Глава 2. Рынок, неприятности, разлитый суп.
10 ноября 2022 г., 12:17
Находясь дома, Габриэль часто думал: «хочу домой».
Он хотел домой в одиночестве и в кругу близких, во время работы и при отдыхе. Хотел домой, когда чистил зубы, когда завтракал, когда бесцельно бродил по коридорам меж безликой прислуги. Сердце тосковало по дому, который не могло нарисовать даже воображение. А может, не по дому, а по детству. Времени, когда не тревожило ни изгнанничество, ни болезнь отца, ни скука.
В последние месяцы Габриэль и вовсе стал чувствовать себя гостем, а родные стены сделались безразличными. Он отказался от новых штор, которые хотела купить Тина в его комнату, отказался от нового шкафа на замену старому и облезлому. К чему эти траты, не понимал он, когда в скором времени предстояло уйти.
Конечно, изгнанничество не подразумевало полную изоляцию от родного мира. Габриэль мог гостить дома разрешенный законом срок. В самых сокровенных мечтах Габриэль представлял, что отец уедет из Тэо на Материк вместе с ним, и они навсегда останутся там и будут жить долго и счастливо.
Воздушные замки рушились и давили обломками.
Сидя на полу в своей комнате, Габриэль перебирал вещи, которые собирался взять с собой. Ещё полгода назад он собрал чемодан и теперь каждый день разглядывал его содержимое — это приносило ему мрачное удовлетворение. Любимая книга, перо и чернильница, пепельница, подаренная отцом, — до болезни он курил трубку. Каждую вещь Габриэль брал в руки, представляя, как будет пользоваться ей в другом доме, закрывал глаза, вздыхал и клал обратно.
В комнату без стука вошла Тина с подносом. Габриэлю нравилась её картошка и пироги с вишнёвой начинкой. Её кулинарный дар нашёл своё применение в доме Раймона. Даром ли она околдовала известного алхимика, смехом, ли, что громче сигнализации, сказать никто, кроме их двоих, не мог. Среди прислуги ходили всякие слухи. Габриэль разрешил ей любить отца и попускал заботу о себе, делая вид, что нуждается в её заботе.
— Ах, на полу сидишь! Брысь, раздавлю, — весело прокричала она.
Габриэль бесшумно переместился на кровать. Длинные волосы небрежно перетекали с плеч на локти, безразличный взгляд устремился на поднос с завтраком, который Тина поставила на тумбочку. Оладьи, политые ягодным сиропом.
Есть не хотелось.
У Тины были волосы медного цвета. Крутые кольца выбивались из-под светлого платка, а её молодое лицо словно состояло из румяных яблочек. Пышная, точно сахарная булочка. Весёлая и хозяйственная. Когда она смеялась, слышал весь дом. Когда она закрывалась с Раймоном в комнате, Габриэль затыкал уши.
— Чай? Кофе?
Она ждала ответа около минуты, румянец постепенно сходил. Её лицо белело, когда она волновалась или была чем-то встревожена. На тумбе возле кровати лежала заколка, и Тина взяла её, бессмысленно покрутила в руках, затем села позади Габриэля, собрала его волосы в хвост и заколола.
— Кофе, — сказал он тихо.
Она начертила в воздухе пальцами руническую формулу.
— Нет, подожди, — встрепенулся он. — Чай.
— С ромашкой?
— С ромашкой.
Руны осветили комнату. На подносе возле тарелки с оладьями возникла чайная чашка, в неё сверху из воздуха полился дымящийся чай, и комнату тут же наполнил травяной аромат. Когда Габриэль был младше, его удивлял этот фокус. Он думал: зачем Тине готовить, если она может наколдовать обед? И только потом понял, что ни один волшебник, даже самый могущественный, не может сотворить из ничего чашку чая. Тина просто телепортировала из кухни заранее приготовленный напиток. Чудеса телепортации удавались ей только с тем, что касалось блюд и их подачи на стол.
— Тебе скоро шестнадцать, — начала она, и лицо её стало озабоченным. Габриэль не видел его выражение, не видел, что она побелела сильнее. Он смотрел, как она крутит кольцо на пальце.
Все в доме знали, что свадьбы не будет. Тина была слишком хороша для того, чтобы остаться печальной вдовой.
Габриэль знал, что она скажет, и поэтому мысленно молил её замолчать. Ему не нравились разговоры о Материке. Всё, что он знал об этом пристанище для изгнанников, он мог перечислить по пальцам одной руки.
Первое. У материчан (материковян?) четыре времени года: Возрождение, Цветение, Урожайница и Белосонница. Только на Материке они зовутся иначе.
Второе. На Материке люди используют электричество вместо волшебства, что не экологично.
Третье. Люди не имеют даров, и только некоторые знают об Истинном Волшебстве. Знающих обычно жгут на кострах. По крайней мере, так делали в древности.
Четвёртое. Некоторые коренные жители Материка не знают о существовании Тэо и верят, что Материк — единственный мир в Окинаве.
Пятое. Мужчины не носят платья.
Пока Габриэль думал и загибал пальцы, Тина шарила по карманам.
— Куда же я её задевала?..
Габриэль смотрел на сжатый кулак. Белый, суставчатый, тощий. Таким ударить кого-то — себе дороже. Отец говорил, нужно уметь постоять за себя и словами, и кулаками.
— Наконец-то! — воскликнула Тина. — Вот же он!
Она протянула Габриэлю свёрток, завязанный праздничной лентой.
— Открой сейчас. Тебе понравится.
Габриэль развернул его. Внутри лежала открытка с поздравлениями ко дню рождения, и с ней полоска бумаги с нарезанными отрывными квадратиками. На каждом квадратике был рисунок какого-то блюда.
— Здесь по пятьдесят порций твоих любимых блюд. Когда соскучишься, там, на Материке… оторви бумажку, и она превратится в то, что на ней нарисовано.
Габриэль улыбнулся улыбкой, которая не отразилась в глазах, и поблагодарил Тину. Потрогал отрывающийся листочек и случайно надорвал.
— Нет, сейчас не рви, — сказала Тина. — Только там.
Габриэль спрятал подарок в верхний отдел чемодана.
— Тебе тяжело, — сказала Тина, когда он снова сел на кровать. — Но это изгнание… не принимай его как отказ семьи от тебя. Представь, если кто-то его нарушит? Начнётся хаос... А с тобой мы будем видеться. Ты будешь приезжать к нам, а мы к тебе.
Когда она попыталась взять его за руку, он спрятал руки за спину. Когда попыталась обнять, он поморщился и невнятно простонал. Она посерьёзнела и вздохнула.
— Отец просил передать, что сегодня вы идёте на рынок. Ему хочется вытащить тебя из дома. Тебе нужно собраться. И не прячь, пожалуйста, волосы. Его это очень расстраивает.
— Я уже сказал, что буду чай? — Габриэль словно опомнился от своих мыслей.
Тина нахмурилась и потрогала ему лоб. Не найдя повода для беспокойства, кивнула.
— На подносе.
Габриэль посмотрел на поднос, а когда обернулся, Тины уже не было в комнате.
Завтрак остался нетронутым.
Габриэль устроился с книгой на подоконнике возле горшка с геранью.
«Профессиональное пособие активации тройных рунических формул. Предназначено только для волшебников высшей категории дара левитации»
Не имея своего дара, Габриэль изучал чужие. Он давно ушёл за пределы академической программы. Учение ему давалось легко, и если бы не отсутствие дара… Стоило попустить эти мысли, Габриэль начинал тереть ухо и читать шёпотом вслух. Цветок герани внимательно слушал. «Направьте руки на нужный предмет. Мизинцем левой руки опишите дугу, одновременно с этим скрестите мизинец и большой палец, а кисть руки разверните на себя. Пальцами правой руки сделайте собирательное движение и бросок обеими руками, проговорив формулу: «…» Если формула будет воспроизведена верно, предмет, на который вы направляете дар, должен подняться в воздух» Габриэль перевернул страницу, привычно оттопырив мизинец. Лёгкие, тонкие его пальцы шевелились так быстро, что при движении сливались в пятно — такая шутка судьбы: руки его были созданы для начертания рунических формул. И если бы не отсутствие дара… Габриэль потёр ухо. У тех, кто обладал даром, в момент начертания рун кончики пальцев испускали лучи, свет которых застывал в воздухе. Чем красивее, быстрее и правильнее была нарисована формула, тем больше силы в себе содержала. Многим приходилось перерисовывать руны по несколько раз, чтобы линии выглядели ровно и не обрывались. Даже Раймон Манриоль, один из известнейших архиволшебников, мог искорёжить их начертание. Габриэль долго не понимал, в чем разница между волшебником и архиволшебником, пока отец не объяснил ему, что архиволшебник — это всего лишь указание на учёную степень. Габриэль представлял, как ловко и красиво он мог бы создавать руны. Он даже придумал себе тренировочные перчатки, на кончики пальцев которых были пришиты лампочки. Габриэль надевал их, становился напротив стены и начинал вырисовывать формулы светом. Получалось так быстро и ловко, что на доли секунды рисунок отпечатывался на стене. Свет имел свойство исчезать быстрее сияния настоящего волшебства, но это не стало помехой. Это мотивировало работать быстрее, чтобы глаз успевал уловить нужный рисунок. Быстроте и ловкости рук Габриэля позавидовал бы каждый волшебник. Перчатки очень мешали. Габриэль старался не думать о том, как бы красиво получались руны, если бы он мог их рисовать и активировать собственной силой. И если бы не отсутствие дара… Не-волшебник активнее замахал руками, пальцы в перчатках сливались в смазанное пятно, лучи на стене рисовали магические знаки. В свои пятнадцать он умел рисовать те же формулы, что и отец, знал наизусть историю Тэо, знал, какие травы смешать, чтобы получить снадобье от головной боли или отравления, умел различать эти травы и собирал их во время прогулок. Он промывал их, связывал в пучки и развешивал на стене в своей комнате. Из них он делал лекарственные отвары, которые облегчали отцу болезнь. Габриэля обучали отец и прислуга. Он свободно разговаривал на одном из языков Материка — том, который ему должен был пригодиться после изгнания. Страдало произношение, не удавалось скрыть акцента говора Тэо. Язык Тэо тёк, как медовый ручей, отливал золотом и имел терпкую сладость. В нём не было неудобных для произношения звуков и обрывистых интонаций. Каждое словосочетание произносилось мелодично, и, если не знающий языка Тэо человек услышал бы диалог со стороны, он бы решил, что двое не разговаривают, а сочиняют стихи. Одиночество вынудило Габриэля знать больше, чем знал любой его сверстник. В книгах он находил бегство от реальности, а они дразнили его историями о сильных волшебниках. Ещё этот противный Хорькинс всё время нудел Раймону: — А если твой Габриэль решит стать тварью, на которых охотимся мы? Ритуал, который проходят будущие маги для обретения сил… они приносят в жертву самых близких. Убьёт тебя, убьёт Тину. Габриэль обычно игнорировал высказывания Хорькинса, но в последний раз (это было в прошлую Урожайницу), не выдержал и бросился на него. Габриэль в жизни никогда не дрался, а тут сшиб Хорькинса с ног, уселся сверху, придавив своим хлипким телом, и принялся душить — отец еле оттащил его. — Вот, видишь, какой он! — Хорькинс кряхтел и охал, хватался за горло и испускал жуткие хрипы, словно щуплый мальчик едва его не убил. — Его нужно запереть, посадить на цепь, чтобы он не бежал в Башню! После этого Хорькинс прикинулся очень больным и несчастным, выпросил у Раймона долгий оплачиваемый отпуск и улетел в тёплые края, откуда он родом. Раймон не наказал Габриэля за драку. Габриэль не чувствовал себя виноватым и даже не пытался сделать вид. Искусственные лучи выписывали на стене магические знаки. Активная физическая работа быстро оставила Габриэля без сил. Он снова уселся на подоконник. Под окном, весело болтая, прошлась группа мальчишек в школьных мантиях. Габриэль знал их всех по именам. До десяти лет он играл с ними во дворе. Детство — прекрасное время, когда не интересен статус и наличие дара. «Расточители и бездельники, — думал Габриэль, глядя на них из окна. — Они прожигают свои дары на улицах, играя в догонялки и мяч. Вряд ли хоть один из них может нарисовать руническую формулу, что легко и изящно рисую я руками, скованными неудобными перчатками». В вечер, ставший последним вечером их дружбы, Габриэль встретился с ними на условленном месте под раскидистым старым деревом, корни которого высоко поднимались из-под земли и были столь толстыми, что на них можно было сидеть. Крона дерева пылала золотом во все времена года и была столь плотна, что не пропускала ни дождь, ни свет солнца. Габриэль молчал, пока друзья обсуждали уроки и размахивали руками, соревнуясь, у кого быстрее выйдет формула. Дошла очередь до Габриэля, и он продемонстрировал им ловкость рук. С кончиков его пальцев не сорвалось ни искры, магический свет не застыл в воздухе узором. Габриэль думал, что друзья оценят его ловкость, но мальчики стали смеяться и говорить, что скоро Габриэля отправят на Материк, и он будет ходить в глупые материковские школы и учить азбуку, потому что на большее он не способен. Габриэль отобрал у приятеля книгу и кинул в него. Она угодила ему в висок и разбила в кровь. Все испугались. Габриэль молча смотрел. Лицо приятеля исказила гримаса боли, а потом он громко заплакал. Мальчишки убежали. С тех пор они обходили Габриэля стороной. И даже спустя много лет, увидев Габриэля издали, они ускоряли шаг и, отходя на достаточное расстояние, начинали шептаться. Габриэль знал, что они его не тронут. Знал, потому что они знали его отца. Из мыслей не-волшебника вызволил отец. Он интересовался, почему Габриэль до сих пор не одет, ведь они собираются идти на рынок. — Забыл. Прости. Ответ: «я и не собирался» отца бы расстроил.***
«Купец и министр, торговец и шут, стригись до плеч — не должно мирянину посягать на почтительный статус. Фамильярщик и рукодельник, талисманщик и пахарь, травник и прорицатель! Спасающий жизни волшебник! Всякий, кто помогает людям! Позволь волосам твоим или лентам, что заменяют волосы, опустится ниже ключиц. Лекарь, учёный и жрец — с благородной гордостью носите ниспадающие до поясницы локоны! Дочери и сыновья, чьи родители лечат, познают и просветляют, чтите родителей своих длинными локонами, да прибудет свами Богини Свет!» — говорилось в священном писании. Ещё в писании говорилось, что любого, у кого длина волос будет ниже, чем у Богини, разрешается закидать камнями. В настоящее время камнями, конечно, никто не кидался, но, если волосы незнакомца превышали определённую длину, на него глядели с осуждением. Ниже лопаток, но не ниже талии. Волосы Габриэля были вровень с последним ребром. Хрупкая грань между уважением и позором зависела от ловкости парикмахерских ножниц. На рынке было много народа. Габриэль не спрятал волос, как это делал обычно, и прохожие перед ним расступались. Прохожие ему кланялись: было принято кланяться тем, чья причёска длиннее твоей. Но вслед они же, кто склонял головы, жалостливо морщили рожи. Габриэль спрятал не мерцающие волшебством руки в карманах. Раньше слёзы сами приливали к глазам, но в последние месяцы чужая жалось побуждала бессильную злобу. Габриэль смотрел на флаг на верхушке торговой палатки. Его яростно трепал ветер, будто пытался сорвать, нет, разодрать в клочья. Флаг трепетал, как крылья раненой птицы. Глядя на него, Габриэль чувствовал понимание. Толпа душила. Нервировала. Толкала в плечи. Рябила пёстрыми платьями, головными уборами и цветастыми статусными ленточками. Шут в красной тунике и в широких полосатых штанах жонглировал сырыми яйцами. В фонтане купались голубые птички. Красивая девушка играла на большой арфе и пела, её слушали, а, когда она закончила, обсыпали цветочными лепестками. Нити флажков тянулись над столиками с безделушками и цеплялись к балконам, выходящим на рыночную площадь. На балконах стояли и разговаривали, пили кофе и читали книги. Из открытых окон тянулись запахи чужих обедов. Рынок пах рыбой и восточными духами, сырым мясом и шоколадом. Габриэль держал отца за рукав крепко, как в детстве, боясь потерять его и оказаться затоптанным и погребённым под сырыми яйцами и лепестками. — Жди, — приказал отец, пробираясь к киоску с пахлавой. Габриэль тут же потерял его из виду и почувствовал ужас. Заметался, наткнулся на полную женщину — та что-то грозно ему сказала. Наступил на ногу толстому купцу, зацепился волосами за стенд с украшениями и едва не опрокинул его на себя. В волосах Габриэля путались лепестки, которыми обсыпали певицу, он поскользнулся на сыром яйце, в сумку с продуктами попал флажок от гирлянды. Косица отца мелькнула у киоска со сладостями. Их разделяла толпа, до отца было не добраться. — Да что ж такое, не путайся под ногами! Сгорбленная старуха пригрозила ему тростью, затем глянула, какой длины у Габриэля волосы, и сухо плюнула, пробурчав что-то о непочтении к уважаемым родителям. Заметив, что у прилавка рыбы относительно безлюдно, Габриэль устремился туда. Торговец встретил его со скорченным от жалости лицом. — Бедолага. Тяжело, да?.. Если бы глаза Габриэля могли посылать уничтожающие молнии, торговца бы пробило насквозь. И его пышные усы, и высокая шапка, и это цветастое платье с орнаментом превратились бы в чёрную статую, которая осыпалась бы в кучку пепла — жуткая картинка промелькнула в глазах не-волшебника, но торговец ничего не заметил и продолжил цокать и качать головой. Он сказал, что Габриэль похож на Манриоля, спросил, не он ли сын известного алхимика, сказал, как ему жаль, что у Габриэля нет сил и он будет скоро изгнан. — Вы что-то хотели? — любезно спросил Габриэль. Позади сновали люди, и никто не замечал пробудившегося тёмного пламени в чёрном взгляде, а невидимые молнии уже вырвались в физический мир, и хотя они не могли сжечь торговца, всё же напугали его. Торговец побледнел, и его пышные усы сникли. — Долго до изгнания? — вежливо спросил он. Большие чаны со льдом и рыбой сверкали на солнце. Габриэль сам не понял, что сотворил, а, когда понял, уже было поздно. Брызги окатили толпу, кто-то пронзительно завизжал; намокли рукава и подол платья. Габриэль ничуть не расстроился, когда сошло помутнение и он увидел ледяное озеро, которое растеклось под прилавком. Рассыпавшиеся кубики льда сверкали, как драгоценные камни, живые рыбины барахтались на каменной кладке и хватали ртами воздух, мокрый и злой торговец сыпал проклятьями. Толпа замкнула их в полукруг, а Габриэль стоял, чувствуя под ногами сырость и лёд. Он учтиво поклонился, и отравленная улыбка коснулась его тонких бескровных губ: — Месяц, дорогой господин. Благодарю за заботу. Из полукруга толпы его выдернула злая рука. Прямо за шкирку, и воротник врезался в горло. Отец ругался негромким, но очень злым голосом. Отблески льда и солнце выбеливали очки, и Габриэль не видел его глаз. Все таращились. Под ногами хлюпала вода. Габриэль думал о том, что теперь на горле останется след, похожий на красную нить. Отец схватил Габриэля за локоть и, спотыкающегося о сотворённый им хаос и полы собственного платья, подвёл к продавцу, подтолкнул в спину и приказал извиниться. — И поцелуй ему руку. В Тэо поцелуй руки считался высшим проявлением уважения. Габриэль не шелохнулся. Раймон нагнулся, отодвинул прядь волос, обнажая ухо дерзкого мальчишки, и обжёг его шёпотом: — Не уедем, пока не извинишься. Толпа затаила дыхание. Отец неровно дышал. Продавец выпятил подбородок, ожидая мольбы о прощении. Кажется даже его усы внимательно поднялись кверху и закрутились на кончиках. На губах Габриэля вновь проступила пренеприятнейшая улыбка. — Прошу меня извинить, — он поклонился оскорбительно низко, так, что волосы коснулись земли, затем потянулся, чтобы поцеловать руку продавца, как и велел отец, но продавец спрятал руки за спину. Раймон шепнул ругательство, вновь схватил Габриэля за шкирку, заставив его встать ровно. Раймону пришлось оплатить весь товар и моральный ущерб. Габриэль молча смотрел на отца из окна кареты. Половину дороги Раймон ругался. Потом искашлялся и отвернулся к окну. Габриэль даже не пытался притвориться, что чувствует себя виноватым. После он весь день не выходил из комнаты. К нему стучалась Тина. Габриэль открыл дверь и встретил её таким взглядом, что Тина отпрянула и выронила поднос с ужином. Габриэль молча посмотрел на разлитый по полу суп и закрыл дверь.
