Дневники архимага. Трилогия. (Все книги в одной)

      Колбы летали в воздухе по повелению тонких рук. В стеклах очков руны отражались перевернутыми. С ровным лицом алхимик слушал бубнёж советника, что сидел на месте, где часом ранее сидел Габриэль. Сперва Хорькинс рассказывал что-то о перстне, который потерял пару месяцев назад, потом про договор, заключенный с министерством Тёмной Стороны. Раймон слушал его, не вникая в детали. Речи Хорькинса скрашивали скучную тишину.       Находясь в полутёмной магической лаборатории, Хорькинс выглядел как сувенир. Смуглый южанин, он рисовал себе под левым глазом голубую метку в виде спирали — особый символа его народа. Пальцы его сверкали кольцами, а статусную ленту, которую он носил вместо длинных волос, украшала вышивка золотом. Платье его пестрело, как восточный ковёр, а портфель с документами дразнился пайетками. Может быть, гуляя по площади в одиночестве, он и казался картиной, которой стремился быть, но рядом с Раймоном, одетым в простое тёмное платье, становился тенью. Его настоящая тень, сухонькая и сутулая, жила на стене, и каждый раз, когда Хорькинс видел её, отворачивался. Свою тень Хорькинс ещё как-то терпел. А вот зеркала не любил. В зеркалах никогда не отражался мужчина, которым он желал быть, в них отражался горбоносый южанин с маленькими хитрыми глазками.       Хорькинс обладал даром телекинеза. В отличии от Раймона, который мог заставлять летать только лабораторные приборы и жидкости, Хорькинс умел перемещать в пространстве любые предметы, какие мог поднять и без дара. Пользовался волшебством он редко — его руки часто бил тремор от нервного расстройства (или алкоголизма), и формулы не всегда получались с первого раза. С очень несчастным видом он жаловался Раймону, что нервоз он заработал из-за постоянных переговоров с тёмными Змееносцами, а так же из-за Габриэля, который «неправильно» на него глядит. На обе жалобы Раймон одинаково советовал выпить вина и расслабиться, и Хорькинс всякий раз принимал это за предложение спуститься в погреб.       — Я бы на твоём месте не отпускал его в город. Вдруг сбежит в Башню?       — Его погулять не выгонишь. А до башни восемь часов на поезде.       Подперев щёку кулаком, Хорькинс наблюдал, как бледный алхимик с трубками, идущими от его носа, ловко управляется с лабораторными приборами. Только из-за этих трубок Хорькинс не согласился бы поменяться с ним жизнями. Разве что на недельку-другую.       — Изгнанник. Без дара.       — Что дальше?       — Когда я был в отпуске…       Раймон написал мелом на стене какую-то формулу и уставился на неё.       — Сын твоих знакомых отправился в Чёрную Кобру. Как с ним связан мой сын?.. Он дома. Спит. С утра ему нездоровилось.       — Не его ли я видел утром по пути в город?       Раймон промолчал.       — Его, конечно, его, — продолжал Хорькинс, — спрятался под капюшон и ускорил шаг, когда я шёл мимо.       — Эль отдыхает, — Раймон стёр формулу и вернулся к колбам.       — Я бы на твоём месте, — осмелел тот и осёкся, когда Раймон взглянул на него поверх очков. Хорькинс перевёл всё в шутку и развёл руками. — Советую. Я советник. Секретарь. Ты за это мне платишь.       — Почему я до сих пор тебя не уволил?       — Хороший вопрос.       — Я подумаю.       — Клянусь, я видел Габриэля на улице. Он шёл к станции.       — Хорошо, — Раймон стал стягивать перчатки, и в его неторопливых жестах мелькнуло раздражение. — Я сейчас пойду и взгляну.       Он вышел из лаборатории и направился к спальне сына. Хорькинс, подбирая полы платья, поспешил за ним. Раймон негромко постучал и распахнул дверь спальни. Привыкшего к полумраку алхимика ослепило солнце.       В комнате никого не было. Хорькинс хихикнул, а потом зашёлся притворным кашлем. Раймон постоял немного, растерянно и задумчиво глядя на кровать. Очки его отразили солнечный блик, а во взгляде мелькнула догадка.       — Он в библиотеке. Утром он говорил…       Его взгляд остановился на куче мусора в углу. Фантики и всякая мелочь. На тарелке с растаявшими конфетами сидели мухи. Дверцы шкафа по-прежнему подпирал стул. В центре письменного стола лежал кулон, очень сильно похожий на… Раймон ощупал грудь. Догадка подтвердилась — на столе Габриэля лежал кулон Дианы. Должно быть, Раймон выронил его где-то в доме, а Габриэль подобрал и забыл отдать.       В комнате Габриэля всегда был идеальный порядок. Кроме чтения, не-волшебника часто можно было застать за уборкой. Он до блеска начищал подоконник, окно, несколько раз в день протирал книжные полки от пыли, подметал, обрабатывал хлоркой уборную, раскладывал статуэтки на полках и злился, если кто-то нарушал последовательность предметов или сдвигал вещи. Габриэль замечал каждую мелочь и тут же пытался исправить. Его комната была единственной в доме, где Тина никогда не убиралась. Поэтому при виде небольшого беспорядка Раймон даже обрадовался: в последнее время он думал, что стремление Габриэля к чистоте выглядит как-то болезненно. Сейчас он стал почти похожим на нормального подростка: мусорит в комнате, дерзит взрослым, без разрешения уходит из дома.       «Если Габриэль продолжит в том же духе, — подумал Раймон, — у него есть все шансы вырасти нормальным».       Сам Раймон в его годы вёл себя гораздо разнузданней. Его юность и молодость пронеслись, как буря средь ясного дня, и Габриэль на её фоне был тонким листочком, прилипшим к окну дома, где буйствовало веселье.       — Видел его на пути в город, — повторил Хорькинс и, глянув на тарелку с растаявшими конфетами, сморщил нос.       — Я велел ему лежать. С ним осталась Тина… Тина! — крикнул Раймон, услышав в коридоре её шаги.       Через секунду из-за двери показалось её обеспокоенное лицо.       — Пришло сообщение из лекарни, — сказала она прежде, чем он успел задать вопрос.       Щёки её не горели румянцем, что говорило о том, что Тина очень расстроена. Она держала в руках книгу связи, на её левой странице изображалась главная городская лекарня, а на правой лекарь Новел. Лекарь был не нарисован, он двигался и моргал, и увидев Раймона и остальных, сообщил неприятную новость.

***

      Уже через час Раймон и Тина были в лекарне.       Всякому, кому не приходилось часто бывать здесь, это место могло понравиться. Лекари были приветливы, сама лекарня, светлая и тихая, жила размеренной жизнью. Здесь подавали вкусные обеды, больным разрешалось неограниченное время пребывать в комнате отдыха, где были настольные игры, живые картины со множеством каналов, музыкальные капли и большие уютные лежаки. Здесь всегда приятно пахло и круглосуточно работал буфет. Но Раймона, вечного узника чистых стен, бросило в дрожь ещё в холле. Он, как никто другой, знал об иной стороне этого места — тайного угла между моргом и реанимацией, могильнике, где лежали обречённые — мумии с катетерами и иголками в болящих венах, где слово «смерть» звучало чаще, чем слово «завтрак». Раймон побывал там однажды, когда лекарь Новел показывал его будущую палату. Лучшее, что они смогут предложить. Предсмертник. Место, откуда не возвращаются, снилось Раймону в самых страшных кошмарах. Ведомый Тиной, он шёл по тихому коридору, а с ним здоровались лекари.       — Снова к нам?       — Сплюньте.       Он шарахнулся от лекарши с капельницей, потом пробежал мимо операционной. Тина догнала его и вцепилась ему в руку, словно боялась, что он сбежит. Ужасы лекарни преследовали Раймона, прячась в растениях, в горшках, в улыбках персонала, в запахе пирожков, в отражениях зеркального пола.       В любой момент всё могло измениться.       Ещё немного, и стены пойдут трещинами, с них осыпется штукатурка, обнажит старую кладку и колючую проволоку. Сквозь детские рисунки на стенах проступят кровавые рожи, пол местами провалится, и дыры будут манить в чёрную холодную пустоту. Инвалидные коляски поедут сами по себе и будут скрипеть — мерзко-мерзко! Свет замерцает. Лекарь Новел будет не Новелом, а безголовым существом с чёрными щупальцами. Эти щупальца опрокинут Раймона на кровать без матраса, на ржавый пружинный панцирь, пристегнут к его лицу маску и пустят газ, а перед его лицом повесят табло на гремящей цепи, ржавое и обязательно окровавленное. Табло будет показывать обратный отсчет, сколько Раймону осталось жить.       — Нам сюда, — Тина потянула его в один из отвратительно чистых коридоров, и они вошли в палату.       На кушетке сидел Габриэль, и выглядел он здоровым.       На светло-золотых стенах играло солнце, пол застилал мягкий персиковый ковёр. О том, что это лекарня, напоминала только сама кушетка, обитая холодным кожзаменителем, и шкафчик с прозрачными дверцами, на полках которого лежали пузырьки с лекарственными снадобьями. Дубовый стол лекаря был похож на библиотечный. На подоконнике за тонкими занавесками купались в солнце цветы в горшках, а на прикроватной тумбе лежала стопка журналов. Лекарня пряталась за масками домашнего уюта, но его фальшь просачивалась тенями смертей в паллиативном* крыле.       Тина осталась снаружи — в палату разрешалось войти только одному. Отмахиваясь от призраков лекарни, Раймон смело вошёл, переглянулся с сыном и сел рядом.       Лекарь Раймона успокоил. Сказал, что у подростков часто идёт кровь из носа и случаются обмороки из-за роста и проблем с сосудами; что Габриэлю следует меньше волноваться и пить витамины, а также предположил, что его напугала внезапно забарахлившая система обнаружения магов.       — Да, дома тоже есть неполадки, — сказал Раймон. — Распоряжусь, чтобы к библиотеке отправили команду проверки.       — А вот вас бы я осмотрел, — внезапно сказал лекарь. — Выглядите не очень. Губы белые. Признак кислородного голодания.       Габриэль посмотрел на отца, чтобы увидеть, о чём говорит лекарь, но Раймон прижал его, Габриэля, к своим рёбрам так, что не-волшебник не мог пошевелиться. Раймон так делал, когда не хотел, чтобы о нём волновались и пялились на его белые, по словам Новела, губы.       — Я бы настоял на осмотре. Возможно, стоит изменить дозировку лекарств.       — Я волновался чуть больше обычного. Со мной всё в порядке, это … — Раймон не договорил последнее слово, ахнул и вскочил, потому что Габриэль не то укусил, не то ущипнул его за бок.       Судя по влажному следу на одежде, всё-таки укусил.       — У меня важная встреча сегодня, — Раймон поправил несуществующий шарф, — давайте в другой раз. Свяжемся на этой… на следующей неделе.       — Врёт, — сказал Габриэль и отвернулся к окну.       — Пройдёмте за мной, так будет лучше.       Раймону пришлось повиноваться. Но перед тем, как выйти из палаты, он пронзил Габриэля взглядом. Не-волшебник грустно улыбнулся.

***

      Тина и Габриэль ждали Раймона на кожаном диванчике в коридоре. Они не разговаривали, но каждый думал об одном. Раймон долго не возвращался. Так долго, что Тина не выдержала и куда-то ушла, наверное, на его поиски. Габриэль остался сидеть, безразлично взирая на доску со статьями, где висели картинки с улыбающимися человеческими органами. На одной из них печень говорила сердцу, как им нужны витамины. Габриэль разглядывал их и чувствовал себя идиотом.       Он долго не подозревал о болезни отца. Всё началось с безобидного ингалятора, который никого не встревожил — все знали, что Раймон с детства страдает астмой. Раньше ингалятор время от времени выглядывал из нагрудного кармана его платья, а потом стал появляться то в спальне на тумбочке, то на лабораторном столе. Раймон стал чрезмерно беспокоиться о том, как бы не забыть ингалятор сначала в длительную поездку, потом в поход до ближайшей торговой лавки. В каждой сумке лежал запасной. И в каждом комплекте одежды. Однажды кто-то из прислуги обнаружил целое ведро использованных баллонов. И тогда домочадцы забили тревогу.       На смену ингалятору пришёл рюкзак с канюлями**, и это выглядело серьёзнее. Затем в комнате появилось небольшое устройство с пластиковой полупрозрачной маской. Потом ещё одно, с лекарственной жидкостью, которую нужно было вдыхать строго по часам. К устройствами добавились частые визиты в лекарню и вызов лекарей на дом. Но ещё до рюкзака с трубками, с появлением первых кровавых пятен на платке, Габриэль знал, что отец очень болен. Хотя пару лет назад всё не казалось таким серьёзным. Просто кашель, обострение детской астмы от экспериментов в лаборатории. Просто кашель, что может быть безобиднее?       Раймон и Тина вернулись. Раймон выглядел непринуждённым. Он весело окликнул Габриэля и лёгкой походкой направился к двери. Его волосы, собранные в высокий хвост, весело качались в такт широким шагам. Тина шла белая. Габриэль давно перестал верить вечно приподнятому отцовскому настроению. Всё, что он хотел узнать, он считывал по лицу Тины, которая, в отличии от их двоих, не умела скрывать эмоций. Они сели в капсулу.       Габриэль ощутил от отца тревожный запах лекарств. Раймон весело болтал с попутчиком, пытался вовлечь в разговор Тину и Габриэля. Тина сидела бледная. Габриэль смотрел на неё, и ему было страшно.       Дорога прошла в молчании.       При входе в дом снова сработала сигнализация. В этот раз к ней присоединился едва уловимый, но очень противный звук, от которого у Габриэля закружилась голова.       — Сбоит… — уже с некоторым раздражением подметил Раймон и отправил встречающего их Хорькинса «вырубить эту машину преисподней».       Габриэлю хотелось попросить отца побыть с ним, но, глянув на Тину, он уступил и ушёл в свою комнату. К тому же голова очень сильно кружилась.       В комнате все неприятные ощущения прошли.       Над растаявшими конфетами кружили мухи; хлам, собранный змеёнышем, разлетелся от сквозняка. Габриэль принялся за уборку. Пока он отмывал тарелку от шоколада, змей собирал разлетевшиеся по комнате фантики, складывал их на прежнее место, а ветер снова сдувал их. Но змея это не расстраивало. Принеся один фантик, он тут же отправлялся за другим.       Змей прекрасно справился с просьбой не показываться никому на глаза. Его способностям прятаться можно было только позавидовать. Когда Габриэль потерял сознание перед библиотекой, змей исчез, Габриэль больше его не видел, но чувствовал, что он рядом. Внутренний компас указывал его местонахождение. Сидя на кушетке в лекарне, Габриэль мог точно сказать, где находится змей. На каком этаже и под каким шкафом. Он мог описать кабинет, мог пройти по маршруту, какому змей следовал. Это не было похоже на воображение. Габриэль видел глазами змея, а сердце указывало путь.       Змей не ехал в капсуле с ними, а когда Габриэль зашёл в свою комнату, выполз из-под кровати, словно всегда был там.       Габриэль поставил чистую тарелку на подоконник. Тревога, ноющая в груди, вновь сделалась ощутимой. Он лёг на кровать, и змей прильнул, свернулся у него на животе, словно кот, положил голову на грудь и время от времени показывал язычок, щекоча Габриэлю подбородок. Габриэль машинально погладил его косоглазую голову, думая, что ему ещё никогда не приходилось гладить змей.       — Как с помощью тебя я смогу его вылечить? — вслух спросил он, и змей пискнул.       Габриэль зачем-то ответил «да».       Он сел и взял змея в руки. Развернул его и вытянул во всю длину. Хвост повис, потом закачался и загнулся крючком. Маленький змей. Где-то полтора метра. Интересно, он ещё вырастет? Габриэль перевернул его и осмотрел живот. Снова перевернул. Змей завозился, выгнулся, заворчал. Габриэль ощупал его тонкое тельце, сдавил, погладил, залез пальцами в пасть, чуть не вывернув её наизнанку, потрогал его язык и мелкие рыбьи зубы, подул в мордочку, подёргал за хвост и даже понюхал. Ещё немного потискал и отпустил. Оказавшись на свободе, змей громко заверещал и ударил Габриэля хвостом.       Как же он поможет вылечить отца? Что для этого нужно сделать? Обмакнуть змея в чай или сделать из него компресс? Габриэль представил отца, который сидит на веранде, а его торс обвивает змей. Кончик хвостика помешивает чай в чашке, и они по очереди из неё пьют. Раймон рассказывает змею смешные истории, а змей показывает ему язык.       «Лучше бы Богиня разово наградила меня силами», — подумал Габриэль и изобразил в воздухе руну света.       С кончиков пальцев сорвались искры. Пять объёмных, разных по толщине лучей сплелись в воздухе в руну, а из неё в световой шар, что ослепил своего творца. Габриэль шарахнулся к стене, а змей укатился в щель между стеной и кроватью.       Придя в себя, Габриэль оглядел руки, как если бы на них мог остаться след свершившегося волшебства. Чтобы удостовериться, он повторно изобразил руну. Ничего не произошло. Руна не вспыхнула. Габриэль повторил движение несколько раз, пока не убедился, что ничего не происходит.        Решив, что он переутомился и руны ему померещились, Габриэль вытянулся на кровати. Сердце тяжело колотилось. Должно быть, это от того, что с утра ему нездоровилось. Он закрыл глаза, раздумывая, что неплохо будет поспать, но минуты покоя не продлились долго. Заслышав шорох, Габриэль привстал на локтях и увидел, как змей тащит в свою кучу хлама…       — Хватит воровать вещи!       Змей неуклюже тащил в кучу украденную из лекарни маленькую спринцовку* с рисунком бабочки. Значит, Габриэль не ошибся, и змей побывал в отделении для младенцев. Габриэль схватил змея за хвост. Тот заверещал, и Габриэль отобрал спринцовку. Судя по виду, до встречи со змеем она была использована и утилизирована.       В этот момент открылась дверь. Змей каким-то невероятным образом успел выскользнуть из рук и спрятаться в ванной. Габриэль остался сидеть с отвоёванной спринцовкой в руках. Отец, собиравшийся что-то сказать, остановился в дверях с приоткрытым ртом и рукой, замершей в неопределённом жесте.       — Я… — опережая отца, начал оправдываться Габриэль, с каждой секундой понимая: что бы он ни сказал, это будет звучать нелепо. — Это не моё.       Раймон потёр переносицу, пытаясь сформулировать вопрос и вспомнить, зачем он пришёл, обещая себе, что больше не будет входить в комнату сына без стука. Поморгал, посмотрел на кучу мусора, сморщил нос, сказал, что зайдёт потом, когда вспомнит, и вышел.       Габриэль брезгливо швырнул спринцовку в угол и умчался мыть руки.       В ванной он наступил змею на хвост, змей пронзительно заверещал. Габриэль вскрикнул. Змей спрятался под ванной. Габриэль шёпотом выругался.

***

      Примерно через полчаса пришла Тина с обедом. Змей, заслышав её шаги, спрятался под кроватью. Тина поставила обед на тумбочку.       — Что сказал лекарь?       Тина врать не умела.       — Тебе нужны витамины.       — Ты знаешь, о ком я спросил.       Тина села на кровать, как обречённая на смерть пленница.       — Ему нельзя работать. С такими темпами… ещё пару лет.       — А потом?       Габриэль сделал вид, что не понял. И заставил себя в это верить. Он знал, что значило это «потом», но надеялся услышать всё, кроме правды.       — На обед курица.       — А потом?       Габриэль выпрямился, чтобы в зеркальной черноте глаз отразилось её растерянное лицо и Тина на себя посмотрела. На безвольную, мямлящую себя, какой видел её Габриэль.       — Не могу же я насильно вытащить его из лаборатории.       — Можешь!       Габриэль на секунду представил, как Тина с боевыми воплями тащит алхимика за косу, подстегивая его мокрой тряпкой, а он упирается, хватается стены, вопит и рвётся к колбам.       — Если он перестанет делать то, что делает, Белый Шум кончится, и нас захватят твари.       Габриэль скривился, вспомнив, что недавно он говорил те же слова жрецам. И сейчас он внезапно почувствовала себя на месте одного из них.       — Есть и другие алхимики.       Ледяная скорлупа, что возникла на нём, сверкнула инеем, а осколки воткнулись в рёбра.       — Твой отец лучший. Только он знает, как усовершенствовать формулу. Как правильно изготовить состав. У других алхимиков он не даёт такого же результата.       — В таком случае, кто будет заниматься этим через пару лет?       — Задай этот вопрос отцу.       — Он не ответит.       Они помолчали. Тина мяла фартук. Габриэль отвёл взгляд от её рук — он не мог видеть, как сверкает её кольцо.       — В его тайных разработках… устройство, которое изменит весь мир, — сказала Тина. — Он работает в Лоно с Тиолантой. Когда устройство будет завершено, не понадобятся другие алхимики. Он говорил, что… успеет. Я не должна была тебе этого рассказывать, — она замолкла и стала протирать глаза подолом фартука.       Габриэль отвернулся, сделав вид, что ничего не заметил. Тина немного успокоилась и сказала своим обычным голосом:       — Слышала, ты хотел взять в библиотеке книжку о фамильярах, — она вынула из скрытого кармана на груди книжку. — Вот. Твой папа захватил её для тебя по пути в лекарню. Ему сказали, это самая подробная.       Книга была небольшая, потрёпанная. Без иллюстраций. Однотонная, тёмно-зелёная, со вдавленным золотым шрифтом. Своей простотой и строгостью обложка намекала, что это не развлекательная литература.       — Почему он не передал сам?       — Он заходил к тебе. И, видно, забыл.       С кислой улыбкой Габриэль покосился на лежащую в углу спринцовку. Его передёрнуло от одной мысли, что к ней снова придётся прикоснуться, чтобы выбросить.       — Он придёт?       — Он в лаборатории. Я не знаю.       Тина положила книгу на кровать и вышла. Прикоснувшись к обложке, Габриэль почувствовал себя на пороге великого открытия.