Глава 6. Кобров лес. Молния.
3 декабря 2022 г., 18:41
В ветвях леса шептались ночные духи.
А может, ветер тревожил листья.
Габриэль шёл, опьянённый, одурманенный, шатался, хватаясь болящими ладонями за стволы, поросшие плесенью и грибком. Шёл, по пояс утопая в высокой траве. Лес кишел змеями. Они шуршали под прелыми листьями и прятались. Пугливые создания, мелкие и очень шустрые. Габриэль раздвигал траву, словно плыл, наступая на тёмные просветы земли, и смотрел под ноги, чтобы не раздавить тех, кто ползал по похожим на волосы выступающим из грязи корням. Трава была острой, в ней попадались пух и колючки, а ещё что-то похожее на замёрзшие капли смолы. Улитки качались на сухостоях и бились друг о друга панцирными скорлупками.
Башмаки хлюпали. Лес сомкнул ветви над головой. Плотный, живой, он дышал листьями и почвой, хватал Габриэля за платье и вплетал в его волосы мелкие зелёные веточки, постепенно делая не-волшебника частью себя. Сверху слышалось пение звёзд. Они усыпали плотные кроны и сверкали, как жемчуга, промеж чёрных ветвей.
Ладони горели, но боль их была во благо: она лелеяла, наказывала, отвлекала. Он всегда был один. Всегда. Вечный узник богатого дома, родительского равнодушия и тихой ненависти прислуги.
Его никогда не любили.
А он любил. Так сильно, как болели сейчас ладони.
— Я занят. Уйди.
Отец все дни проводил в лаборатории. В ней ел, в ней умирал. Из неё вышвырнул Габриэля за шкирку.
— Обездаренный, какой позор! Скорей бы избавиться от тебя, змеёныш.
Дверь с тяжёлым стуком закрылась.
Чак дурел от запаха трав и земли, то нырял под корни деревьев, то пускался вслед за каким-нибудь мелким грызуном, что едва уносил от него ноги. Стоило змею догнать грызуна, он оставлял его — за слабой жертвой охотиться скучно.
Габриэль вспоминал, как рука, пахнущая химикатами, схватила его за волосы и с силой ударила лбом об стену. Из носа пошла кровь. Габриэль спросил, за что ему это.
Тяжесть воспоминаний потянула к земле, подкосились колени, и не-волшебника внезапно вырвало. Он шатнулся, поражённый ужасом глубин памяти. Откуда все эти мысли, откуда тошнота и эта муть в голове?
Желудок опустел, но неприятно тянул. Тошнота отступила, и разум прояснился. В лесу стрекотали ночные насекомые. Габриэль огляделся, словно вдруг протрезвел, очнулся от мутного сна и поймал себя на сомнении, что всё вспомнившееся происходило на самом деле.
Зачем отцу так жестоко бить его по голове?
Лживый морок отдалился, и к Габриэлю вернулась настоящая память.
Отец собирает волосы в косицу, прощается и уходит на несколько дней, а Габриэль все эти дни слоняется по пустому дому, звонит, пишет, скучающе разглядывает страницы книги связи, где отец на портрете сам на себя не похож: на нём одна из его лучших мантий, волосы непривычно зализаны, а взгляд серьёзный и очень строгий. Габриэль так и засыпает с раскрытой книгой и не замечает пропущенного звонка. А посреди ночи просыпается от того, что его тормошат.
— Эль? Эль, почему ты не спишь? Который час, видел?
— Мм?..
Он в плаще, мокрый от дождя. И руки его очень холодные. Всё, что он успел сделать, вернувшись: разуться в прихожей и подняться сюда, минуя прислугу и Тину. В темноте Габриэль видел лишь силуэт, сидящий на полу у кровати.
— Три часа ночи, а ты не спишь. Потом будешь жаловаться, что не выспался.
Габриэль трёт глаза. Он привык, что отец иногда так шутит. Габриэль сам просил, чтобы он оповещал о своём приезде даже посреди ночи (иначе Габриэль обижался).
— Рейс задержали. Не смог предупредить. Но вот я дома.
Габриэль лезет к нему обниматься, морщится от холода сырого плаща, от которого пахнет одеколоном и псиной, жмурится от сонливости и удовольствия, и, едва согревшись теплом родительских рук, начинает дремать и не замечает, как снова оказывается в кровати. Открывает глаза и видит, как силуэт покидает комнату и тихо закрывает за собой дверь.
Воспоминания, посетившие его после заколдованной трапезы, были искажены. Габриэль вспомнил, из-за чего на самом деле пришлось выбросить обед — Раймон случайно налил химикат в тарелку, а Габриэль ушёл на кухню за новой порцией, — никто не выставлял его вон.
Тошнота отступила, организм сам пожелал отвергнуть заражённую колдовством еду.
Он любил. И его любили. Один, нет, два человека, точно.
Теперь Габриэль думал о том, что его бедный отец не сомкнёт глаз, пока Габриэль не вернётся. Будет ждать у окна, запершись в кабинете. Погасит свет, чтобы все думали, что он спит, а сам сядет за стол, уткнётся в кислородную маску и уставится на дорогу, освещённую тусклыми фонарями.
Представляя это, Габриэль то ускорял шаг, то замедлял, понимая, что, даже если он побежит, это ненамного сократит время его отсутствия.
Соблазн применить заклинание мелькал белым змеиным хвостом.
«На меня действует Белый Шум, — шагая за ним, думал Габриэль, — это значит, что я стал магом? Обычный подзывной змей не должен причинять дискомфорт хозяину. А мы с Чаком связаны. Я вижу, что видит он… это так странно».
Мысли сгущались, пронизывали студёным ветром, тропа утягивала ноги в мягкую грязь. «Неправда», — отвечал мыслям Габриэль, а белая молния змеиного хвоста насмешливо маячила впереди. Ветвистый тоннель уводил в сумрак.
«Почему Богиня не дала мне обычного змея с даром целительства? Какая из её сторон повернулась ко мне? Аняда? Или Даяна? Может, Даяна хотела, чтобы я попал в Кобру, выучился и прошёл ритуал? Что, если я теперь часть зла, из-за которого мой отец умирает? Что он скажет, когда узнает?».
Усталость взяла над ним верх, и, проклиная слабое тело, Габриэль опустился на землю и сомкнул ресницы, чтобы немного отдохнуть перед тем, как продолжить путь. Его фигурка, крохотная по сравнению с вековым дубом, беззащитно расположилась на корнях, длинные белые волосы лежали на плечах сырыми тяжёлыми прядями, осыпанные лиственной трухой, ветками и былинками. Змей оказался рядом, стоило Габриэлю о нём подумать.
Габриэль изобразил в воздухе руну света.
С кончиков пальцев не сорвалось ни искры. Успевшие подсохнуть болячки потрескались, сквозь корки стала сочиться кровь. Габриэль нарисовал ещё несколько формул, но магия не дала света. И только на руне телепортации на кончиках пальцев замерцали синие искры. Ладони жгло, Габриэль принялся на них дуть.
«Так я и думал. Змей даёт мне всего один дар. Богиня хотела, чтобы я куда-то телепортировался. Неужели и правда в Кобру?».
Габриэль посмотрел в раскосые змеиные глазки, и по его повелению змей положил голову на тропу, вытянулся и ждал. От этой покорности сердце не-волшебника сжалось, ведь мысли его были очень недобрые. Габриэль нащупал позади себя какой-то камень, быстро сцапал его и спрятал за спину.
«Я не стану тем, с кем борется мой отец. Я никогда не предам его, ничто в мире не заставит меня причинить ему боль, даже под предлогом величайшего соблазна. Под предлогом бессмертия и всех даров мира. Под предлогом исцелить его самого».
Змей ждал, и блестящие глазки смотрели в разные стороны. Габриэль занёс камень над маленькой головой, но рука его дрогнула и застыла.
«Этот поступок докажет или опровергнет, что я не один из них?».
Рука с камнем спикировала вниз, но камень, миновав змея, улетел в чащу.
— Уйди. Ты мне не нужен. Убирайся! Уйди! Уйди! Уйди!
Габриэль отпрянул от змея и вцепился в волосы. Его надрывный крик поглотился убаюкивающим шелестом листьев, змей поднял голову и долго смотрел. Габриэль обхватил голову руками и сжался, надеясь, что, когда ему станет легче, когда он найдёт в себе силы открыть глаза, змея рядом не будет. Ни сейчас, ни потом. Никогда.
Потому что он не один из тварей.
Он сосредоточился на дыхании, дважды сосчитал до десяти и открыл глаза. Огляделся.
Змей уполз, и Габриэль надеялся, что навсегда.
***
Спустя ещё час пути Габриэль вышел на пустырь. Вдалеке мерцали тёплые огни полустанка, но по мере приближения к ним они становились всё бесчувственнее и холоднее. Габриэль остановился, чтобы перетерпеть сильный порыв ветра. Не-волшебник продрог от лесной сырости, а ветряные призраки лезли под одежду, ныряли в щели, лизали тело холодными языками. Волосы были тяжёлыми, а руки горели, будто их опустили в костёр. Хотелось расплакаться, затопать ногами, заявить, что дальше он не пойдёт, капризничать и хныкать до тех пор, пока его не укутают в одеяло и не уведут туда, где есть тёплый камин, чай и старый кот Ло. Только плакаться было некому, разве что звёздам, что расселись на ветках оставшегося позади леса и звенели небесные песни. Сделав шаг, Габриэль чуть не споткнулся о Чака. Змеёныш принёс ему жёлудь. Огромный и жёлтый. Габриэль никогда не видел таких больших желудей. Чак оставил подарок и отполз, не отводя от хозяина глаз. Габриэль шагнул, жёлудь треснул под его подошвой, а не-волшебник быстро пошёл, почти побежал, стараясь игнорировать неисчезнувшую связь между ним и змеем и мысль, что ему стоило поддаться порыву жестокости. Вблизи приветливые огни полустанка оказались старыми лампами под стеклянными сферами. Внутри них была пыль, паутина и дохлые мухи. Огни обманули фальшивым теплом и не согрели, когда Габриэль, горбясь от ветра, встал на скрипучую платформу и прикоснулся к одному из них. Волосы высохли, стали сухими и жёсткими. Лампы потрескивали. Габриэль смотрел вдаль, откуда должен был появиться поезд, и боялся, что лампы перестанут гореть и он останется один в темноте. Он чувствовал, как змей подползает к нему. Чувствовал каждую травинку, прикасавшуюся к его тонкому тельцу. В тайне не-волшебник надеялся, что ему удастся заскочить в вагон, а змея бросить где-нибудь здесь. Между тем, прошуршав в траве, Чак заполз на платформу. Свет фар прорезал мрак. Поезд замедлился. Габриэль приготовился. Чак принёс пёстрый камушек. Оставил его, как подношение, у ног хозяина и показал язычок. Габриэль двинулся к посадочной дорожке, перешагнул змея и пнул камень на рельсы. Чак бросился за ним прямо под колёса, и они перерубили его напополам. Габриэля дёрнуло, словно молния пробежала вдоль позвоночника, все волоски на теле вздыбились и закололись. Взвизгнули тормоза, дверцы открылись, из вагона пахнуло теплом. Пассажиры удивлённо посмотрели на грязного и бледного юношу. Габриэль стоял, пока вагон не уехал. Он с трудом заставил себя посмотреть на рельсы, сам не зная, чего ожидать, и увидел, как одна половина змея хватает камушек, а хвост извивается сам по себе. Затем задняя половина змея переместилась к передней, и они слились как ни в чём не бывало. Чак вернулся, положил камушек к ногам Габриэля и доверчиво опустил голову на его мокрый башмак. Габриэль сел на платформу. Попытался поднять камушек израненной грязной рукой и не смог: раны болели, от неловких движений из-под корок начинала сочиться кровь. Габриэль подумал, что, может быть, по этой причине у него не получилось воспроизвести формулы? Руна телепортации была легче остальных, Габриэль воспроизвёл её точнее предыдущих, поэтому кончики его пальцев засветились. — У лекаря Новела есть мазь, она залечит ожоги, и мы с тобой проверим эту теорию, — шепнул змею Габриэль и тихо добавил. — Прости меня. Змей показал ему язычок и устроился на плечах, защищая от ветра.***
Лекарь Новел надевал перед сном треугольный колпак. Маленький такой, синий, с золотыми звёздочками и с кисточкой на конце. Новелу нравились образы волшебников, какими их представляли жители Материка. Новелу часто приходилось бывать там: он любил гостить у изгнанного племянника. Однажды Новел забрёл в материковую лавку маскарадных костюмов. Там ему очень приглянулся наряд волшебника по версиям местных сказок: тёмно-синяя мантия в жёлтую звёздочку, накладная борода и колпак с кисточкой. Он тут же купил этот наряд себе, как сувенир. Он часто покупал себе материковые сувениры: статуэтки, книги, шкатулки. Покупал то, что считал диковинками. Например, сотовые телефоны — удивительные вещицы, примитивные по функционалу и имеющие сложности с подзарядкой. К сожалению, их нельзя было зарядить энергией волшебства, а электричество в Тэо почти не использовалось. Новел мечтал купить материковое средство передвижения — не для поездок, а для коллекции, но автомобиль (так называли капсулу жители Материка) стоил огромных денег, а за хранение угрожающего экологии транспорта могли назначить огромный штраф. Поэтому мечта оставалась мечтой. Ткань маскарадной мантии оказалась негодной для повседневной носки, но Новел нашёл ей применение в виде скатерти, застелив ею стол с безделушками. Борода от костюма висела на стене масок, которые таращились пустыми глазницами и пугали гостей. Если раньше Новел шутил о том, что хочет переоборудовать дом под музей и брать с посетителей деньги, то сейчас стал серьёзно об этом задумываться. Спать в колпачке ему нравилось. Нравилось, как кисточка свешивается и щекочет лицо, напоминая о том, в скольких странах Материка он ещё не бывал. Новел готовился ко сну и задувал свечи — их у него тоже было очень много, и они освещали его комнату вместо несгораемых факелов. Новел не признавал современные удобства и считал факелы транжирством волшебства. В окно постучали. Сперва Новел подумал, что это ветка дерева. Но под его окном не росло деревьев. Когда стук повторился, Новел притих, решив сделать вид, что его нет дома. Но стук был настойчив. «Кого мне бояться, — подумал он. — У меня во дворе пять собак, они бы подняли шум, если бы почуяли незнакомца». Помимо коллекционирования, Новел любил читать страшные легенды и сказки. Воображение тут же нарисовало ужас, который готовилась преподнести ему ночь. Вспоминая легенду о Бледном Лесном Духе, который заглядывает в окна и заманивает в лес, Новел шагнул к окну и распахнул шторы. И отшатнулся. Схватился за гигантский подсвечник — первое, что попалось под руку. Свечи заплакали воском на босые ноги. Дух за окном стоял неподвижно. У него было мертвенно-бледное лицо в трупных пятнах и слипшиеся в грязные сосульки длинные белые волосы, из которых торчали ветки и листья. Дух поднял корявую чёрную руку и постучал запястьем, словно пальцы его не сгибались. На рукаве его грязных одежд мелькнуло изображение знакомого герба. «Дух съел Манриоля!» — подумал Новел, а затем ему стало смешно. Он вернул плачущий подсвечник в прежнее положение. — Как ты меня напугал! Таким грязным Габриэля никто никогда не видел. Всегда ужасно опрятный, пахнущий всякими травами и душистым мылом — к нему было не придраться; каждый волосок он старательно приглаживал гелем и подолгу торчал у зеркала. Отец посмеивался над ним и уводил от зеркала, а, взглянув на своё отражение, застревал сам: поправлял складочки на одежде и приглаживал топорщащиеся волосинки, а Габриэль говорил, какой гель лучше ему подойдёт. Сейчас Габриэля было не узнать: худобу щёк подчёркивали темные пятна, лицо покрывали мелкие царапины, словно он пробирался через колючий кустарник, на губе запеклась кровь. Он смотрел исподлобья, и взгляд его парализовал, точно яд кобры. Новелу захотелось закрыть окно, задёрнуть шторы и улизнуть в кровать, такую спокойную, добрую, спасающую от нехороших взглядов. «Спокойно, Новел, это просто немытый мальчик», — мысленно успокоил себя лекарь и открыл окно. — Что случилось? Что-то с отцом? Габриэль помотал головой. В волосах зашевелились веточки и листья. — С ним всё хорошо, — его ласковый голос резонировал с тяжёлым взглядом. — Мне нужна ваша помощь. Габриэль неторопливо стянул перчатки со странными железками, вшитыми в них, и Новел ужаснулся, увидев его покрасневшие, покрытые волдырями и корками ладони и пальцы. С такими ранами юношу должна была мучить боль, но на его лице не мелькнуло и тени муки. Либо руки болели не так сильно, как Новел предположил, либо юноша был невероятно сдержан. — Что случилось? — Я гулял и упал в канаву, — без запинки произнёс сын знаменитого алхимика. — Вы не могли бы дать мне какую-нибудь мазь? Я уйду и не побеспокою вас. — Зайди в дом. Раны нужно промыть. Габриэль помотал головой. Если он войдёт в дом, сработают сигнализация и Белый Шум. И если сейчас никто не догадывается о том, что он прячет змею, рано или поздно это узнают и свяжут с частыми «сбоями». Спасибо Чаку — это он нашёл лазейку, окно, которое не затрагивала система слежения. — Я весь грязный и не хочу ничего испачкать. — Глупости. Зайди, Жанна всё уберёт. Отец знает, где ты гуляешь? — У вас милая шляпка. — Спрашиваю ещё раз: отец знает? В окно задувал прохладный ветер. Будучи в одной пижаме, Новел зябко поёжился. — Нет. И я не хотел бы его расстраивать. Вам ведь как никому другому известно, что его не стоит лишний раз огорчать, разве нет? Габриэль сделал акцент на последнем слове и чуть приподнял подбородок. Лекарь увидел собственное отражение в его глазах: сонного небритого мужчину в колпачке со звёздочками и комнату, освещённую десятками свеч. Лекарь молчал. — Что ж, — Габриэль внезапно отвёл взгляд и печально поджал губы. — Видимо, я зря потревожил ваш сон. Я пойду и буду надеяться, что в раны не попала зараза и я не умру от сепсиса. Отец очень огорчится, если узнает. И умрёт раньше, чем через два года. Или сколько вы ему дали? Одарив Новела печальным и укоризненным взглядом, Габриэль развернулся, собираясь уйти. — Стой! Габриэль замер, но повернулся не сразу. Выждал несколько секунд, чтобы согнать улыбку. Прошептав благодарность, учтиво поклонился с коряво сложенными на груди руками. — Я всего лишь не хочу нагружать вашу жену уборкой, она наверняка сладко спит, — прошептал извиняющимся тоном не-волшебник, на этот раз не одарив Новела взглядом, которого он так старательно избегал. — Стой здесь, — хмурясь, махнул ему лекарь. — Сейчас всё принесу. Ворча, Новел отправился за мазью и всем остальным, что понадобится для оказания помощи. Возвращаясь, он надеялся, что всё это ему привиделось, и огорчился, что жуткий юноша не ушёл. С противоположного конца комнаты он ещё сильнее походил на Бледного Лесного Духа. Лекарь поставил миску с водой на подоконник, смочил в ней чистую тряпочку и попросил Габриэля опустить руки в воду. Пока он очищал его ладони от грязи и запёкшейся крови, то и дело поглядывал на его лицо, надеясь увидеть хоть какую-то эмоцию. Но лицо Габриэля было спокойным, ровным, а разум его блуждал где-то за пределами этого мира. Новел понял это по взгляду. Габриэль смотрел на миску с водой, но не видел её, смотрел как бы сквозь, как будто в это самое время видел что-то другое, может быть, своего больного отца, а может, безмятежное звёздное небо. — Нанесу мазь. Будет жечь. Габриэль ничего не ответил. Новел осторожно втирал в его кожу мазь, а потом не выдержал и спросил: — Разве не больно? — Больно, — Габриэль ответил не сразу, словно вопрос проделал путь сквозь вселенные, прежде чем добрался до его слуха. Новел нахмурился и продолжил. — Вы любопытствуете, почему я не кривляюсь? — понял его удивление Габриэль и словно очнулся. — Но ведь мы оба знаем, что кривляния отвлекут и вызовут ненужное беспокойство. Новел нанёс последний слой мази и вытер руки полотенцем. Габриэль взглянул на ладони. Раны под действием целебной мази и заговора целителя затягивались на глазах. Нужно было время, чтобы они затянулись полностью. — Раны похожи на ожоги, — сказал лекарь. — Что случилось на самом деле? — Это уже не имеет значения, — поблагодарив, сказал Габриэль. Он круто развернулся, но Новел окликнул, словно ударил в спину: — Если не расскажешь, что случилось на самом деле, я расскажу отцу, во сколько ты пришёл и в каком виде. Габриэль развернулся и пронзил его взглядом, уже не боясь напугать. — Вот как? До моего изгнания осталось меньше месяца. Скоро меня здесь не будет. Зачем вам нужно лишний раз его беспокоить? — Для твоего блага. — Блага ареста? — насмешливо спросил не-волшебник. — Чтобы он запер меня, и я не сбежал в страшную и ужасную башню? — Твои раны похожи на ожоги от охранного заклинания. А такие могут накладывать только… Габриэль ненадолго прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Новел был не глуп, совсем не глуп. — Один из тварей был в городе. Его засекли, но он успел убежать до того, как Белый Шум его ослабил. Смотрители побежали за ним, а он обронил книгу. Её не заметили. А я подобрал. В этот момент Габриэль пожалел о том, что лекарь Новел был одним из самых примерных жителей Далагонда. У него не было проблем на работе и даже любовниц, коими его можно было упрекнуть. Не без сожаления Габриэль достал из-за пазухи книгу. Всё равно он успел прочитать её в Башне и помнил её содержание. Легче было отказаться от книги, чем видеть встревоженное лицо отца и оправдываться перед ним, откуда у него ожоги и почему он пришёл к лекарю посреди ночи. — Я сперва обжёгся. А потом она перестала. Должно быть, заклятье было временным. — Но почему ты грязный? Габриэль смотрел в упор. — Я уже сказал. Я упал. Новел с осторожностью прикоснулся к книге, затем приоткрыл и тут же захлопнул. И положил на свой стол. — Эти книги запрещены. Ты её читал? Отвечай, ты читал её?! Так и не дождавшись ответа, Новел сказал: — Теперь я обязан рассказать всё твоему отцу. Глаза не-волшебника вспыхнули тёмным пламенем. — Нет! Не о чем говорить! Я просто подобрал запрещённую книгу. Я не читал её. — Но собирался. И взял себе. Несмотря на то, что она жглась. — Это всего лишь книга! — Спокойной ночи, — Новел опустил окно и задёрнул шторы. Что-то бормоча, он швырнул книгу в угол комнаты и уже собирался ложиться спать, как вдруг в окно что-то ударило. В тишине ночи звук показался оглушающим. Брызги битого стекла усыпали комнату, а к ногам лекаря подкатился запущенный юношей камень. — Стервец, — сквозь зубы процедил лекарь. — И об этом твой отец тоже узнает! — заорал он в разбитую форточку. — И оплатит ремонт!***
Раймон уронил рукописные листы с текстом речи и не стал их подбирать. Он исчез раньше, чем его окликнули. Его работа выполнена, а остальное — ответы на вопросы мирян, разговор о будущих проектах, целования рук и портрет на память — не прописывались в перечне обязательств. Готовые цистерны топлива для амулетов уже отгружались на склад, на руках Верховной жрицы Тэо лежал подписанный документ в двух экземплярах. Толпа растерянно озиралась, а алхимик прятался за тёмными стёклами капсулы. Мероприятие завершилось глубоко за полночь. Листы с речью так и остались лежать на сцене. — Поехали! — Раймон нырнул на заднее сидение и задёрнул шторы. Тина, сопровождавшая его, едва приоткрыла губы, но не успела озвучить вопрос. — Поехали. Он уткнулся в кислородную маску и сполз за пределы окна.***
Между ними была разница в одиннадцать лет. Они неистово целовались у крыльца и в беседках, вваливались в мотели, на ходу раздевая друг друга, падали на ковёр. У неё были пышные формы и бойкий нрав, он выглядел моложе её ровесников. Она стонала от поцелуев, позволяя ему делать с ней всё, и до кровати они добирались уже раздетые. Она знала, что у него есть сын, тонкая копия самого Раймона. У Тины не было ни детей, ни мужа. Раймон привёл её в дом через полгода после знакомства. Тринадцатилетний худенький мальчик принёс им два бокала вина. Он не сказал ни слова, и Тина в смятении обратилась к Раймону. — Обычно он прячется. Он тебя принял, — сказал он и больше ничего не добавил. Она любила готовить и однажды приготовила ужин, чтобы собрать всех членов семьи к столу и познакомиться с ними, а Раймон полушутя-полусерьёзно предложил ей официальную должность за хорошую плату. Хорькинс поддержал его предложение: — У тебя отбоя от клиентов не будет, когда узнают, на кого ты работала! Если вдруг захочешь открыть свой ресторан. И она согласилась. О болезни Раймона она узнала позднее и не с его слов. Габриэль подстерёг её за углом, схватил за руку, и она испугалась. Габриэль приложил палец к губам и шепотом рассказал о болезни отца. После у Тины с Раймоном состоялся серьёзный разговор. А потом у Раймона с Габриэлем, впрочем, насколько Тина знала, Габриэль не был наказан. Когда дело касалось Габриэля, терпение Раймона не имело границ. Тина ни разу не слышала, чтобы он повысил на мальчика голос. Иногда ей казалось, Габриэль намеренно пытался вывести отца из себя, но, когда Раймон впервые завёл разговор об изгнании, Тина всё поняла. В дерзких поступках Габриэля ей перестала видеться издёвка. Молчание, огненные взгляды и дрянность колкого языка стали не более, чем трепыханиями рыбы, выброшенной на берег. Капсула стремительно летела над Долиной. Её бока царапали ветви, точно сам дух леса пытался проникнуть внутрь. Лицо алхимика оставались неподвижными. Тина знала, о чём он думает. Знала, о чём спросит Хорькинса, когда вернётся домой. — Габриэль дома? — Нет. Пальто улетело в угол. Прямо на вазу. Ваза разбилась. Хорькинс в ужасе метнулся за штору. Перешагнув через осколки, Раймон зашагал по лестнице. Его длинная косица резко покачивалась в такт шагам. Хорькинс поёжился — буря его миновала. Сгорбившись, он схватился за голову, разахался, словно эта ваза чуть его не убила, и пошёл в подвал за вином. Тина достала метлу и совок из-за комода.***
Ночью к дому Манриолей подошла хрупкая покачивающаяся фигурка. Она остановилась за несколько метров до третьего фонаря и прислушалась. Затем сделала шаг, и сигнализация взвизгнула, взревела, заморгала красными глазами ламп. «Сбоит». Ничего подобного. Пригнувшись, не-волшебник побежал к дверям дома, откуда уже выбегала стража, вслед за ними семенил Хорькинс в ночном колпаке. Увидев Габриэля, Хорькинс что-то проворчал под нос и выключил сигнализацию. Габриэль стёр кровь, текущую из носа, рукавом (всё равно он был грязный). Он испугался отца, возникшего перед ним, как из воздуха. Испугался, что отец упадёт, исчезнет. Окажется миражом. Но отец стоял ровно, и на нём была его парадная одежда. Значит, он куда-то отлучался и не успел переодеться. Или не захотел. Или не смог. Последний вариант не понравился Габриэлю. Он знал, что отец не будет кричать, и Габриэль подготавливал сердце к удару, который не заставил себя долго ждать: Отец отвёл глаза. Развернулся. И ушёл. Молча.***
Прости. Стоя под холодным душем, Габриэль перебирал в голове все возможные варианты извинений, которые он мог сказать, кроме этого «прости», маленького, наивного, не оправдывающего его ужасный поступок. Капли барабанили по кафелю. Чак играл с мокрой мочалкой. Трепал её, грыз, затем замкнул тельцем в кольцо, стал качаться над ней и показывать язычок, убаюкивая, как младенца. Кольцо. «Замкни кольцо, Габриэль!» — произнёс в голове (в воспоминаниях?) голос. По телу не-волшебника пробежала дрожь. «Если я смогу исцелить отца с помощью Чака, Чак исчезнет, и я уйду в изгнание. Но если я найду некое «кольцо», то обрету силу и никогда не отправлюсь в изгнание. И Чак навсегда останется со мной». Раны на ладонях окончательно затянулись. Теперь Габриэль мог проверить, какой дар давал ему змей. Габриэль подманил к себе Чака, и, когда тот устроился на его плечах, начертил руну. Стряхнул с ловкой кисти, и она, сияя, застыла в воздухе. Габриэль смотрел, как она тает. «Дар телепортации — есть», — поставил он воображаемую галочку. Затем нарисовал руну света. Волшебство сорвалось с кончиков пальцев, и в воздухе появился символ. «Дар света! Мне не привиделось!» Вода в душе стала горячей, а змеиное тельце холодило плечи. Это был необычный змей, он давал целых два дара! А может быть, три? Как на счёт телекинеза, дара Хорькинса? Габриэль нарисовал руну, и пузырёк с шампунем взлетел в воздух. Чак радостно пискнул и проследил, как хозяин качает пузырёк в воздухе. Пузырёк подлетел ближе, змей дёрнулся, чтобы схватить его, сорвался с плеч Габриэля, и действие волшебства прекратилось. Пузырёк упал и шампунь растёкся. — Подожди, — Габриэль схватил змея за хвост и намотал его себе на руку. — Я ещё не проверил дар алхимии. Габриэль нарисовал одну из простейших формул отца и почему-то не удивился, когда растёкшийся шампунь преобразовался в крупную неровную каплю и взлетел. Удерживая её одной рукой, Габриэль поднял пузырёк от шампуня, опустил туда каплю, закрутил крышку и поставил на полку. Всё это он сделал на расстоянии. Сердце билось так сильно, что кровь пульсировала в ушах. «Я могу управлять двумя дарами одновременно!» — возбуждённо подумал он и слизнул с губы воду. Габриэль схватил змея за голову и принялся целовать. Змей ворчал и лизал ему щёки и губы. Воображение уже рисовало картинку, как Раймон договаривается с Советом Изгнания, Габриэль остаётся в Тэо, поступает в обычную академию целительства, с успехом оканчивает её и становится знаменитым лекарем. Отец ведь придумает для Габриэля защиту от Белого Шума? Договориться с Советом Изгнания будет несложно: в нём состоит дедушка Мартин. Добрый чудаковатый старик. Габриэль мог бы ездить к нему каждые две недели, чтобы избежать природных катастроф. Габриэль гордился своей семьёй. Никто из Манриолей не был обычной пешкой. Отец, дедушка… У них даже полотенца с фирменным Манриольским гербом. А их пра-пра и еще несколько раз «пра»-дедушка, имя которого Габриэль ни разу не слышал, семь столетий назад открыл первый портал на Материк, за что его посмертно наградили трофеем — Печатью Изгнания, которая передавалась из поколения в поколение. С верховной жрицей тоже будет несложно договориться. Раймон близко общался с ней, они вместе работали в Лоно. Основную сложность представляли обычные жители, но Габриэль мог бы сказать им, что он Вестник. Вестниками называли особых людей, через которых Богиня общалась с миром. У некоторых Вестников, как писалось в истории, не светились руки. Это случалось редко и происходило, если человек избирался Вестником до того, как у него открывался дар. Вестники не рождались уже более трёх сотен лет, а артефакт, с помощью которых вестничество подтверждалось, был сломан и хранился в музее, поэтому ничего не мешало Габриэлю соврать. Вестнику обязательно нужно было иметь какое-нибудь пророчество. Габриэль мог его просто выдумать и отложить его исполнение на пару столетий. Если в древние времена Вестники странствовали по миру, чтобы разнести пророчество, то сейчас, в веке современных технологий, книг связи и живых картин, в этом не было необходимости. Достаточно было записать фильм и выложить его в сеть. Благоприятный исход событий омрачал Чак. Если народ узнает, что Габриэль стал носителем змея, пойдут нехорошие слухи. «Чак не похож на подзывного, на нём нет рун, — думал Габриэль, наблюдая, как Чак снова играет с мочалкой. — Он может притвориться обычной змеёй». С рождения зная, что будет изгнан, Габриэль привык и смирился, но, допустив мысль о том, что у него получится избежать изгнания, он чувствовал себя возбуждённо, и надежда, впервые окрылившая его сердце, не желала разбиваться о реальность. Соблазн сил был очень велик. Почти как в той книге из Чёрной Кобры. Габриэль вздохнул и принялся вытираться полотенцем с фамильным гербом. Змей прицепился пастью к углу полотенца и качался. Габриэль оделся и вышел в коридор. Волосы были влажными и тяжёлыми, а шаги бесшумными. Чак остался в комнате. С первого этажа донеслось пьяное и фальшивое пение Хорькинса. Габриэль шёл в полутьме и остановился у закрытой спальни отца. Прислушался: тихо. Тогда он приоткрыл дверь и заглянул в щёлку, впуская в спальню жёлтый свет коридора. Он рассчитывал увидеть отца за столом, но его там не было. Он лежал в постели. Спит? Габриэль вошёл и тихо прикрыл за собой дверь. На всякий случай сдвинул щеколду и бесшумно залез на кровать, остановился на четвереньках в нелепой позе и прислушался к тишине. Раймон не спал и даже не дремал, и тишина была напряжённой. Раймон лежал на спине на приподнятой подушке — лекари запрещали ему спать без неё. Лекари ему много чего запрещали, но Раймон нарушал всё, кроме правильного положения подушки для сна. Глаза привыкли к темноте, и Габриэль смог разглядеть очертания его носа и скул, открытые моргающие глаза, которые едва-едва отражали свет фонаря за окном. Кислородная маска висела на спинке кровати, значит, он использовал аппарат, значит, чувствовал себя плохо. Ощущая свою причастность к его состоянию, Габриэль лёг рядом, уткнулся носом в его шею и зажмурился. Мокрый, как мышь. С холодным-холодным носом. — Где ты был? Габриэлю удавалось слышать, как отец ругается. С Хорькинсом, советниками, как кричит на них, а после срывается на кашель. Он посылал провинившихся в такие далёкие края, о существовании которых никто знать не знал, рвал документы, швырял в лица обрывки, вдребезги разбивал чайные чашки, а взгляд его, леденящий и страшный, отпугивал всё живое. Старый кот Тины Ло убегал во двор, птицы, облюбовавшие кормушку возле окна, разлетались, прислуга пряталась по комнатам, Габриэль зажимал уши, прятался под столом и молился. Он мог остановить эту бурю одним своим появлением. Мог просто встать напротив отца, и Раймон не смог бы больше кричать. Но Габриэль не выходил из комнаты. Потому что те, кто нарывался на страшный, но редкий гнев, его заслуживали. Только Габриэлю удавалось избегать этих бурь. За все его выходки отец ни разу не повышал на него голос. Другие завидовали Габриэлю. А Габриэль завидовал им, потому что ни одна «буря» не могла сравниться тем, что делал Раймон. Он выключал теплоту. Он не переставал общаться, не избегал его, но становился чужим, знакомым незнакомцем, и, когда Габриэль пытался его обнять, не обнимал в ответ, не показывал заинтересованность, когда Габриэль чем-то делился с ним, не отстранялся, но и не был рядом. Не поддерживал зрительного контакта, что вынуждало Габриэля искать его взгляд и разговаривать больше, чем он привык. Так это продолжалось до тех пор, пока кто-то из них не сдавался. Раймон садился и тихо объяснял Габриэлю, в чём он не прав и как следовало поступить, а после спрашивал: «Понимаешь, почему это плохой поступок?» — и Габриэль кивал, желая, чтобы на него накричали. Габриэль затих, когда рука родителя коснулась его лопаток. Прикосновение значило конец обидам. — Ты мокрый. — Прости. — Ты знаешь, как я… — Представляю. — Где был? — Гулял. — Ах как. — Заблудился. — Шутишь? — Хотел бы. Габриэль потянулся к его лицу, желая носом коснуться кончика его носа. Раймон отвернулся. — Уйди, мокрый. — Пойдём, я тебе покажу… — Мокрый, не лезь, говорю.! Габриэль отстранился, встал опять в какую-то нелепую позу. Посмотрел в окно, посмотрел на отца, на подушку. Его волосы оставили влажные пятна. Пора. Змей ждёт. Отец огорчится, когда узнает. По всему Тэо пойдут слухи, что сын борца со Змееносцами сам стал Змееносцем. Никого не будут волновать причины, как так получилось, всем будет важен один факт. Но, может, Раймон что-то придумает? А потом Габриэль всем докажет, что он не продавал душу Топям и что его отец не обращался к фамильярщику. А Габриэль выучится и будет лекарем, он приложит все усилия! Лекари обещали отцу ещё два года. Габриэль выучится за один. Он будет изучать только его болезнь. И вылечит его. — Помнишь, я упал из окна, но сказал, что не упал? Не глядя на отца, не видя его реакции, Габриэль спустился с кровати и бесшумно направился к двери. — Пойдём. Он тихо вышел в коридор, зная, что уловка сработала. Постоял, прислушиваясь, и когда услышал скрип кровати, пошёл к своей комнате. Отец догнал его у порога. — Что? Габриэль обернулся, подошёл, ткнулся кончиком носа в его нос, и какое-то время они молча стояли. Потом Габриэль отстранился и указал на распахнутое окно. Качалась тонкая штора, по воздуху плыли звёзды, а далеко-далеко за жёлтыми крышами домов плескалось древнее Море Снов. — В ту ночь я действительно упал из окна, — сбивчиво объяснял он. — Я случайно сорвался, так получилось… И когда я упал, увидел дивное место. Я слышал голос. Я сразу узнал её. Я никогда не слышал её раньше, но, как только она заговорила, сразу её узнал! Она сказала, что даст мне змея. Его зовут Чак. И уже несколько дней он со мной. Помнишь, я искал книгу о фамильярах?.. Чак даёт мне силу. С ним я могу творить волшебство. И сегодня… то есть уже вчера… я не хотел уходить из дома, я практиковал формулы и случайно телепортировался в одно далёкое страшное место. Чак не злой дух… Двуликая сказала, что он поможет мне вылечить тебя. Габриэль посмотрел на отца, ожидая увидеть недоумение, но отец смотрел куда-то в сторону. В полумраке его лицо показалось Габриэлю старше. Тени морщинок, павшие меж его бровей и поджатые губы не понравились Габриэлю. Отец не сердился, но это выражение было Габриэлю знакомо. Оно появлялось всякий раз после приступов, что случались в присутствии Габриэля, после признания собственной немощи и отказа сходить куда-нибудь вместе, после невыполненного обещания по причине болезни и иногда просто так, когда Раймон задерживал взгляд на сыне во время завтрака, совместной прогулки или в лаборатории. «Не нужно винить себя», — Габриэль боялся сказать это вслух. Почему?.. — Я покажу тебе его. Габриэль обернулся в комнату и негромко позвал: — Чак? Ко мне… Из окна подул ветер. В воцарившейся тишине Габриэль услышал печальный вздох. — Чак, выйди! Я разрешаю. Он не обидит. Змей не показывался. Ему было велено прятаться от чужих глаз. Габриэль заглянул под кровать, в шкаф, в ванную. Змей исчез. Словно его не было. Словно он прыгнул в открытое окно и улетел к звёздам. Габриэль поглядел на отца. Его русые волосы спокойно стекали по плечам, придавали остроту скулам и затемняли глубокие глаза. В белом свете луны Раймон походил на мираж. Его ночное платье было белым, а на большом пальце ноги отклеился пластырь. — Габриэль, — расстроенно позвал он. — Он существует! — воскликнул Габриэль и осёкся, чувствуя, что начинает кричать и оправдываться. — Видишь? — он указал на кучу мусора в углу. — Его собрал змей. И ту спринцовку. И твой кулон! — Габриэль почувствовал себя глупо, когда топнул ногой, когда ткнул указательным пальцем отцу в грудь.. — Ты его нашёл в моей комнате, да? Я не брал его! Это Чак! Чаку нравится всё блестящее… — Габриэль… Габриэль замер посреди комнаты. Глупый, взъерошенный. С мокрыми волосами. Его обняли, и прикосновение было болезненным. Виноватым. — Ты переживаешь из-за изгнания, — Раймон шептал где-то сверху, и его дыхание грело макушку. — И я тоже. Я думаю об этом каждый день, ты даже представить себе не можешь, как много и часто я думаю. Но ни ты, ни я не можем это исправить. Изгнание никогда не станет причиной нашей разлуки. Я нашёл для тебя хорошее место. Тебе обязательно станет легче, как только ты побываешь там. Тебе там понравится. Габриэль закрыл глаза и вдруг понял, как ужасно устал. Как всё болит, как тепло от прикосновений и как холодно там, где нет рук отца. Габриэль сомкнул веки, и тепло окутало его целиком, объятья сделались крепче, перед глазами закружилась сонная карусель, и Габриэль впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. — Прости, я был слишком занят работой, я часто кажусь отстранённым от тебя, потому что кое-что никогда не смогу исправить. Габриэль напрягся, отстранился и попятился. — Не можешь исправить? Шёпот отразился от стен, и Раймон увидел собственное отражение в непроницаемо-чёрных зерцалах. Габриэль приподнял брови и смотрел на него долго, словно впервые разглядел черты отца сквозь то полотно звёзд, что видел всё это время. Его губы исказились в горькой усмешке, с них сорвался смешок. — Но ты мог, — прошептал он. — Ты мог всё исправить! Ты мог меньше времени проводить в лаборатории. Чаще открывать окна. Ложиться спать ночью, а не с рассветом. Брать выходные. Уезжать за город. Хотя бы ради меня. Ты мог. Всё. Исправить! Когда у тебя ещё было время… — он неуместно рассмеялся. Тихо и горько. — Но ты не сделал ничего. И теперь умираешь. И я ненавижу тебя за это. Комнату озарила молния. По крайней мере, Габриэлю так показалось. Или хотелось, чтобы молния и правда сверкнула. Чтоб убила его прямо на месте. Чтобы там, где он стоит, остался чёрный выжженный след. Он смотрел на дверь. Дверь осталась слегка приоткрытой. Коридор был тёмен и пуст.
