soulmate from hell: Перезапуск

       Желудок свело в голодном спазме, заставляя согнуться пополам. Она никогда не отличалась хорошим здоровьем. Трудно быть поздним ребенком, тем более в семье с плохими генами. Даже малейшее изменение в питании, будь то неправильно приготовленное блюдо или пропуск приема пищи, вызывали резь в желудке и тошноту, сбивающую весь аппетит. Гастрит появился у неё еще в детстве, когда еду на всю семью готовила бабушка, уж очень любящая жирное и острое.        В принципе, с возрастом у неё, кроме близорукости, ничего и не появилось. Все болезни брали свои истоки из детства, расцветая букетом. В этом, конечно, она находила свои плюсы: сердобольные взрослые жалели худощавую, с глубокими синяками под глазами, болезненно-бледную и, кажется, едва ли не прозрачную девочку. Но со временем и жалость надоедала ей. Она хотела чтобы люди смотрели на неё, а не на то, как она выглядит и сколько раз лежит в больнице. Эти люди, что раньше, улюлюкая, давали ей конфеты и игрушки, душили своей «заботой» в подростковом возрасте, считая, что могут управлять её жизнью.        Подняв голову, она покачала ею, пытаясь избавиться от не самых приятных воспоминаний. Вчера, весь оставшийся вечер, пока солнце не перестало озарять кроны и обелиски не стали единственным источником освещения, она провела в теплых воспоминаниях. Хрупкая фарфоровая улыбка ангела разгоняла тени в рассудке, оставаясь едва ли не единственной опорой. Ангел всегда восхищался её талантами: каждый рисунок, будь он маслом или карандашом, вызывал восторженный блеск в глазах, каждый новый стих, пронизанный нитями упадка, встречался одой восторжения. Ангел любил и недостатки, трепетно пальцами водя по истонченной, поврежденной бугристыми шрамами коже, по нелепой татуировке, хранившей в себе так много тайного смысла, по израненным во время творчества пальцам. Очевидно. Их взаимоотношения — болезненная привязанность, выламывающая ребра, сломанная дружба, которую они пронесли через года.        Люди всегда удивлялись их дуэтом, играющим на двух разных сторонах одного целого — спокойный на вид ангел, таящий в себе бурю эмоций и океан пассивной агрессии на грани паники; и шторм, что боится своей агрессии и жестокости, но сам страдает от излишней мягкости и тактильной зависимости. Казалось — они противоположности, но это было далеко не так, и, оборачиваясь назад, в прошлое, девушка отчаянно хочет вернуться в тот день, когда решилась на последний шаг, или еще дальше, за несколько лет до этого, в день, когда впервые подумала о самоубийстве. Нет, не для того, чтобы отговорить себя от этого, но для того, чтобы дать отсрочку, позволить дольше пробыть рядом с важными, необходимыми как воздух, людьми.        Не то чтобы она решилась на этот шаг из-за плохого здоровья или общества. Когда человек хочет совершить суицид, он лишь хочет убить в себе то, что так долго болит и ноет — тело, организм, на подсознательном уровне будет все равно хвататься за жизнь. Она же уже убила в себе это, оставляя пустую дыру на месте той боли, от которой не спасали ни таблетки, ни врачи. Открытая рана в душе не спешила зарасти, подпитываясь щемящей тоской по ушедшему и далекому. Болезненная привязанность душила, затягивая силки на шее, тревожила душу смутными образами. Кто знает, может, она сходит с ума? Или, точнее, сходила с ума всю свою жизнь?        Покрывшиеся запекшейся кровью царапины перестали жечь, но теперь зудели, как и кожа под не смытой, засохшей кровью. Стоило бы найти хотя бы источник чистой воды и омыть шею, в идеале — найти людей и обработать обеззараживающими веществами. Кто знает, что содержалось под когтями и в слюне монстра. Перспектива заражения бактериями и прочей заразой не прельщала. Самого же демона она больше не видела, хоть и облазила округу вдоль и поперек, не решаясь зайти лишь в самый большой дом, который выглядел чуть обжитей, чем руины. Может быть он жил там — проверять все равно не хотелось.        Прошлая необдуманная попытка «побега» убедила в том, что «в открытую» не уйти. Быть может, стоит попытаться, когда его не будет или пока он будет спать? Не будет же он безвылазно сидеть в лесу или морить себя бессонницей, если он, конечно, нормальное живое существо? По сути-то — её никто и не держал, если не учитывать красную нить. Но разве она должна служить кандалами или поводком? В конце концов — она человек, а человек, по своей природе, существо свободное, и никто не может этого отменить. Да и, в принципе, зачем она ему здесь? За руинами и растениями ухаживать? Обелиски полировать? Лишь бы не для того, чтобы служить живой консервой или бутылочкой свеженькой крови.        Подняв ладони на уровень слипающихся глаз, она вновь пристально вгляделась в них. Нет, она не спит, это не игра её сознания. Устав тогда от брожения, истощенная выбросом адреналина, она несколько раз засыпала на у дерева в центре, перепрыгивая на другой берег через озерцо. В пустом, нежилом лесу сон никак не шел, от чего дремота лишь дразнила организм. Теперь же, жажда сна в нормальной позе, на нормальной кровати, пересиливала все остальное, хотя, конкуренцию этому составляло желание избавиться от скуки. Скуку она не любила — ей нужно было хоть какое-то занятие, хоть вертеть какую-то безделушку в пальцах, но, не находя ничего интересного, она монотонно расчесывала левое предплечье крепкими, пусть и тонкими, ногтями. Боль и жжение от этого игнорировалось на уровне рефлексов.        Этот день уже клонился к ночи, и она не видела смысла сидеть на одном месте, в ожидании чуда. Поднявшись, она побрела к главному дому в деревне, все же решаясь его осмотреть. На удивление, возле дома не было обелисков. Внутри, впрочем, тоже никого не было: циновка на полу выглядела относительно новой, посуды не было вовсе. В комнатах царили подобие на чистоту и пустота. Пара свитков с рисунками и иероглифами украшали стены вместе с картинами, аккуратной стопкой лежали рукописные книги. В комнате с очагом лежал матрас с подушкой-валиком, и было некое подобие на шкаф. Внутри него были лишь… халаты? Они явно имели какое-то название, но она не знала. Коснувшись мягкой белой ткани, она сразу же об этом пожалела — уж слишком приятным на ощупь был материал. Скорее всего сатин, уж больно бархатистый. Внутренняя «ворона» захотела присвоить вещь себе, но она осадила этот порыв. Не об этом надо думать. Захочет — найдет себе где-нибудь похожее. Стоило выбираться пока демон не вернулся. Выбираться из этого городка, леса, из этой задницы, в которой она очутилась.        Ночь неторопливо раскрывала крылья, проглатывая заходящее солнце. Она отходила от домов, не решаясь идти по лестнице. Тени причудливо танцевали по стволам деревьев, шумели в кустах, обелиски и светящиеся камни тускло пульсировали, а мелодия леса исчезла, уступая место звенящей тишине. Нехоженая тропа была устлана мягкой травой и редкими проредями камней да грибов, шапки которых горели зеленовато-голубоватым люминесцентном. Мягкое и прохладное дыхание природы закрадывалось под свитер, щекоча кожу. Девушка шла не спеша, стараясь не издавать лишних звуков, чтобы не нарушать повисшую тишину, и следила за дыханием, вбирая в легкие пряный растительный аромат. Примесь сырого запаха то ли плесени, то ли лишайника, то ли и вовсе тины. Тяжелый шлейф разнотравья и цветов. Тонкая нотка тягучих смол. Говорят, лесной воздух полезен. Она хотела бы верить в это. Но в пустоте расцветающей ночи она чувствовала жгучий фантомный взгляд между своих лопаток.        Казалось, лес тянулся бесконечно. Она ощущала дежавю, сравнивая свою первую ночь с этой. Ноги начали гудеть, дыхание утяжеляться, но дорога никак не заканчивалась, петляя между красных стволов могучих деревьев. Становилось холоднее, среди мерного шума дыхания и ветерка, то затихающих, то накатывающих вновь, уже не в первый раз раздавался плеск, напоминающий звук разбивающихся о берег волн. Через пару метров запах тины усилился, отдавая влагой, а древесный частокол начал редеть, выводя уже уставшую девушку к обрывистому, каменистому берегу. Мутные темные воды плескались о небольшие валуны и торчащие корни деревьев, вынося с собой различный природный мусор. На противоположном берегу россыпью мелких огоньков светилась деревушка, столь желанная и далекая. Их разделяли метры мутной, страшной воды, под которой скрывалось неизведанное нечто. Плавать она не умела да и озеро не внушало доверия: насколько оно глубокое и холодное? Какая там флора? А фауна? А если там водится свой мутант? Талассофобия? Серьёзно? Не хотелось бы заработать еще одну фобию.        Передернувшись то ли от холода, то ли от накатившего страха, она оглянулась по сторонам: слева чернел безлиственный участок леса, словно раковая опухоль или клякса на бумаге. Это ли, случайно, не тот лес мертвецов, где она бродила? Она надеялась, что нет, иначе было бы обидно. Справа пышный лес уступал место полю, где, скорее всего, в озеро впадала река. Нигде не было видно ни одного моста или причала. Темное озеро шло мелкой рябью, что-то шепча плеском воды. Других путей она не видела и, скрепя сердце, она двинулась в сторону поля, надеясь дойти хотя бы к рассвету.        Здесь было уже не так чарующе-прекрасно, но природа бушевала в своей свободе. Голая, пыльная земля была устлана жемчугом гальки, нетронутая трава была гораздо выше, касаясь верха икр, а редкие цветы на длинных стеблях порой то доставали до её лица, то и вовсе возвышались над девушкой. Лес по правую руку теперь был похож на ощерившуюся пасть, а озеро — на бездонную пропасть или огромный, наблюдающий глаз. Шум заполнял пространство, вызывая боль в висках: скрипели сверчки, устраивали перекличку лягушки, кряхтели деревья, сипели птицы. Запахи изменились, отдавая резким душком зверобоя и травы, режущими рецепторы как тупой нож хлеб. Пробираясь во мгле, освещаемой лишь луной, девушка вспоминала родные края, ладонью цепляя каждую травинку.        В последние годы она жила в частном секторе, выходя каждый вечер на прогулку к речке, загрязненной сливами неочищенных вод. У речки был высокий, обрывистый и всегда размокший берег, но сама она была неглубокой — чуть выше щиколотки. Дно речки было усеяно речными камнями, водорослями, утерянными вещами, среди которых, однажды, Влада нашла симпатичную подвеску. Несмотря на быстрое течение, холодную и грязную воду, рыбы там встречались. Ох, как же было их весело ловить, чтобы потом сдать в зоологический музей университета! Хотя настоящей гордостью девушки была пойманная змея. На другом берегу речки весной цвели многочисленные сливы и черешни, за которыми больше никто не следил — хозяева территории уехали на поиски лучшей жизни. А если пойти против течения, подняться по узкой и крутой тропинке, петляющей между чужими участками и чащобами, можно было попасть на небольшой утес из дикого камня, на котором стояла давно позабытая, отлитая из металла, почти разрушившаяся статуя взлетающего орла. С этого места противоположный берег был как на ладони, и за фруктовым садом виднелись покосившиеся здания: частный дом, амбар, курятник, стойло для скота, теплицы, даже старая почта.        Жаль, конечно, что она делила эти воспоминания с людьми, пропасть с которыми разрослась из обиды. Небо совсем потемнело, что означало скорый рассвет. Сколько она блуждала по лесу, ведомая одним предчувствием? Пустые дыры звезд бездушно пульсировали на черном полотне, изредка прикрываясь серебристыми от света луны кучевыми облаками. Взвесь светлячков, тускло сияющих в округе подобно сотням глаз, слабо озаряла стремительно беднеющую природу. Земля под ногами теряла рыхлость и желтоватый оттенок, становясь все плотнее и темнее, редкая ярко-салатовая трава только пробивалась сквозь неё, а на хлипких деревцах, хлестнувших её ветками по лицу пару раз, набухали почки. Стылый пар, подобно сизому туману, поднимался над неспокойным озером и землей. Пышный, все еще светлый лес теперь пугал. Тревожную песнь заводила ночная птица, скрипели сверчки, кто-то шмыгнул с её пути в сторону, быстро теряясь в траве. Чем дальше она отходила от весеннего теплого леса, чем больше она ощущала дыхание еще не ушедшей зимы. Невероятно. Этот мир выглядел одновременно и реалистичным, и нет. Ведь не могут в паре метров друг от друга царствовать и зима, и лето. Она не могла принять подобное, не верила, не хотела.        В озере что-то булькнуло, словно кинутый большой камень пошел ко дну, водная гладь кругами разошлась, жадными языками волн облизывая берег. В этом звуке слышались шаги, неспешно, но уверенно, следующие за ней. Со стороны крутого берега раздался смешок, за ним — еще два, но погромче. «Утопленники смеются» — промелькнула шальная мысль в голове. Судорога прошлась по икре, тормозя движение, но останавливаться нельзя. Риск оказаться в лапах аномалий, а девушка чувствовала что уже встреченными не ограничивается это число, был ощутим физически. Страх подгонял её в спину, шевелясь в пояснице разворошенным муравейником. Даже заживающие царапины начали снова зудеть, вызывая отчаянное желание их почесать. Сжав кулаки до боли, девушка продолжила идти, концентрируясь на звуках. Фоновый шум ветерка в листьях и травах почти игнорировался, плеск воды дразнил нервы, а крик птиц на секунду прерывал сердцебиение. Что же, так горячо любимая романтика ночи, теперь была подобна хождению по лезвию ножа. И это не было похоже на встречу с её кошмаром.        Незаметно для себя она еще раз ускорилась, продолжая контролировать дыхание и шаги. Речка возникла перед носом совсем неожиданно, разнося свою холодную ауру, отдающую сыростью и петрикором. Возможно, недавно был дождь, а может и нет. Жемчужная пена покрывала мутноватую воду, быстротекущую в чернеющую бездну озера. Проследив за её началом, девушка уперлась взглядом в темный горизонт, за которым, скорее всего, располагалась возвышенность. Невысокие, размокшие берега русла, изрезанными линиями то сближались, то расходились. Потоптавшись на месте, девушка нашла наиболее сближенный участок, перепрыгивая речку. Сведенные судорогой мышцы подвели её, от чего, едва успевая схватиться руками за заросли кустов, она упала, завалившись спиной назад. Вновь ушибленный копчик разнылся, отдавая тупой волной боли вверх по позвоночнику, рассеченные неровностями веток ладони обожгло.        Сбоку раздался плеск, обернувшись на который, девушка столкнулась с эфирным человекоподобным существом, глазами-блестяшками наблюдающим за ней из воды. Издав смешок, перешедший в ржание, существо превратилось в коня, собирающегося в один прыжок достать Владу. Со стороны озера раздалось ответное ржание и, пытаясь вцепиться в шею первого, второй келпи вступил в борьбу. Поднятые брызги воды взметнулись в воздух, часть из них попала на девушку, действуя как оплеуха. Зеленые гривы, прорывающиеся сквозь темно-синюю кожу, оказались водорослями, от чего пустой желудок сжался, а мозг начал лихорадочно работать. Игнорируя боль в нижней части спины, она подорвалась, убегая в сторону деревни. Позади послышался разъяренный ржач, походивший на крик сумасшедшего. Оборачиваться не хотелось. Она уже знала что позади.        Небольшая, неогражденная деревушка встретила её покосившимися от тяжелых крыш домами, едва ли не клюющими землю. Лихорадочно осматривая округу, девушка заприметила пару перекрестков, несколько почти погасших фонарей и редкие заборы, отграничивающие частную территорию. В некоторых закопченных окнах тлели огоньки, даруя надежду на спасение. Послышались шуршащие шаги. И она обернулась на них, идя навстречу. Вот оно. Спасение. Первый встреченный ею человек оказался деревенским сторожем, что вытянул перед собой факел, словно пытаясь защититься от девушки. — Кто ты? Что ты здесь делаешь?! , — издалека крикнул он, на что она только покачала головой. Впрочем, ничего удивительного. Главное чтобы её не сожгли на костре, приняв за местную нечисть. — Простите, я вас не понимаю, — то ли из вежливости, то ли, чтобы ответить, бросила она, прижимая руки к груди. Старик почесал в задумчивости подбородок, путая пальцы в длинной седой бороде. Подойдя к ней, он осветил факелом её лицо, из-за чего, сначала, девушка испуганно отвернулась. Протерев тыльной стороной заслезившиеся глаза, она повернулась к мужчине, позволяя рассмотреть себя. Долгое молчание прерывалось лишь треском огня. Он выискивал в ней нечеловеческие черты, но единственное, что выделялось — метка. Взяв её за длинный рукав, он повел её за собой по улицам, через несколько десятков метров останавливаясь у более сносного на вид дома. Стуча в дверь, старик что-то крикнул, после чего ему отворотил дверь хозяин дома, сонно запахивающий халат. Их короткий диалог прошел мимо девушки, которую впустили внутрь, где, сидя на подстилке на полу, немолодая женщина грела над огнем чайник. С легкой сдержанной улыбкой её жестом пригласили сесть на подстилку напротив, оставляя между женщинами невысокий столик как разграничение. — Здравствуй. Позволь задать тебе несколько вопросов. Кто ты? Откуда ты? Что ты здесь делаешь? , — мягкий и мелодичный голос лился приятной мелодией в уши. Влада не сразу поняла, что с ней заговорили на английском, но, когда пришло осознание, удивленно замерла, приоткрыв рот. Это действительно поразило её, до этого мысленно возмущающуюся на любовь местных к халатам. — Здравствуйте. Меня зовут Владислава. Я не местная и, кажется, потерялась. Могу ли я узнать где нахожусь? И могу попросить об одолжении? , — немного сбиваясь, быстро и жадно ответила она, едва осадив себя от порыва наклониться вперед. Наконец-то она может хоть с кем-то поговорить. Её понимают. Она понимает. — Бедное дитя. Ты в деревне Аоноку. Как я понимаю, ты — иностранка? Как давно ты потерялась? Куда ты ехала? , — с материнским беспокойством запричитала хозяйка дома. сцепляя пальцы в замок. — А какое сегодня число? Можно, пожалуйста точную дату? , — рассматривая помещение, пыталась сориентироваться девушка. Ей нужны хоть малейшие зацепки. — Конечно! , — немного удивилась женщина её вопросу. В её речи слышался до боли странный акцент, — Шестнадцатое февраля тысяча девятьсот тринадцатого года. Если, брать европейский календарь, — спокойная улыбка. А Владу прошибло ознобом. Тысяча девятьсот тринадцатый был больше века назад. Где она? Почему она так далеко в прошлом? Что ей делать? Как не вызвать подозрений? — Спасибо, — со сконфуженной улыбкой проблеяла она, — Я думаю прошло уже больше недели, ведь мы с семьей прибыли в столицу еще седьмого числа, — сымпровизировала Влада, глядя хозяйке дома прямо в глаза. Что же, про седьмое февраля она не соврала — именно в этот день она спрыгнула с шестнадцатиэтажки в своем мире. Но…прошло уже две недели?! Примерно двое суток назад она очнулась в лесу. Что это значит? Мелкая дрожь охватила руки, которыми девушка обнимала сама себя. На глазах появились хрупкие слезы. — В столицу?! В Токио? , — широко открыла от удивления глаза женщина, — Это очень далеко от этих мест! , — но, заприметив слезы, женщина и вовсе растерялась.        Значит, она в Японии. Токио же столица Японии, не так ли? Она не только в другой реальности, уж в этом сомнений не осталось, не только в прошлом, но еще и за две тысячи километров от родных земель. Руки бессильно опустились, а по побледневшим щекам скатились горячие пустые слезы. — Как ты добралась сюда? Дороги ведь кишат демонами. На тебя напали? Ах, прости, ты же чего-то хотела, не так ли? , — стушевалась женщина, не зная как реагировать на плачущего подростка. Демонами? Все эти аномалии — демоны? И шестиглазый, и келпи, и аномалии природы — местные реалии, привычные людям? — Все в порядке. Демоны? Я думаю я встретилась с одним. И я бы хотела попросить о медицинской помощи. Он немного зацепил меня, а потом, по пути к деревне, я поцарапала ладони. Не хотелось бы заразиться чем-нибудь, — попыталась выдавить из себя улыбку Влада, растирая слезы по щекам. Женщина поднялась, видимо, уходя за медикаментами, но её ужас был ощутим кожей. Быстро что-то сказав мужчинам, наблюдавшим за разговором, она завела с ними тихую беседу по возвращению. Смывая с открытой для обработки шеи кровь, она мягко надавливала на рану, щекоча нервы. В нос ударил резкий запах спирта с травами, которыми был смочен бинт, накладываемый на царапины. Завязав его на шее, женщина слегка придушила Владу, пусть это и было не специально. С ладонями проделали ту же схему, после чего сторож ушел, видимо, продолжать обход деревни. Хозяин дома, морща лоб, покачал головой, уходя спать. — Тебе невероятно повезло выжить и остаться почти невредимой. Демоны обычно либо убивают ради веселья, либо поедают с потрохами. До утра еще есть время, я постелю тебе футон, а утром мы проведем тебя к торговцам, они как раз собирались ехать в столицу, — напоследок сказала хозяйка, доставая матрас из шкафа. Постепенно дом стих, а небо начало светлеть.        Плечи безвольно опустились. Как только комната опустела, девушка зарыдала, не сдерживая всхлипы, уткнувшись в колени лицом, когда села на футон. События последних суток были слишком быстрыми и тяжелыми для восприятия. Не этого она хотела, когда делала роковой шаг. Хотя, скорее всего, это и был её ад, играющий на грани реалистичности и сюрреалистичности. Пустые слезы не приносили облегчения. Она не рыдала от того, что ей страшно, не оплакивала свое попадание «не туда». Это были слезы слабости, полной потери в жизни. Завалившись на бок, она болезненно запрокинула голову назад, позволяя слезам обжигать виски. Истощенный организм продолжала смаривать тревожная дремота. Только нагретый чайник, так и не тронутый никем, остался остывать на камнях.        Тем не менее сон не шел сразу. Перед глазами мелькали разорванные воспоминания, хоть в голове и не бушевал шторм мыслей. В ней разливалась сосущая пустота, выжигающая любые желания. Она абсолютно не знает что ей делать теперь. Никаких планов, никаких желаний. Она не рассчитывала на еще одну жизнь. Она устала. Но она не хотела умирать. Уж такое существо — человек. Существо, что никак не найдет баланс между желаниями разума и организма. Не хотелось утешать саму себя лживыми словами о том, что все будет хорошо. Она хотела погрузиться в отчаянье, но лишь бездумно распахнула глаза, смотря куда-то сквозь потолок. Там, в недосягаемой вышине, умирали звезды, и кто-то смеялся, задорно так, с издевкой, кто-то, кого она знала, но никак не могла вспомнить.