмента. Югито тоже рассказывала. Немного по-другому — не так, как привыкли здесь. В ее истории заключалась легенда о драконьей лошади, и о четырех знаках зодиака, и о восьми триграммах ба-гуа с резкими, прерывистыми чертами. Только говорила она не ласково-протяжно, растекаясь томлениями в дрожи перебора, но твердо, сокрушительно, словно чеканила каждый аккорд. Благословенная лунма пролетала сквозь облака над дюнами, и ветер от ее крыльев бороздил рябью медный песок. Левая ладонь Югито скользила по грифу, меняя тональность, и струны вторили ей коротким благовестом, перекрещивались в этническом клекоте. Иногда лунма замедлялась, и тогда гудение аккордов отдавалось в сямисэне вальяжными, размеренными ударами, однако вскоре разгонялось вновь, влекомое небесной поступью мифического создания. Югито перестала играть столь же быстро, как и начала. Нависнув над инструментом, — концы ее волос бесшумно коснулись покрытого лаком дерева, — она оттянула савари в последний раз, изящно изогнув кисть, и медленно подняла голову. Драконья лошадь скрылась в клубке облаков, растянувшихся над горизонтом. — Ну как? — спросила Югито, уложив сямисэн поперек колен. Теперь она точно знала, что ему была видна ее грудь, и складки дряблого живота, и неприглядная поросль лобковых волос. Он тоже сидел нагой перед ней, как на ладони представляя свое неопытное существо, но все равно умудрялся делать это настолько целомудренно, словно его каждый день выслеживали папарацци в надежде заполучить пикантные снимки. Впрочем, ему было не соблазнить ее — эта роль не принадлежала ему по определению. Итачи прикрыл глаза, слегка наклонив голову вперед. — Неплохо. — В театральных постановках ему доводилось слышать исполнение гораздо хуже и куда более постное. — Неплохо? — Она бы сказала, «великолепно», но не стала спорить, потому как уже давно выросла из этого детского желания посоперничать. Так ей казалось. — Если тебе понравилось, я могу научить тебя. О, что было бы, произнеси она подобное после совсем иных деяний… Сколько крошечных огоньков разожгли бы эти слова в их сердцах, сколько буйной крови они разогнали бы по усохшим венам… Итачи подался вперед, упираясь ладонями в простынь, перенес вес тела на плечи и оказался перед ней лицом к лицу. — Научи меня, — сказал он и накрыл ее губы своими. Его горячее дыхание добавило за него: «В другой раз», — и вскоре Югито ощутила, как едва уловимо исчез вес сямисэна с ее ног. Он просил ее научить. И был готов научиться. То, что она в неведении предвкушала, что тайно взращивала и лелеяла в подсознании, что вожделела всей душой и к чему стремилась всем сердцем, — это по-дикому низменное неведомое желание, оно нашло ее. Научит. Ну конечно же, она его научит. Ведь она мечтала об этом с тех самых пор, когда он оказался в поле ее зрения. Они свалились на кровать в объятиях почти удушающих, которые перекрывали кислород, свободу, доступ к миру извне. В их разрушающих поцелуях ярость перекликалась с уничтожительной страстью. Они могли бы убить друг друга, только бы обрести в себе истое блаженство. Но безграничное пресыщение разморило их — Югито чувствовала, что заходить сегодня дальше этих невинных ласк Итачи уже не станет. Так и случилось — насладившись ее губами, он улегся рядом, как бы в гордом все еще отчуждении, но необъяснимо притянутый ее близостью. Она обхватила его за макушку, прижимая ближе, чувствуя его выдохи кожей над ключицами, и спросила: — Придешь еще? — Он не ответил, но тусклые глаза его осветились беззвучным согласием. Югито устроилась поудобнее, зная, что он задумчиво смотрит мимо нее. — Мои двери всегда открыты для тебя. Позже он стал заглядывать к ней гораздо чаще.