Глава 7. Мёртвый кот и разбитая форточка.
12 декабря 2022 г., 17:21
Всё утро Габриэль просидел в спальне отца на его кровати, обнимал себя, представляя прошлую ночь, и ждал разговора, который не состоится. Ни сегодня, ни завтра. На простыне остались пятна крови. Немного позже Габриэль обнажил матрас и застирал их.
Полдня он бездумно слонялся по дому.
Читал.
Пролил суп на коленки.
Переставлял фарфоровых уточек на столе отца.
Проверял, отстирались ли пятна.
Хорькинс ходил с недовольным и важным лицом. Всякий раз, сталкиваясь с Габриэлем, останавливался, скрещивал на груди руки, качал головой и цокал. В очередной раз проходя мимо Хорькинса, Габриэль с удовольствием отдавил ему ногу.
К завтраку Габриэль не вышел, к обеду тоже, и Тина не заходила, чтобы узнать, как он. Зашла ближе к вечеру, поставила поднос на стол, посмотрела на Габриэля, что сидел по обычаю на подоконнике с книгой.
— Что ты сказал отцу?
Прочитав на её лице осуждение, Габриэль промолчал.
— Прошлой ночью он… плакал.
Габриэль захлопнул книгу. Взглянул на Тину широко распахнутыми глазами, побледнел так стремительно, что она испугалась.
— Я знаю, что ты не хотел ничего плохого. И он не сердится на тебя. То, что у него случился приступ… это никак не связано.
Габриэль отложил книгу и выпрямился. Тина встала, суетливыми движениями принялась оправлять складки фартука.
— Я лишь предположила… той ночью он был у тебя, потом я услышала его шаги, заглянула в комнату… он сидел за столом. Он ничего не сказал, я сама всё додумала, может, мне показалось. — Резинка, сдерживающая её локоны, скатилась на пол, и пышные завитки упали на плечи грузными волнами. — Пойду… у меня там суп…
Она вышла из комнаты, так и не подобрав резинку. Габриэль открыл книгу.
«Домашний справочник лечебной магии».
Пучки засушенных трав наполняли комнату терпким ароматом. Габриэль собирал их в лесу, а рецепты отваров согласовывал с лекарем Новелом. В свои неполные шестнадцать лет Габриэль знал всё о болезни отца, мог оказать ему первую помощь до приезда лекарей. Тренировочные перчатки с лампочками теперь лежали в дальнем ящике под кроватью вместе с хламом и старыми детскими игрушками. Габриэль практиковался начертанию рун, по привычке стоя напротив стены, хотя в этом не было необходимости: теперь он использовал настоящее волшебство, а змей был его помощником. Никто не знал, чем он занимается в комнате. Никто не интересовался. У Тины был старый кот, ослепший на один глаз. У него были старческие проблемы с костями, почками, и он хрипло дышал. Кота звали Ло. Бело-рыжий, кусачий и очень пушистый — спутавшиеся комки шерсти приходилось выстригать. Выражением морды он походил на мудреца с густыми печальными бровями. Он не любил никого, кроме Тины, и всегда кусал Габриэля за пятки. Караулил, когда тот выйдет из-за угла, неожиданно выскакивал и набрасывался. К старости Ло подобрел и позволял Габриэлю немного себя погладить, но шипел и кусался, когда тот пытался почесать его за ушком. Габриэль нашёл Ло на любимом им месте — в коридоре на подоконнике, под аркой комнатного плюща и сцинадпсусов. Кот задёргал ухом, когда Габриэль сел рядом. Сонно посмотрел на него, на змея, обвивающего шею, и отвернулся. Габриэль погладил кота, задержал на нём ладонь, а свободной рукой начертил в воздухе руну. Волшебство переместило его в огромный фантастический мир, и Габриэль растерялся. Он был снаружи: в коридоре с большими окнами на широком подоконнике и одновременно — внутри старого больного кота. Внутреннюю поверхность его вселенной расписывали сложные узоры капилляров, похожие на древние буквы. Где-то узоры смазывались, где-то обрывались и теряли изящество, где-то вились замысловатыми лентами вдоль алых пульсирующих сфер. По натянутым струнам бежали искрящиеся всполохи. Непонятную гигантскую розовую полость облепляли пушистые, нежные, похожие на маленьких мышек… кто? Он них не предупреждала лекарская книга. Габриэль протягивал к ним руки, а они разбегались, как термиты, в разные стороны. Нависающая над Габриэлем белёсая сфера дрогнула и развернулась. Габриэль попятился: перед ним находился гигантский кошачий глаз. Его покрывала белая слизь, а маленькие, нежные, похожие на мышек, (да кто же они?), пульсировали на поверхности. Габриэль прогнал их вместе со слизью. Ло широко зевнул. Его глаз, несколько лет затянутый бельмом, стал таким же ясным, как здоровый. Габриэль обрадовался и продолжил выгонять «мышек» ото всюду, где только видел. В книге о них не было ни строчки, но Габриэль уже разобрался, что делать. Кот недовольно задёргал хвостом, давая понять, что поглаживания ему надоели, и скоро в ход пойдут коготки. Габриэль провёл ладонью в воздухе, сдвинул картинку сложной системы, переместив себя из одного измерения в другое, туда, где шипели лёгкие. Они надувались, сдувались и были липкими. На поверхности лёгких кота не было ран, которые по совету справочника рекомендовалось успокоить охлаждающим рунным ставом. И болезнь его выглядела не так, как её подробно описывала одиннадцатая глава. Лёгкие кота облепляли всё те же «мышки». Габриэль принялся их прогонять, но в этот раз вместо того, чтобы разбежаться в разные стороны, все они друг за другом устремились внутрь лёгких, раздувая их до невероятных размеров. Кот больно укусил Габриэля за руку и забился в припадке. Из его рта пошла пена. Через несколько секунд припадок прекратился. Кот обмяк, а его вселенная раскололась на части. В ужасе Габриэль соскочил с подоконника. Кот лежал недвижимо, под его мордочкой растекалась какая-то мерзкая жидкость. Конечно, никто ничего не заподозрит. Кот был болен и стар, но не-волшебник не мог перестать думать: что, если бы на месте кота был отец? Габриэль влетел в спальню, с шумом захлопнул дверь и опустился на пол. Его трясло. Он придержал сбитое дыхание, прислушиваясь к звукам из коридора, но там было тихо, хотя, когда он бежал, ему казалось, все уже знают о том, что он сделал. Ему чудился топот и крики прислуги. Он дрожал, не мог встать и не сразу заметил записку, что лежала прямо под его вспотевшей ладонью. Кто-то подсунул записку под дверь, пока его не было в комнате. Габриэль развернул её. «Возвращайся, и мы научим тебя исцелять. Мы никому не расскажем об убийстве». Едва прочитав записку, Габриэль огляделся. Когда они успели её подсунуть, откуда они всё знают?! Габриэль разорвал её на маленькие кусочки, разметал их по полу, вновь собрал в кучу и хотел даже съесть, но в последний момент передумал. Не-волшебник заперся в уборной, где было темно и безвременно. Душевая кабинка скрывала за шторой чудище из канализации, в купальне булькал водяной, плитка на полу была холодной и влажной. Габриэль обнимал колени. Капал кран. Громко, как колокол. Звук откликался от стен, наполнял эхом комнату. Кап. Кап… звук пульсировал в голове болью. Габриэлю казалось, что под дверью скребётся кот, мёртвый и злой. Габриэль представлял, какие у него острые клыки и когти, а морда испачкана той пузырящейся мерзкой жидкостью, и, стоит только открыть дверь, кот набросится и перегрызёт Габриэлю горло. — Уйди, я не нарочно, уйди, не трогай меня… — умолял он кота, а кот настойчиво царапал дверь. Габриэль зажимал уши, прятался между купелью и нужником, а потом уснул, и приснился ему лес. Тёмный-тёмный! Будто Габриэль идёт по тропе, а маленькие, пушистые, похожие на мышек (кто?), прячутся от него по кустам. Габриэль боится, ёжится, но идёт, и тропа выводит его на поляну, посреди которой растёт гигантское дерево с уродливым лицом на стволе. Трава вокруг жёлтая и безжизненная. Увидев Габриэля, дерево улыбается и отрыгивает дуплом ворону. Вслед за вороной из дупла на поляну выпрыгивает Ло. Он начинает расти и вырастает до гигантских размеров, а Габриэль стоит и не может сдвинуться с места. Кот хватает его зубами за шкирку и швыряет в дупло. Габриэль кричит, проваливаясь в бесконечную темноту, и просыпается от своего крика.***
Исчезновение Габриэля домашние заметили только на утро следующего дня. Тина и Хорькинс обыскали весь дом и не сразу догадались заглянуть в личную уборную Габриэля. Дверь, конечно же, была заперта. Они стучали, а Габриэлю чудилось, что, если сейчас он впустит кого-то из них, в уборную проникнет мёртвый кот и перегрызёт ему горло. — Он точно там? — Где ему ещё быть? — Он там живой? Тина ахнула и заколотила так сильно, что с потолка посыпалась штукатурка. — Гэбриэл Рэймонд Манриоль, немедленно открой, или твой отец… от твоих выходок его точно отправят в предсмертник! — с южным акцентом кричал Хорькинс. Дверь распахнулась. Вернее, сперва резко дёрнулась, ударив Хорькинса по лбу, а распахнулась секундой позже. Габриэль с удовольствием подметил, что расшиб Хорькинсу лоб. Охнув, тот попятился. — Оставь меня в покое, — тихо, но резко сказал Габриэль. Их с Хорькинсом взгляды встретились и сверкнули, как скрещённые шпаги. Хорькинс сдался первым и ушёл. Его стоны и причитания были слышны на весь дом. Убедив прислугу, что он побит и очень несчастен, Хорькинс спустился в погреб за вином. Тина робко стояла возле распахнутой двери. Габриэль держался за ручку и смотрел под ноги. Его длинные волосы неряшливо висели вдоль лица, влажные, свалянные в сосульки. Голос Тины прозвучал жалобно: — Я принесла поесть… — она потянула к нему руки, а когда он взглянул на неё, отпрянула. — Уйди, — сказал он тихо. — Ничего не говори. Просто уйди. Она неловко топталась на месте. — Не запирайся, ладно? Он не ответил. Больше они его не беспокоили. Тина зашла к нему ближе к ночи и обнаружила спящим в купели. Помогла встать и, сонного, проводила до кровати.***
Несколько дней Габриэль блуждал в сонном оцепенении и забывал есть. Еду, что приносила Тина, тайно выбрасывал. Потерял расчёску, и волосах появились колтуны. Спальня отца была клеткой, потерявшей птицу. Габриэль мог заходить туда, трогать вещи, сидеть за столом, переставлять фарфоровых уточек и лежать на кровати. Железные монстры — аппараты с дыхательными масками — напоминали о приближающейся неизбежности, и Габриэль добивал себя фантазиями о том, что когда-нибудь всё, что у него останется, это воспоминания; беззвучно рыдал в подушку, а потом смотрел на пятна на простыне, которые так и не отстирались. День и ночь поменялись местами. Габриэль просыпался с рассветом, а потом понимал, что это закат, и снова ложился спать. Однажды утром (на закате?) Габриэль услышал под окнами звон бубенцов. Он сполз с кровати и подошёл к окну, раздвинул шторы, и свет ударил в глаза. Габриэль ослеп и хотел уйти, но звон сделался громче. Габриэль увидел подъехавшую к их дому карету, похожую на те, в какие раньше запрягали коней. Она имела такую же форму, но на месте кучера была кабина водителя. Карета принадлежала храму, на это указывали её цвета: белый и золотой, — а так же изображение Двуликой на двери. Сердце Габриэля едва ли не остановилось. Солнечный день обрушился громовыми раскатами. Папа умер. Габриэль не почувствовал ни ужаса, ни облегчения. Он стоял и смотрел на карету, смотрел, как из неё выходит сама Тиоланта, и по мере того, как она приближалась к их дому, догадка не-волшебника укреплялась. О смерти родственника обычно сообщали служители храмов. Считалось, что они делают это деликатнее лекарей, и само их появление в чьём-то дворе связывали со скорбью. На памяти Габриэля Тиоланта сообщала о смертях всего дважды. Когда умер один настоятель главного храма и один из лекарей с мировым именем. Сейчас она пришла в дом Манриолей, чтобы сообщить о смерти самого известного в Тэо алхимика. Папа умер в лекарне. Не дожив два года до обещанных ему сорока. Один, не попрощавшись, в холодной палате, обставленной железными монстрами. Умер, не зная, что умирает. Или зная, что ещё хуже. Было ли ему страшно? Он смотрел в потолок или в окно? Или глаза его были закрыты? О чём он думал, может быть, спал? Был ли с ним рядом хоть кто-то?.. Габриэль ощутил, как сильно держится за подоконник, только когда почувствовал в пальцах боль. Он разжал руки и чуть не упал. Пол закачался, стены сдвинулись и поплыли. На первом этаже хлопнула дверь. Габриэль вышел в коридор и пошёл к лестнице. Тиоланта стояла в прихожей. Она была одета в длинные светлые одежды, а её голову покрывал капюшон. Тина и Хорькинс стояли к Габриэлю спиной. По дому безликими тенями ходила прислуга. «Слуг так много, — подумал Габриэль, — а папа знал всех по именам. То есть, знает». Жрица была похожа на мраморное изваяние, она говорила, и выражение её лица оставалось непроницаемым, холодным, и, сколько Габриэль ни приглядывался, он не мог отыскать… чего? Участия в скорби? С таким же выражением жрица стояла в храме, когда пелись молитвы, с таким же лицом слушала мольбы Габриэля об исцелении его отца и давала отказ. Габриэль читал по губам: «Умер ночью… ничего не могли сделать», банальное до тошноты, и вдруг понял, что, если она немедленно не уйдёт, он сам вытолкает её за дверь, и не важно, какие будут последствия. Словно услышав отчаянный крик его мыслей, жрица подняла голову, и, увидев Габриэля на верху лестницы, улыбнулась. Лицо её просветлело. Она жестом отстранила Хорькинса и пошла к Габриэлю. Чем ближе она подходила, тем сильнее Габриэлю хотелось уйти или столкнуть её с лестницы — всё, что угодно, чтобы не слышать обязательных соболезнующих речей. Но он не мог сдвинуться с места, как в том сне. Он не чувствовал ног, но и не падал, приклеился к полу, и сердце тянуло вниз. Она встала напротив, губы её шевелились — она говорила. Всё по правилам: выразила соболезнования, сказала, что очень любила Раймона, кажется, что-то добавила про похороны и, наверное, предложила помощь. Почему «кажется»? Почему «наверное»? Габриэль пытался сосредоточиться на словах, но не мог их понять, хотя был уверен, что Тиоланта говорила о похоронах. «Габриэль», — отчётливо произнесли её губы. Жрица обеспокоено вгляделась в его лицо и замолчала. — Приветствую вас, госпожа, — опомнился не-волшебник и поклонился. Обратил внимание на неё сандалии. Зашнурованные, с деревянной подошвой. Такую простую дешёвую обувь Габриэль давно ни на ком не видел. — Он просил передать, что получил все твои гостинцы и скоро вернётся домой, — сказала жрица. Габриэль выпрямился. — Кто? — Тот, кого ты называешь отцом, — сказала она. — Со дня на день он будет дома. — Он жив? Лицо жрицы омрачилось. Она поняла, о чём мог подумать юноша, и взяла его за руки. Этот интимный жест — прикосновение ладонь-к-ладони, — жрецам разрешался. Считалось, что жрец — это отец и мать, старший брат и старшая сестра, возлюбленный или друг, тот, кого не нужно стесняться и кому можно доверить ладонь. — Проводи меня, где мы можем поговорить. Наедине. Она строго посмотрела куда-то вниз, и, проследив за её взглядом, Габриэль увидел поднимающегося по лестнице Хорькинса. Он подслушивал, а потом притворился, что это не так. Габриэль пригласил Тиоланту к себе и запер дверь. В его сумеречной и пропахшей травами спальне Тиоланта выглядела как божество. Она была молодой, но не юной, лицо выглядело зрело, но кожа не имела морщин. Её чёрные с матовым отливом волосы, похожие на тучное ночное небо, покрывал простой, не расшитый ничем, капюшон, а белое платье струилось прямыми строгими складками. Ясные, небесной голубизны глаза выглядели несоразмерно большими, а бледная кожа вовсе казалась фарфоровой, такой же холодной и чистой, как у самого Габриэля. Наверное, её лицо тоже не согревало солнце. Наверное, к нему был благосклонен серебряный лунный свет. Она стояла, как забытое воспоминание, домашнее и родное, а её взгляд теплился материнской любовью. Габриэль не помнил, какой была его мама. Папа говорил, что Диана умерла, когда Габриэль был младенцем. Габриэль видел её портрет, видел, как она кружится в свадебном наряде с папой. Габриэль не помнил её лица. Не мог вообразить её живой и не представлял ни одну женщину в роли матери. Даже милую Тину. «Мама» была мифическим существом из легенд, кем-то, кто не может существовать в реальности. Находясь в такой удивительной близости, Тиоланта неожиданно вызвала странные, доселе незнакомые чувства, и укрепила их, когда обратилась к Габриэлю домашним, будничным голосом, который Габриэль от неё прежде не слышал: — У тебя всегда так темно? Не этот голос он слышал на службах в храме, но его тон показался Габриэлю знакомым. Он раздвинул шторы. Солнечный свет обнажил пыль: на полках, на подоконнике, на столе. Её присутствие удручало, и чем толще становился слой пыли, тем сильнее росло бессилие. Когда Габриэль смотрел на пыльные полки, ему хотелось плакать и спать. — Чем я заслужил ваш визит? Он смотрел на неё, а странное чувство росло и крепло. — Тот, кого ты зовёшь отцом, просил, чтобы я поговорила с тобой. Тебе скоро шестнадцать, и ты знаешь, что это значит. — Изгнание. Последнее время все только об этом и говорят. — Когда я увидела тебя впервые, я сразу поняла, кто ты, — её взгляд сосредоточился на дальней точке позади Габриэля, а голос доносился как из омута памяти. — Хорькинс принёс тебя в храм, ты был совсем крохой… но я сразу тебя узнала. Манриольские черты трудно не узнать. Я узнала тебя ещё до того, как увидела герб на твоей пелёнке. Габриэль поморщился, вспомнив, что Хорькинс не только друг его отца, но ещё крёстный Габриэля. От этой мысли сделалось паршиво. Будь Габриэль старше, он бы ни за что не допустил, чтобы Хорькинс стал его крёстным. Этот капризный южанин, завистливый пьющий лжесловец, наверняка тайно ненавидевший Габриэля и всю его семью. Габриэль очнулся от того, что Тиоланта гладит его по щеке. Её пальцы были прохладными. Габриэль хотел отстранить её руку и открыл рот, чтобы вежливо попросить не трогать его, но заглянул ей в лицо, и перед его мысленным взором вдруг разгорелся огонь, а лицо Тиоланты исказилось ужасом. Её светлые глаза на испачканном сажей лице казались ещё прозрачнее, жрица смотрела сквозь слёзы, но не на Габриэля, а куда-то поверх него. Она резко прижала Габриэля к груди, запахло пеплом и едва уловимо — ритуальными курениями. — Я не поз…лю …ить мо… …на! — это был её крик. Он прозвучал неразборчиво, но так близко, словно на самом деле. Что, что она прокричала? — Всё нормально? Очнувшись от воспоминаний, Габриэль заморгал. Отблески огня ещё танцевали в комнате, становясь всё тусклее, пока совсем не исчезли. — Я прослушал, что вы сказали. Не могли бы вы повторить? — Я была в плену в Чёрной Кобре, — повторила жрица. Меж бровей и на лбу появились морщинки, и в этот момент Габриэль подумал, что Тиоланта намного старше его отца и даже дедушки. Светлые маги, равно как и тёмные, старятся очень медленно. — Мало кто знает, но за эти три года я видела многие ужасы этого мрачного места. Знаешь, кто меня спас? Раймон. И его армия. Рай лично выводил меня из подземелья. — И после этого вы не можете его исцелить?! Гнев пришлось изобразить, потому что последние несколько дней Габриэль почти не испытывал чувств. Им владело бесчувствие, тянуло в спасительный сон, в покойную темноту, откуда не хотелось возвращаться. Просыпаясь, Габриэль старался снова скорее заснуть и считал дни, ожидая возвращение отца из лекарни. Тиоланта покачала головой. — На нём тяжкий грех. Ни я, ни кто другой не может его исцелить. Я пыталась помочь несколько раз, но не смогла даже замедлить его болезнь. Я не желаю ему зла, Габриэль. Я не вправе помочь ему, ибо сама Двуликая не даёт мне этого сделать. Они долго молчали. Габриэль догадывался, какое количество тёмных магов умерло от изобретения Раймона. — Ты очень похож на отца, — ворвался в его размышления голос верховной жрицы. — И я не хочу, чтобы ты повторял его ошибки. — Я хочу спасти его. — Ценой чего? Габриэлю представился мёртвый кот. Его судороги и последний укус. Он испугался, что Тиоланта знает. Но она не знала и не могла знать. — Я могу поинтересоваться, думал ли ты о том, чтобы уйти в Кобру? — вдруг спросила она и вгляделась в его лицо, дабы заметить, если не-волшебник захочет солгать. Но лицо Габриэля осталось непроницаемым. — Вы достаточно умны, чтобы не спрашивать о таком отчаявшегося изгнанника, — он мысленно усмехнулся, подумав, что никто на его месте не сознался бы в этом верховной жрице. Тиоланта выждала паузу и кивнула. — Единственное, чем ты можешь помочь Раймону, это не огорчать его. Она попрощалась. Габриэль не хотел отпускать её. Это новое чувство и разыгравшееся воображение открыли в подсознании не-волшебника особый проход, который был тёмен и имел много тайн. Но Габриэль ничего не сделал, и Тиоланта ушла.***
Он был создан для какого-то другого мира, но точно не для этого. Он умел летать и находить счастье в дешёвом мороженом с шоколадной крошкой. Как кинжал, резок, а когда улыбался, сверкал острым лезвием. То, что у него ветер в голове, говорили только при первом знакомстве, а потом влюблялись, путая его любезность с желанием подружиться, и звали на семейные ужины. Он знал слуг и коллег по именам, умел слушать и сопереживать, всегда поддерживал зрительный контакт и, общаясь, тактично дотрагивался до собеседника, если считал, что он не против прикосновений. Он участвовал в жизни каждого, но почти не рассказывал о себе, и, когда речь заходила о нём, старался переключить разговор на что-то другое. Он был костром, который манил к себе мотыльков. Костёр горел под невидимым куполом, мотыльки ютились вокруг, ощущая свет и тепло, но не могли приблизиться настолько, чтобы в полной мере ощутить жар. Иногда казалось, что в нём живут два человека: Первого звали Раймоном, и именно он был тем самым «костром». Раймон вплетал в косу алую ленточку, грыз карамельки и угощал ими всех вокруг. Он катался по замерзшим лужам, паясничал и коллекционировал дешёвых фарфоровых уточек из киосков. Рэймондом (так его имя звучало официально) он был только на работе. Рэймонд был эксцентричен, упрям и резок. Он притягивал к себе взгляды, одеваясь весьма неброско: в тёмное платье и серый плащ. Он прятал блеск глаз за стальным холодом тонких очков. Он поднимался по высоким ступенями столичной лаборатории, носившей его фамилию, ровно держа спину и голову. Те, кто впервые видел его в кресле президента лиги, задавались вопросом: кто этот болезненный молодой мужчина и где всем известный алхимик, гроза тёмных магов? Раймон гостеприимно встречал коллег, наливал им чай и предлагал сладости. Рэймонд стрелял глазами, определял качество зелий по запаху и обрывал доклады на полуслове: — Перепроверьте седьмой параграф. Спасибо. — Да вы же не слушали, сэр Манриоль! Возмущение, взмах руками — привычная реакция, когда ребёнок смеет указывать взрослому. Ведь для них, семидесятилетних профессоров, не ровня этот выскочка с карамелькам. Рэймонд расслабленно сидел в кресле и остро смотрел поверх узких очков. — Вы предоставили расчёт без учёта допустимых погрешностей, поэтому от вашего зелья воняет скунсом. Будьте внимательнее. Он легко вгонял людей в краску, будь то на закрытом собрании или в прямом эфире. Когда он был прав, коллеги не могли его переспорить. Рэймонд яростно и коряво писал смываемыми чернилами на доске, громко объяснял принципы взаимодействия формул, а уже через секунду — Раймон — беззаботно поигрывал косицей и шутил по поводу тишины в зале. Безобидный кашляющий алхимик. А может, злой гений под маской невинности? Не будь это алой ленты в косице, не будь обаятельной улыбки и шуток в прямом эфире — что, если без всего этого Рэймонда сочли бы слишком опасным? За его спиной ходило множество слухов. Люди шутили о существовании его двойника, а в сети до сумасшествия развивали невероятнейшие теории. К нему подходили на улице, чтобы сделать портрет на память, и дарили плюшевые игрушки. Поклонники никогда не общались с Рэймондом. Был только Раймон, который доверчиво заглядывал людям в глаза и угощал всех вокруг карамельками.***
Вернувшись после лекарни домой, Раймон искал сына. Как обычно — сначала к нему. Габриэля никто не видел, Тина плакала о коте, Хорькинс опустошал винный погреб, слуги не помнили, когда видели Габриэля в последний раз. Тина, увидев в руках Раймона рабочий портфель, отхлестала его полотенцем. — Да как ты посмел! после лекарни! да на работу! Он утешил её, затем зашёл в свою комнату. Сквозь шторы свет едва проникал, создавая тёплую, но печальную атмосферу. За мебелью прятались железные монстры, накрытые белыми простынями. Раймон улыбнулся коллекции из четырнадцати уточек и вынул из кармана пятнадцатую, поставил рядом и легонько щёлкнул её по клюву. Обернулся и испуганно выругался, увидев Габриэля, что сидел на его кровати среди подаренных поклонниками игрушек. Испугался, не то не ожидая его увидеть, не то от его внешнего вида: кончик носа — красный, глаза воспалённые, волосы — секущимися прядями, острыми, как клинки. — Весь нечёсаный, что же такое… ты не болен? Раймон принялся распутывать его колтуны, а потом схватился за ножницы. Пришлось взобраться на кровать с ногами, усесться сзади, чтобы было удобнее. Габриэль тихо помотал головой. От родительских рук не пахло ни лекарствами, ни лабораторией, ни мылом, что было странно. Слушая его тихий голос, Габриэль смотрел в пустоту. — У Тины кот умер, — сказал Габриэль тихо. — Похоронили в лесу. — Мне жаль… он прожил долгую и счастливую жизнь. Нам стоит радоваться, что он был с нами и иногда гадил в мои парадные туфли. Светлой радуги, Ло… Прикосновения к волосам были аккуратны и незаметны. — А Новелу форточку разбили. Знаешь? — Да ладно! У него ж пять псин. На всех чужих бросаются! Может, через забор что-то кинули?.. Он ничего не говорил… Давно разбили, не знаешь? Габриэль шмыгнул носом и не ответил. Новел ничего не сказал. Почему? Из уважения к Раймону? Жалея его, что ему и так достался самый отвратительный в мире сын? Раймон притих, насторожился, и ножницы перестали щёлкать. Он отложил их на тумбочку и опрокинул сына на себя. Габриэль упал, как тряпичная кукла. И хуже всего, уже не смог (не захотел?) отстраниться. А сделать это было необходимо, ведь иначе отец заметит то, что его расстроит. — Ты что, плачешь, дитя? — голос был осторожен, вкрадчив. Рука скользнула по лбу и замерла там, где начинались волосы. Заметил. Нужно было уйти. Спрятаться. Не попадаться ему на глаза. Хотя бы какое-то время. — Я расшиб Хорькинсу лоб. Не-волшебник смотрел на штору, как она то надувается, то спадает, ослабевает и тихо-тихо колышется. Слёзы блестели, как капли росы, и не торопились скатиться. — Дверью? Конечно, Хорькинс едва ли не с порога нажаловался. Габриэль увернулся, когда отец погладил его по голове. Не это он заслужил. — Я специально. Я хотел, — он зажмурился. Слеза скатилась по щеке и обожгла ухо. — Мне так жаль… — Знаю. — …что не ударил сильнее! И форточка… — Кот и форточка, — эхом повторил Раймон и вздохнул. — Я не злюсь на тебя. Змей прятался в одеялах, но кончик хвоста оплетал ногу хозяина. Габриэль незаметно нарисовал руну и увидел болезнь отца. Увидел язвы, которые описывались в книге, но не осмелился к ним прикоснуться. — Вдребезги, — прошептал он. — В кровь… Змей вынырнул из его штанины и спрятался под кроватью. Видение покинуло разум, Габриэль обмяк в родительских объятьях, точно потерял сознание, на самом деле лишь обессилел. Они сидели на кровати, окно было приоткрыто, и ветер трепал полупрозрачную занавеску. Раймон был костром, который манил к себе мотыльков. Костёр горел под невидимым куполом, мотыльки ютились вокруг, но этот купол существовал для чужих. Габриэль был достаточно близко, чтобы огонь опалял его крылышки. Только он видел, что в костре дров почти не осталось, и Раймон отдаёт последние крохи себя, чтобы согревать тех, кто рядом. — Ты был прав, — очень тихо говорил Раймон, вопреки наказанию гладя Габриэля по волосам. — Мы будем проводить больше времени вместе, обещаю. Съездим за город. На природу. Я свалю всю работу на Хорькинса, то-то он будет рад! А мы будем варить уху на костре, купаться… и дедушка давно хотел нас увидеть. Мы оба немного отвлечёмся от двери, от кота и от форточки. Поедем хоть завтра. Хочешь? Габриэль закивал. Ему вдруг до отчаяния захотелось снова попытаться рассказать о змее, о том, что с ним Габриэль может владеть волшебством и теперь хочет пойти в Чёрную Кобру, чтобы научиться целительству. Но он знал, что отца это расстроит. И ничего не сказал.
