Не играй в мои игрушки

      Родители бывают разными. Куникида давно уяснил эту истину, и даже не из-за рода деятельности сколько на своём опыте. Дело не в том, что кто-то любит своего ребёнка, а кто-то себя, скорее в столь разных подходах к воспитанию. В противоречивости.       Тогда Доппо только вышел с больничного и ещё не был знаком с новенькими. Просто был осведомлён, что в группу пришёл мальчик, чей японский оставляет желать лучшего. А вернее, его нет совсем. Накахара Чуя знал какую-никакую базу, состоящую из «здравствуйте», «спасибо» и «уйди», которое он без конца направлял в сторону к Дазаю с большим количеством других непонятных воспитателям слов. Честно, никогда ещё Куникида не пытался так отчаянно оттащить Осаму от другого ребёнка. А вернее сам мальчик так ни к кому не приростал. Куникида полагал, что проблемы будут с ребёнком билингвом, что почти не говорит на японском, но оказалось, что возиться придётся с бывалым.       — Уйди.       Повторял Чуя в адрес Дазая, чьих слов, наверное, и не понимал. Только стрелял взглядом, дул щёки и краснел от негодования и такого нахального вторжения в своё личное пространство. А Осаму хоть бы хны, он сам не так давно в садике, может месяца три, но прекрасно освоился с первого дня и, кажется, был настроен помочь рыжему.       Ну по крайней мере Доппо нравилось так думать.       — Чуя-тян, — звал Дазай, с каким-то упоением и весельем, — Чуя-тян знает только пять слов! Тебе нужно скорее учить больше, иначе мне придётся таскаться с тобой постоянно. Вот позовут за стол, кушать карри, а ты не поймёшь!       Но Чуя понимал. Понимал как понимает ребёнок с присущим интересом и хорошей интуицией. Однако, это не мешало шатену хватать того за руку и объяснять.       — Сейчас мы пойдём на улицу, а там солнышко. На солнышко смотреть нельзя, иначе глазкам будет больно!       Дазай настолько рьяно делился своими знаниями, не заботясь о том, понимает ли слушатель его слова, что воспитатель впадал в ступор. Но признаться, в этом были и свои плюсы.       — Накахара-кун похож на ведьму из сказки!       Накахара наклонил голову. То что его позвали он понял, а вот дальше Куникида не рискнёт предположить.       Такая неординарная личность, разумеется, привлечёт внимание, к сожалению, не всегда положительное.       — Чуя-тян похож на принцессу! — вторил Осаму ребёнку, — На ведьминскую принцессу, что проклянёт тебя!       Ребёнок шугается Чую до конца дня, потому что не понимает, что рыжий тянет на смеси языков. Сам Накахара так и не догоняет причину испуга. Хотя ему и не до этого, Дазай, пакость, заявляет:       — Чуя-тян, мы же спали с тобой вместе у тебя в гостях! Пусти!       Чуя мотает головой. Дазай дуется. А потом кто-то, очевидно родители, объясняют рыжему что значит «-тян» и Накахара начинает тянуть шатена за кудрявые волосы, желая, но не имея возможности дать отпор как-то по-другому.       Куникида просит рыжего отпустить Осаму, которому ни горячо ни холодно от такого проявления агрессии в свою сторону. Он продолжает гнуть своё и активно трепаться о разной ерунде.       Но Доппо не об этом. О ерунде Дазай может трепаться бесконечно. Родители. За примером разного воспитания далеко ходить не стоит.       Артюр Рембо. Иностранец. С гордым, непоколебимым стержнем и, как тогда показалось Куникиде, с суровым нравом. Холодным. С таким-то родителем, что одним своим видом словно замораживает всё вокруг, жизнь сахаром не кажется. Строгий, наверняка безумно строгий, если не жестокий.       — Кошечка говорит «мяу-мяу»?       А потом подошёл Чуя. Подошёл и задал вопрос на какой-то смеси языков, пробуя японские звуки. Он во все глаза уставился на родителя, ожидая ответа.       Чуя подошёл и всё. Пару раз моргнул, с каким-то трепетом смотря на отца. А челюсть Доппо чуть на полу не оказалась. Мужчина улыбнулся, присел перед ребёнком и с полной серьёзностью подтвердил:       — Да, кошечка говорит «мяу-мяу».       Чуя расплылся в улыбке и повторил:       — Мяу-мяу.       Кажется, это открытие настолько порадовало ребёнка, что стёрло границы между ним и Дазаем, заставляя перейти на кошачий.       Затем подошёл Поль Верлен с прижатым к уху телефоном. Он с кем-то весьма сурово разговаривал на иностранном, чуть ли не рыча в трубку телефона, а потом посмотрел на рыжего, что обнял его за ноги, и тут же отключился на полу слове, игнорируя крики в ответ.       — Чуя, — позвал Рембо, всё ещё сидя на детской скамеечке, — скажи папе то, что ты сказал мне.       И Чуя, отлепившись от ноги родителя, с гордым видом выдал:       — Кошечка говорит «мяу-мяу»!       И всё по новой. Куникида даже отвернулся.       Поль вцепился в сына, покрывая его щёки короткими поцелуями, воркуя то околесицу на смеси слов, то хваля ребёнка на японском и соглашаясь с тем, что кошечка говорит «мяу-мяу».       Несмотря на то, что рыжий, судя по всему, был безумно обожаем своими родителями и мог получить всё, что пожелает, одним мимолетным взглядом, он был хорошо воспитан. Благодарил и искренне радовался, когда ему доставалось две печёнки вместо одной, бережно складывал свои вещи на полочке и не позволял тащить на свой матрац что-то маркое. Хулиганил, пожалуй, слишком часто, но это от непонимания, детских нападок и малого опыта социализации, ради которой они здесь и собрались.       В противовес ему был Дазай. Дазай, которого, кажется, любили ничуть не меньше, а баловали даже больше. Только вот он не знал слова «нет». Особенно, если это касалось того, что ему нравилось.       Когда за мальчиком приходил отец, то Осаму расправлял плечи и уверенно шёл хвостиком, стараясь сделать и сказать что-то на опережение. Мори наверняка был авторитетом в его глазах, только авторитетом, который нужно превзойти. Обыграть. Оттого зачастую в присутствии родителя шатен начинал вести себя странно, чем настораживал Чую, который в любой ситуации оставался живым собой и явно не понимал смены поведения.       — Этот вопрос не может решиться сиюминутно.       Гордо чеканит Дазай и вздёргивает голову, явно прибывая в восторге от произнесённого. Огай умудрённо кивает, смотрит на Коё, давая ей возможность стать добрым полицейским:       — Чуя-кун пойдёт ставить сегодня прививку, — выдыхает она в рукав, — как жаль, Верлен так переживает, что Чуе-куну будет страшно и некому будет его успокоить. Печально, что ты не можешь дать ответ сиюминутно, ведь они уже уехали.       Но у всех есть свои лазейки. На следующий день Доппо рассказали, что Накахара пускай и вцепился в руку, но перенёс всё спокойно. А вот Осаму…       — Больно, — хныкал он весь день, вынуждая рыжего сидеть рядышком и гладить по головке, успокаивая, — Больно. Не люблю, когда больно.       У каждого ребёнка есть своя разменная монета и свои ценности, которые другому могут быть непонятны. Но за которые можно дёргать.       Но есть и те, у кого такие лазейки найти тяжело, пусть они и лежат на поверхности. Например, Накаджима. Этот ребёнок, в силу возраста, явно не понимает и половины происходящего, только спокойно сидит и в ожидании таращится на всё, что двигается. Прижимает к себе игрушку и во все глаза смотрит на других детей и с каким-то прищуром на воспитателя. Кажется, у мальчика была не самая приятная история с опекой, но сейчас он живет с весьма неплохой тетушкой, что тискает его за щёку и тянет что-то про его схожесть с булочкой.       У Ацуши нет своих разменных монет. Он послушен до прямоты и если постелить на пол плед, то скорее всего он сядет и будет сидеть. Если дать ему карандаши, то до конца дня точно не сдвинется. А если ещё и две порции молока, то его счастливой улыбкой можно убить.       К нему подсаживается Рюноскэ, отбирает один карандаш, затем второй, третий, четвертый, вытягивает один за другим, пока в его детских кулачках не оказываются все цвета радуги. Он непонятно отчего возмущенно смотрит на Накаджиму, а тот на него, хлопая глазами.       Акутагава снова назовёт его глупым, но стоит Ацуши опустить голову от досады, тот тянет один карандаш с выражением великой чести. Накаджима радостный, делится листочком и даже молоком, смотря на рядом сидящего чистым взглядом.       Рюноскэ фыркает, говорит, что тигра не так нужно рисовать и они уже рисуют вместе, как-то разбираясь в своих художествах.       Родители темноволосого мальчика в разводе, взрослые, не в плохих и не в хороших отношениях, существуют в одной стране и искренне верят, что этого достаточно. И может быть так и было, но у Рюноскэ есть сестра-близняшка, которая живет с отцом в Канадзаве и по которой тот невероятно тоскует. Может поэтому мальчик так относится к объекту своего детского воздыхания, хмурясь, боясь дать что-то понять. И дёргается, стоит воспитателю подойти близко, словно опасаясь, что белобрысого отберут, а тот и поведётся, как послушная овечка.       — Он дурак! — заявляет Накахара и Доппо видит в руках другой парочки книжку с картинками. Чуя настолько уверен в своём заключении, что показывает на персонажа истории с вселенским упоением, — Но хороший!       Логику повествования Куникида отследить не может, но замечает метаморфозу с пакостничавшего Дазая — до Дазая, что хитро просит Чую прочитать написанное.       Рыжий ведётся и подписывает себе приговор.       Доппо выдыхает. Может не так всё и страшно.       — Накахара, выпусти Дазая из шкафа!       Всё не так страшно…       — Дазай, немедленно слезь с него!       Всё не так страшно!       — Накахара, прекрати закапывать Дазая в снег! Быстро разрывай!       Куникида верит, что всё не так страшно!       — Дазай, не кусай!       Всё… Всё не так.       Куникида впивается пальцами в волосы и тихо, чтобы не слышно, воет. Нелюди, а не цветы жизни! Выдыхает и тут же устало смотрит на рыжего, что подошёл к нему и некоторое время молча смотрел. Во рту у Чуи покки, которая медленно покачиваясь исчезает с тихим хрумом.       Накахара снимает рюкзачок, ставит его на пол и садится на корточки рядом. Скоро группа пойдёт на улицу, видать собрал любимые игрушки. Дёргает молнию и выуживает подсигарник.       Куникида хочет застонать. Громко. Очень громко.       Чуя смотрит на воспитателя, а затем на Дазая, что быстро оказывается рядом, доедая своё покки. Видя, что Накахара ещё ест, быстро отламывает кусочек и поглощает. Рыжий аж выронил свою оставшуюся половинку от дерзости.       Но ничего не сказал, глянул на Доппо, что собирался с мыслями. Взял большой металлический подсигарник с изысканным декором в виде драконов и открыл. Покки стояли ровными рядами, шоколадная соломка к шоколадной соломке, клубничная и яблочная гордым рядом выглядывали из держателя. Чуя вытащил одну и протянул Куникиде, пока Осаму вытаскивал соломку за соломкой и быстро-быстро пихал в рот.       Блондин взял шоколадную покки, кивнул головой и получил в ответ такой же кивок. Чуя быстро убрал всё на место, не забыв сунуть пару себе в рот и хлопнуть портсигаром, с намерением прищемить пальцы Осаму. Накахара осторожно и бережно возвращает предмет в сумку, а Доппо решает разобраться с этим позже.       — Какая прелесть, — нахваливает Озаки, когда Чуя хвастается и угощает её вечером, — это тебе папа дал?       Накахара гордо кивает головой.       Кое смеётся, а потом шепчет Рембо.       — Я помню, как он притворялся спящим чтобы вытащить его у тебя. А потом тащил подсигарник в рот.       Озаки снова улыбается детям, что собираются домой. Обновка рыжего, как бы он её не прятал, навела сегодня шуму, а значит придётся разбираться с другими родителями, чьи дети начнут делиться дома о новой игрушке товарища. Хорошо хоть никому в руки не давал, только Дазаю, когда тот начал выделываться и разыгрывать драму.       Ничего, Куникида найдёт на них управу.       И нашёл.

***

      Сегодня, по мнению Доппо, был один из лучших дней в его карьере воспитателя, если не во всей жизни. И нет, не потому что их детский утренник прошёл на ура и теперь родители каждый раз блистают улыбками.       Это день, о котором он будет рассказывать при следующем устройстве на работу своему новому начальству, своим внукам, передавая хитрые знания будущим воспитателям его династии.       Дазая и Накахару удалось занять на пять часов. Пять часов они неустанно находились на одном квадратном метре, не дрались, а просто…       Впрочем, Куникида поделится столь бесчеловечным приёмом.       Сегодня, сразу после сон-часа, Харуно предложила сыграть в игру. Вернее, посмотрела её в их годовом плане, но да ладно. Суть до того проста, что Доппо не сдержал смеха.       На ленту подвязывается юки-но-ядо, а затем крепится к высокой балке, что они соорудили. И всё. Суть игры съесть эту большую хлопушку, не используя рук. Ленты раскачиваются, сладость от детей бегает, не давая ухватиться.       И боже, если бы Куникида знал, то каждый день использовал бы это на звёздной парочке! Другие дети либо достигли цели, либо устали и забили.       Ацуши покрутился-покрутился на месте, так и не поднимая головы и не пытаясь съесть юки-но-ядо, да и сел на пол. Смысла игры он явно не понял, но время хорошо провёл. За это Кирако дала ему хрумушку лично в руки, оставляя то болтаться на ленте. Рюноскэ привстал на носочки, по какой-то причине его лента не качалась, а стояла статично, словно по велению.       Чуя и Осаму же весь день безрезультатно крутились. Откроют рты, как новорождённые птенчики, с ножки на ножки по кругу прыгают, вокруг себя кружат. Устанут, постоят, Чуя ножкой топнет от бессилия, и всё по новой. Но честно руки за спину спрятали.       Куникида ощутил острое желание пожать самому себе руку. А ещё Кирако. Всё же это она нашла стратегию. Все дети разошлись, а эти всё ещё вальсируют и обхаживают.       Но Чуя и Дазай не были бы так страшны, если бы после безрезультатных часов не выкрутись. Доппо нужно было их остановить.       Дазай стрельнул на сладость, что не съел Ацуши. Лента Накаджимы была ниже, подстраиваясь под рост ребёнка.       Куникида отвернулся на минуту, а когда повернулся, то эти двое преспокойно пожирали юки-но-ядо Ацуши. Встали по обе стороны и едят спокойно. Воспитатель подумал ладно уж пусть хоть так, а то и правда издевательство для ребёнка показать сладость и не дать.       Но эти черти вошли во вкус, смекнули и вскоре таким образом поедали и свои и чужие хлопушки. Один встанет, не давая ленте раскачиваться, на носочки привстанет, а второй уплетает, едва не кусая товарища за щёку.       Доппо смотрел на это дольше, чем было положено. Пока втыкал, все сладости были подъедены.       А Чуя и Осаму преспокойно глядели на ленточки, будто ждали, что на них вновь что-то вырастет.