soulmate from hell: Перезапуск

       Утро наступило неожиданно, даже излишне рано. Солнечный луч, играя, проскользнул по стенам, припекая во взмокший затылок. Солнечный свет, кажется, пробивался и сквозь замкнутые веки. Беспокойная дремота, сковавшая тело, тревожила рассудок смутными образами, поминутно сменяясь на короткий, не менее запутанный сон. Ноги свела очередная болезненная судорога, в животе пустота, казалось, изъедала органы. Едва ли не застонав от боли, она распахнула заслезившиеся глаза, впилась пальцами в плечо — из-за неудобной позы затекла шея, не позволяя поворачивать голову, да и пересохшее горло с опухшими глазами не радовали. Страшно было даже представить как она выглядела сейчас.        Запустив пальцы в спутавшиеся волосы, в которых затерялась резинка, Влада с отчаяньем в глазах потянула пряди вниз, раздирая узелки в попытке хоть немного привести себя в порядок. Давно проснувшаяся хозяйка, не сводя взгляда с девушки, принесла к футону на тарелке завтрак: рис, омлет да бобы. Порция была немалой, что удивляло. Но ни думать, ни удивляться Влада сейчас не могла, щуря припекающие глаза. От чего она ощущает жар, исходящий от кожи лица? Блаженное одиночество, наступившее после того, как женщина ушла обратно, практически сразу нарушилось. Она принесла деревянный гребень, которым, все же, с разрешения Влады, расчесала светлые, тонкие волосы девушки, вобравшие в себя репяхи и листья. Заплела их Влада уже сама, привычно поднимая в высокий хвост, оставив лишь пару выпущенных прядей у лица. Так она всегда выглядела чуть лучше, чем с просто затянутым хвостом. По крайней мере, ей так говорили, а она хотела верить.       Слишком плотный завтрак она не осилила — приступ гастрита вновь дал о себе знать, из-за чего добродушная женщина упаковала недоеденное в небольшую бумажную коробочку. Владу же повели во двор. На улице стояло не самое теплое утро, ослепляющее солнцем, да холодящее прохладным ветерком. Люди суетились, чем-то были заняты, переговаривались. Поджав губы она резко отвернулась, игнорируя боль в не отдохнувшем теле. Сможет ли она также беспечно жить среди них? Но в ответ ей был лишь взгляд замершего у забора ребенка, что, широко раскрыв глаза, что-то закричал другим детям, получая полный осуждения взгляд, судя по всему, его матери. Что это значило?       За домом стояла бочка с водой, из которой Влада и умылась, после надолго застыв рядом, опираясь на края. Действительно. В успокаивающейся глади воды она рассматривала свое отражение, впившись ногтями в деревянный бортик. Что это? Почему же ей не привлекать взгляды прохожих? Проведя дрожащими пальцами по коже, она пыталась оттереть метку, напоминающую языки пламени. Но чудо не происходило. Красная окраска и не собиралась смываться, тревожа все больше и больше. С трудом, ощущая дрожь в руках, она вспомнила кое-что. Такие же следы были на его лице. Но что они означают? Чем являются? От чего они горят?        Лишенная налипшей грязи, кожа стала вновь приятной на ощупь, а в теле появилась истома. Конечно, грязь и пыль на одежде так и остались, портя образ, но это не сравнить с темно-красными пятнами, что любой мог разглядеть за милю. Мысли неуклонно возвращались к этому демону. Он монстр, он связан с ней, он несет в себе угрозу. Как бы то ни было, избавиться от мыслей о соулмейте не давала не только метка, но и хозяйка, глазеющая на отметину. Влада лукаво отмахивалась — «Татуировка. Да, в Европе сейчас так модно». Но, словно червь в гнили, в душе шевелилась тихая буря, подпитываемая невеселыми размышлениями. Значит, если судить из того, что ей рассказали, её шестиглазый соулмейт — демон-людоед? Эта мысль вызвала еще большее отвращения. Но, с другой стороны, тревожило и другое — а не найдет ли он её? А если найдет, то что? Одно дело не знать опасности. Другое — иметь хоть какое-то представление.        Как и ранее обещая, глава деревни ушел договариваться с торговцами, чтобы отвезти девушку «обратно». Торговый путь вился через многие города, что, с одной стороны, было даже хорошо. Сидя в гостиной, она продолжала бесцельно тереть щеку. Как же удачно языки рисунка легли на широкую ленту шрама, скрывая его от чужих глаз. Кусая губы, она истерично блуждала взглядом из одного угла в другой, не заботясь о том, как выйдет в люди с раскрасневшейся щекой. Ближе к разгару дня, вернувшиеся хозяева дома повели её на рынок, где кучер одной из повозок, груженных мешками и сеном, уже ждал своего «пассажира». Недоеденный завтрак был торжественно вручен под, на удивление, искренние пожелания удачно доехать. Не имея при себе ни черта, что она могла бы дать в качестве платы за доброту, Влада замерла, хлопая глазами. А ведь эти люди даже оплатили ей дорогу на ближайшие километры. Рассеянно порывшись по карманам, она нашла в них два серебряных кольца: одно простое, с гравировкой, другое — с бирюзой. Поколебавшись в принятии решения, она протянула женщине первое кольцо: — Мне не чем вас отблагодарить за вашу доброту, — сведя жалобно брови, она улыбнулась, — примите это кольцо в качестве оплаты, — и женщина понимающе кивнула, взяв в руки кольцо. Серебро высоко ценилось в Японии. Жаль, Влада этого не знала.        Почесав через бинты зудящие ладони, Влада с уставшим кряхтением забралась в непокрытую повозку, садясь в тени тюка сена. Яркое солнце в безоблачном небе грело, но холодный ветер пронизывал до костей, заставляя съежиться, едва ли не зарываясь в сено. Его пьяный и душный запах, вместе с острым запахом лошадиного пота и вонью немытых копыт и колес, вызывал жутчайший спазм бронхов и головную боль, сдавливающую виски. Повозка тронулась, неспешно отдаляя Владу от ранее происходящих в этих местах ужасов.        Впереди ехали еще две повозки, экипажи которых мирно переговаривались, чем убаюкивали девушку, бездумно рассматривающую округу. Повозка слабо покачивалась, подпрыгивала на камнях, скрипела плохо смазанными колесами. Пейзаж, скучный и однообразный, въедался в глаза лысым полем, редкими деревьями да холмами. Усмехнувшись, она поджала колени к груди, позволяя себе в очередной раз утонуть в мыслях. Думала ли она, что будет ехать в повозке по полям, считая ворон и слушая песни на японском языке? Думала ли она, что однажды встретит свою судьбу, от которой в ужасе захочет сбежать? Что будет заново собирать себя, свои воспоминания по кусочкам, думая над тем, как ей дальше жить. Жить…        Конечно она о таком и не думала. Это не было идеалом её жизни, не было даже шальной мечтой. Да и восточная культура мало интересовала. Но сейчас ей надо что-то делать. Искать деньги, точнее работу, искать новое жилье, вдали от демона. Это не казалось реальным. Она в Японии прошлого века, без малейших знаний языка, без каких-либо средств, зато с этой чертовой меткой и демоном по ту сторону нити. Так себе картина, не так ли?        Разморенная постепенно припекающим солнцем, Влада вновь задремала, словно сон был единственным, что могло её защитить сейчас… в этом мире… в принципе. Кучер обернулся несколько раз, не в силах разглядеть её за сеном. Ему приходилось надеяться на то, что девушка не потерялась. Подведя глаза к небу, он проследил взглядом за вспуганными фермерами дроздами. Оставалось лишь молиться на то, чтобы дорога была спокойной. Слухами полнилась земля: недавно в округе Иендо объявился демон. Но пока, насколько простирался взгляд, не было ничего угнетающего. По обе стороны от дороги простирались благодатные невспаханные рисовые поля, уходя едва ли не за горизонт, чернея прогревающейся землей. Над ними величественно возвышалось чистое, яркое небо, островками мельчал позади густой лес, а редкие линии еще не проснувшихся деревьев разбавляли пейзаж. Домики фермеров постепенно исчезали из виду, и местность полностью предоставлялась дикой, первозданной природе, дышащей приближающейся весной.        Для случайного путника такой пейзаж будет скучен и беден. Люди, живущие здесь, видят больше. Подскочив на очередной кочке, Влада распахнула глаза, закатывая их от раздражения. Практически тихо, нудно и совсем невозможно спать. Пьяный запах сена нервировал, открытые участки кожи начали чесаться. Была ли это аллергия — она не знала. От досады она пнула небольшой комочек, отделившийся от основного снопа, и он полетел на землю, опадая медленно, то взлетая в ветряном потоке, то устремляясь вниз. Ей совсем нечего делать. И ведь только сейчас она понимает насколько была зависима от многих вещей. Где привычная музыка, льющаяся в наушниках? Где любимые видео с Ютуба? Где родной альбом и карандаши? Сейчас даже учебник по термодинамической химии был бы интереснее пустого сидения. О да, из всех изучаемых наук, термодинамическая химия была тем предметом, который она всей душой не могла терпеть. Что там аналитическая и коллоидная химия? Высшая математика, физика, анатомия…? Она могла учить все что угодно, отвечая на паре по философии, пока писала доклад на русский язык и повторяла экономическую теорию. Теперь её знания были лишь напоминанием о прошлом, доводящим до скрипа зубов, но не несущем ничего сейчас. До развития некоторых предметов еще далеко. Покажи она свои знания — её бы приняли за сумасшедшую.        Вытянув пару стебельков из стога, она начала из заплетать в незамысловатую косичку, пытаясь игнорировать зуд. Надо было чем-то занять себя, иначе шрамов на руке прибавиться. Японский она все равно не поймет каким-то магическим образом, а, едя по полям, она явно не найдет чего-то достаточно увлекательного. — Кости, — едва шевеля губами тихо начала она, — нет, костная система. Да тьфу ты, опорно-двигательная система, — помотала она головой, — хотя, тогда стоит начать с цитологии, — многозначительно замолчала она. Кто бы знал, что она начнет разговаривать сама с собой, повторяя давно изученные темы? Она не думала о таком. Но сейчас это действительно было выходом — имея хоть какую-то мыслительную нагрузку, она не чувствовала себя настолько паршиво.        Она была отличницей. Любимицей учителей. Но, вместе с тем, она была «своим человеком» в классе, помогая на самостоятельных и контрольных, «забалтывая» учителей, когда класс не готов и находящая способы успокоить разгневанных учителей и завучей. Одно время, когда одноклассники повадились списывать у неё домашнее, она устроила небольшой бизнес: ей платили либо деньгами, либо вкусностями, взамен на доступ к ответам и нормальным объяснениям темы. В школьные годы у неё было четыре подруги. К одиннадцатому классу, их осталось две, и виной тому была вечная нехватка времени. За четыре месяца до февраля, у неё осталась лишь одна подруга.       В университете все пошло не так гладко. Она огрызалась. Её невзлюбили. В группе она была тем самым тихим человеком, с которым не дружат, но доверяют. У неё были конфликты с преподавателями, что в отместку занижали оценки. У неё не было друзей. В университете она чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег. Потом, конечно, она приловчилась. Она вновь стала молчать, слушая других и подмечая детали, стала меньше спать, повторяя темы до посинения, чтобы безукоризненно отвечать на парах. А потом забила на все, едва вывозя на четверки, чтобы не слететь со стипендии. Влада с детства мечтала стать врачом. Но что сейчас? Никому не известная и ненужная девушка из другого мира. Совсем не перспективный терапевт, помогающий больным.        Оскалившись собственным мыслям, она выбросила косичку из стебельков. Схватившись за бортик повозки, она встала, немало пошатываясь при каждом качке повозки. Ветер, кажется, совсем затих, но стоило повернуться к кучеру, как его порыв ударил прямо в лицо, едва не выбив воздух из легких. Впереди змеёй вилась вытоптанная сотней прошедших по ней копыт дорога, скрываясь где-то за горизонтом. Пейзаж, столь непривычный ей, как ребенку двадцать-первого века, одновременно и завораживал и нагонял тоску, сжимающую в оковах чуждой ностальгии. Другие же люди живут в этой обстановке, находят что-то, что их интересует. Быть может и у неё появится шанс себя реализовать? Быть может она сможет придумать более или менее реалистичную историю, согласится работать за копейки, подучит язык и… И бросит это, найдя более выгодное для себя место. Звучит легко, но осуществить…        Откуда-то сбоку метнулась ранее незамеченная тень, за ней еще одна, и еще. Постепенно «караван» окружили во всех сторон, равняясь с испугавшимися кучерами. Влада дернулась, практически упала обратно, если бы её не подхватила чужая рука. Их окружили люди с оружием, что не могло не напрягать. Повернув голову, она зацепилась взглядом за символ на их спинах, прежде чем тот, кто её поймал, не сказал что-то даже слишком громогласно у неё над ухом. Его белые волосы щекотали ей ухо, когда он, не отпуская её, наклонился поговорить с кучером. Кем бы ни были эти люди, торговцы были рады их видеть. Значило ли это отсутствие опасности? Она не знала. Ей было душно. Её напрягало то, что её не отпускают. Будучи социальным инвалидом в местных реалиях, она могла бояться чего угодно.

***

       Короткий свист. Лезвие катаны легко рассекает воздух, взрывающийся сотнями хаотичных клинков-полумесяцев. Первый стиль: Тёмная луна: вечерняя святыня — доведен до совершенства еще сотню лет назад. Но для него недостаточно и этого. Человек способен развиваться бесконечно. Человек…        Уже сотни лет он не является человеком. Но стал ли от этого он мастером клинка? «Отнюдь» — считает он, с легкостью рассекая любого напавшего. «Я не стал сильнее его — они стали слабее». Сильные люди порождают хорошие времена. И Ёриичи, словно солнце, своим светом рассеивал тьму. Хорошие времена порождают слабых людей. И нынешние охотники тому лишь подтверждение. Слабые люди порождают плохие времена. И потому, среди нынешних Лун, смерть — дело внутренних распрей и боях на крови. Плохие времена порождают сильных людей. На это он надеется. Пытается надеяться. У него уже множество лет не было достойного противника: что там любимчик Господина — Аказа, что бросает вызов один за другим, но отлетает в первые две минуты, или Доума, что от скуки зовет подраться, но прячется за ледяным панцирем?        Набирая воздух в легкие, он заносит катану вновь, надеясь, что сможет использовать все шестнадцать стилей подряд. Последние несколько лет он горит этой идеей. Все стили за одну атаку должны стать в один ряд с мастерством Ёриичи по силе. Демон сильнее человека. Выносливее. Прочнее.        Он выдыхает названия стилей практически беззвучно, едва шевеля бледными губами. Воздух словно противится его движениям, сгущается, но мощные удары проносятся в пространстве, клинки-полумесяцы усыпают землю, оставляя на ней глубокие шрамы, рассекают деревья как листы бумаги. Эта часть леса похожа на последствия бурелома.        Человек, да… Ни один человек не избежал бы ранения в таком шквале атак. Но стоит мимолетному образу появится перед глазами, как пальцы почти выпускают катану. Нельзя. Нельзя отвлекаться. Он уже давно исполнил все стили, но продолжает наносить удары. Она смотрит на него, но он не видит её глаз. Она прямо перед ним, такая нежная, сплетенная из цветов персика и сакуры, золотится в свете воспоминаний. Он не помнит её имени, не помнит цвета глаз. Он сожалеет, что так мало времени уделил ей. Она давно ему не снится.        В последнее время её образ всколыхнулся в памяти. Сначала неясными призраками, знакомым запахом, звенящим смехом. Затем он начал вспоминать её походку, её нежную стать, красноватый блеск темных волос, так горячо любимое ею бледно-желтое кимоно. Он задыхался каждый раз, когда видел её образ на периферии. Он чувствует вину в том, что не смог сохранить её. Но он безумно счастлив, что любил её, а она любила его. Кокушибо не мог сказать то же самое про своего соулмейта. Соулмейт — это короткий поводок судьбы. Мысли к этой девушке сводились случайно, но подпитывались жжением метки охотника на демонов. Да что же за проклятие лежит на моей жизни?        Несмотря на то, что девушка не появлялась последние… Пару часов в его жизни, он уже устал от её существования. Радовало то, что она не глупа — сбежала при первой реальной возможности. Раздражало лишь жжение, ведь о дискомфорте он забыл еще в самом начале становления демоном. Опустив клинок, он бредет прочь от места своих тренировок. На другой стороне, за давно забытой людьми деревней, расположилось озеро, природа вокруг которого еще пыталась бороться с его влиянием. Там пели птицы, пробегал осторожный зверек. Даже рыбы время от времени проплывали у поверхности. Он любим это место, подходящее для медитации.        По пути он лениво оглядывает деревню, все еще ощущая чужой запах, что вьется между домов, концентрируясь у старого центра деревни и… его дома? Ступив внутрь он чует в запахе осторожность. Чтобы она тут не делала, она понимала, что входит на чужую территорию, где ей не место. Тяжело вздохнув, он игнорирует это, оставляя на кровати хаори. Уж оно ему точно не понадобится при медитации.        Он продолжает свой путь по давно изученным тропинкам, выходя на скудный песчаный берег. Прохладная вода разносит в воздухе отголоски тины и чего-то подгнивающего. Птицы умолкают, стоит ему коснуться водной глади, но он не спешит окунуться. Он садится на вогкий песок, скрещивая ноги. Ладони сразу умащиваются на коленях. Он вдыхает медленно, мысленно считая, задерживает дыхание и выдыхает лишь тогда, когда голова и легкие начинают болеть. Главное — избавиться от навязчивых мыслей о прошлом и настоящем. Тогда он сможет принять решение с «чистой головой».        Он прислушивается к окружению, различая даже полет птицы, что на другом берегу заинтересовалась его фигурой. Едва заметный плеск воды — это рыба ушла обратно. Назойливое жужжание насекомого. В единении с природой он мог провести долгие часы, не отвлекаясь ни на что.        Она снова промелькнула в сознании. Возникла сбоку, с детским восторгом, сложив руки за спиной, сцепив тонкие пальчики, она беззвучно смеется. — Здесь так красиво, правда же? , — звонкий, мелодичный голос, каким она раньше пела ему вечерами, расчесывая его длинные волосы и обрабатывая раны. Он не хочет отвечать призракам прошлого. — Здесь и в правду красиво, — словно нехотя соглашается он, распахивая глаза, но не видя её. — Жаль, что я никогда не была здесь, — вздыхает она без печали, — Я бы хотела с тобой станцевать под луной на том островке, — указывает она тонким пальчиком, и он молча кивает, глядя на островок, посреди которого возвышается клен. — Станцуешь со мной когда пойдет первый снег, — заглядывает она ему в глаза. — Долго ждать придётся, — как-то неопределенно бросает он, ощущая нарастающее жжение. — Я подожду, — улыбается она, — Больно?        И он не понимает о чем она говорит. Она берет его лицо в свои призрачные ладони, ведет по щекам, любуясь без капли отвращения. Она целует его глаза, смотрит так незаслуженно по-доброму, что поцелуи кажутся проклятием. — За что ты так со мной? , — шепчет он в её губы.        Но призрак в его сознании молчит, поджимая губы. — Она… — внезапно отворачивается девушка, — Твой соулмейт сейчас сильно рискует, — избегает зрительного контакта. — И что с того? , — он не понимает этой резкой смены. — Она твоя судьба, ты должен проявить к ней хоть каплю заботы… — Пусть она и моя судьба, но мы друг другу чужие, — не успевает закончить он. — Пусть и чужая, но хотя бы ради меня, защити её сейчас от гибели, — она смотрит на него протяжно, с чем-то нечитаемым во взгляде, но её глаза ускользают от него. Он сжимает ладони на коленях, борясь с отчаянным желанием схватить девушку и прижать к себе в объятиях. Он скучает по ней. Он хотел бы уже забыть и не вспоминать, чтобы не тревожить понапрасну себя. — Только ради тебя и из того, что мы звенья одной цепи, — соглашается он, но вокруг нет никого. Только птица, встревоженная его пробуждением вспорхнула с его плеча. Он встает, разминая затекшие мышцы. Отдохнул, расслабился, избавился от мыслей о прошлом. Ага. Как же. Он опустил взгляд на катану, все еще лежащую на земле. Белая бабочка, едва шевеля крылышками, сидела на цубе. Она была полупрозрачной, словно призрачной и едва-едва светилась, раздражая глаза на катане. Протянув к ней ладонь, он терпеливо дождался, пока насекомое нерешительно переберется на палец и, после, поднял на уровень глаз. Действительно, полупрозрачные крылышки излучали белое свечение. Необычное явление. Он повернул ладонь, позволяя бабочке послушно перебраться на тыльную сторону ладони.        Что же. Кажется, пора «спасать» свою судьбу от гибели, во чтобы она там не вляпалась. Начиналась ночь, что лишь было кстати. Подняв указательный палец вверх, он дождался пока бабочка переместиться и туда, резко сжимая ладонь. Стеклянный хруст едва слышно разнесся по округе. Сквозь пальцы засочилась темная кровь.